Самое настоящее проклятие

      Первым их, выстроившихся, словно перед сценой, на узкой тянущейся вдоль Озера тропинке, заметил Джеймс. Канареечные шарфы на фоне черных мантий. Рыжевато-жёлтые волосы Хамфри, взлохмаченные ветром. Одним словом, пуффендуйцы. Ударив шваб... клюшкой по льду, Сохатый ухмыльнулся и без колебаний двинулся к берегу. То ли чтобы послать новоявленных «зрителей» куда подальше, то ли чтобы с ними поболтать. Как выяснилось через несколько секунд — он выбрал второе.       — Что? А, да, конечно! — донёсся до меня его звонкий, полный энтузиазма голос. — Среди вас, наверное, есть парочка магглорождённых, которые... Ему что-то ответили. Кто-то из пуффендуйцев вопросительно указал на превращённые в коньки ботинки... Слово за слово — и вот уже подозванный нетерпеливым жестом Питер протягивает Хамфри (который «когда-то тоже пробовал») собственный «шедевр» трансфигурации. С неловкостью, надо сказать, протягивает. И, сворачивая шею, смотрит на Сохатого с выражением: «Передумай, пожалуйста...».       — Лучше возьми мою! — торопливо вмешался Римус, махнул рукой в сторону пирса и заявил, глядя прямо в глаза Хамфри: — Да с не привычки что-то совсем запыхался. Так что смело можешь играть за меня, а я, знаете ли... — он чуть повернулся в сторону Джеймса и Питера, — ...посижу немного. Отдохну, отдышусь. Я даже отвлёкся от бедра, которым приложился об одну из деревянных свай. Перестал рассеянно потирать место удара и смерил Римуса пристальным взглядом: что-то не выглядит он сильно «запыхавшимся». Разве что раскраснелся, как, впрочем, и все мы... Наверное, здесь стоит пояснить: я вовсе не уверен что то, чем мы занимались, было похоже на ту игру, о которой рассказывал Римус. Двое на двое, падая, ругаясь и используя «клюшвабры» почти исключительно как орудие против соперников, мы гоняли друг друга шайбу по свободному от снега пятачку льда. Играли черной штуковиной в «собачку» или пытались зашвырнуть её между толстых обледенелых свай, поддерживающих пирс — в единственные, так называемые, «ворота». Мазали, конечно, порядочно, особенно в начале (если вы когда-нибудь пробовали, стоя на пятидюймовых каблуках, орудовать палочками для еды, не будучи при этом ни девушкой, ни азиатом, то поймёте меня... Не спрашивайте). С каждой минутой становилось всё жарче: волосы липли ко лбу, воротник — к шее. И даже если я и слышал порой под собой намёк на хруст... то не обращал на него внимания. Нахер. Так мы развлекались около четверти часа — пока нашими возгласами, визгом льда под наколдованными лезвиями и стуком дерева о дерево (или о чью-нибудь подвернувшуюся спину или задницу), собственно, не заинтересовались... Опустив и спрятав за спину свою клюшвабру, Хвост с горячей благодарностью посмотрел на Лунатика (думаю, если между ними и оставались какие-то обиды — в этот момент все они были забыты). Сохатый на это самоуправство равнодушно пожал плечами, подмигнул мне, не участвовавшему в общем разговоре... затем поторопил Хамфри с «переобуванием» и сам мгновенно сорвался с места. По всей видимости, сегодня Джеймс и пяти минут не мог выдержать без суеты, крика и размахивания руками — словно какой-то самоубийца подсыпал ему в одежду и обувь перечный порошок, ей-Мерлин! А ещё, — закинув клюшвабру на плечо, подумал я, — в отличие от... гм, некоторых других представителей нашей «хоккейной лиги», он и не собирался подкалывать Хвоста и не вкладывал свои слова или поступки двойного смысла — просто не сообразил, что тому, возможно, будет обидно оказаться «удалённым с поля». Не желая в наблюдениях за мельтешащим Джеймсом зарабатывать себе тошноту, я снова скосил глаза в сторону пуффендуйцев. Вот так и заполучил нового напарника, пальцем для этого не пошевелив. Весьма, кстати, любопытного напарника. Мы уже немного отъехали от берега, когда я не удержался — состроил вполне себе сочувственное, как мне думается, лицо и спросил:       — Ну и как там вчера ваша с Гиллом небольшая перепалка?       — А? А-а. Ну, да, ты же был тогда поблизости, — Хамфри почесал в затылке и, неловко усмехнувшись, принялся рассказывать о том, что кто-то кинул в Гилла мокрицей, а раз он, Хамфри, стоял не так уж далеко, то...       — Это я знаю, — нетерпеливо прервал его я. — В итоге, чем всё закончилось? Ну? — встретившись со слегка растерянным взглядом пуффендуйца, я сначала спустил клюшвабру с плеча, сделал пробный удар и после пояснил: — Согласись, если б вы достали волшебные палочки — это несколько оживило бы тоскливый урок. Достаточно, чтобы обосновать своё «невинное» любопытство? Убеждён: драка развеивает скуку почти в любой ситуации.       — А фунт мокриц, наверное, стоит как с полсотни расклеенных объявлений... — пробормотал Хамфри, на мгновение задумавшись, затем пожал плечами. — Увы, я мог только посочувствовать Нейтану, и поскольку это был точно не я... Продолжения так и не прозвучало. Зато как-то особенно яростно скрипнул лёд под трансфигурированными — по подобию нашей обуви — ботинками Хамфри. Он резко остановился: глаза — что твои два галлеона, рот приоткрыт. Видимо, всё же недостаточно для того, кто сам только что сказал, что на расстоянии омерзительного броска мокрицей находился и я тоже... Я рассмеялся. Не без лёгкого смущения, честное слово!       — Ладно, проехали, — ткнул клюшваброй ему в ноги и весело заметил: — и правда, неплохо держишься! Пожалуй, он мне нравился, этот пуффендуец. Здо́рово меня развлекал, то и дело подозрительно зыркая исподлобья, однако на прямые расспросы — не решаясь. Доказать-то мою причастность он никак не мог. Да и про «неплохо держишься» я вовсе не соврал. Не хуже Римуса. Особенно когда перестал наконец думать о случившемся вчера на УЗМС. И о том, что играет против, мать его, Джеймса Поттера.       — Так уж и быть, Бродяга! Ваша взяла! — неохотно признал Сохатый, когда Хамфри после очередной короткой, но жаркой схватки локтями, плечами и клюшвабрами выцарапал у него шайбу, отпассовал мне сильным ударом, а я, не будь дураком, запустил её Питеру точно между ног, и, забывшись, воскликнул: «Десять очков!». Если б это и вправду был бы квиддич, то, хищно раздувая ноздри, я уже чувствовал бы пьянящий аромат близкой победы. Проявивший удивительное миролюбие Джеймс — до этого всё скрипел зубами и страшно ругался — молча оглядывал картину своего разгрома, упёршись ладонями в колени. Переведя дух, он, однако, резко выпрямился, сунул клюшвабру Хвосту (Питер поспешно подхватил её) и стрелой ринулся за Хамфри. Тот, напротив, скользил не торопясь. И слегка улыбался мне как не самому худшему напарнику... Выражение ли моего лица подсказало ему, или до его ушей донёсся звук разрезающих лёд лезвий — но Хамфри внезапно обернулся. Думаю, в Хогвартсе найдётся не так уж много людей, которые, увидев Джеймса, несущегося к ним на всех парах (причём, с пустыми — пока что — руками), не поменялись бы, мягко говоря, в лице. Вот и Хамфри обосрался занервничал. Вдруг запнувшись о воздух — куда только девалась вся та сноровка, которую он демонстрировал каких-то четверть минуты назад! — со стуком выронил свою-Римуса клюшвабру. Хотя... как знать. Возможно, это был, наоборот, весьма предусмотрительный ход с его стороны? Освободить руки в преддверии магической драки. Джеймс затормозил так же неожиданно, как и стартанул, оставив на льду глубокие царапины.       — Как неловко... — еле слышно пробормотал он, кажется, не собираясь вытаскивать волшебную палочку и разбавлять маггловский вид спорта щепоткой недружелюбной магии. Вместо этого — поддел упавшее древко носком конька и посмотрел на Хамфри чуть ли не сияющими глазами. — Слушай, Пэдди! Я одного понять не могу, почему ты ещё не в команде по квиддичу? Я бы дорого дал чтоб увидеть тебя в воздухе! Хамфри покраснел. Я понял это по его вспыхнувшим ушам — сам пуффендуец присел на корточки, чтобы поднять клюшку. Вставал медленно, как-то деревянно. Ещё пару секунд тянул низзла за яйца и в итоге пробубнил, не глядя Сохатому в глаза:       — Может быть. Не знаю. Времени чаще всего не хватает. Быстро оглядевшись, он с явным облегчением всучил клюшвабру Хвосту... Только подъехавший Хвост — что ему, бедолаге, оставалось! — подхватил и её, едва не распластавшись на льду. ...и (пока Джеймс не назадавал ещё вопросов) торопливо распрощался с нами. Будто какое-то срочное дело внезапно напомнило Хамфри о себе. Или — я испытывал желание скептично сложить руки на груди — будто у него вдруг прихватило живот. Слышал, такое случается, если... перенервничать. Руки у меня были заняты, поэтому я осуждающе поцокал языком и покачал головой.       — Мне кажется или ты его обидел? — глядя удирающему пуффендуйцу вслед, протянул Римус, слезший с пирса, где «отдыхал» и откуда слышал последний обмен репликами.       — Чем?! Сохатый стремительно повернулся к нему и выпучил глаза. Лунатик развел руками, забрал у подставки для хоккейного инвентаря Хвоста свою клюшвабру и фыркнул:       — А я знаю? Чем-то.

***

      — ...что амулеты — довольно интересная тема, только и всего, — разобрал я конец негромкой фразы Римуса. После ухода Хамфри хоккей — его отдалённое подобие — определённо потерял в накале. Поэтому не было ничего странного в том, что я видел: Римус и Питер вместо того, чтобы бороться за право достать шайбу из сугроба и колошматить друг друга своими клюшвабрами что есть мочи, опёрлись на них и чешут себе языками.       — Полностью согласен с тобой Лунатик! — громко вклинился я в разговор, в небольшом фонтанчике ледяной крошки останавливаясь аккурат между ними. Пристроил свободную руку Римусу на загривок. — Так почему бы нам не сходить вместе как-нибудь — я имею в виду туда, куда ты сбежал от нас вчера? Римус повернул голову и пару секунд с непонятным выражением на лице всматривался в меня.       — Почему бы и нет... Конечно. И я не сбежал, просто... не навязываю свои увлечения другим, — наконец ответил он, как будто немного уклончиво. — Большинству они кажутся скучными, знаешь ли. Я опустил глаза на «навязанную» клюшвабру в своей руке — если бы существовали соревнования по неуместной скромности, угадайте, кто забрал бы все призы? Никому бы и шанса не оставил! — потом, чуть подвинувшись, сунулся в сугроб и выковырял из снега позабытую всеми шайбу. Ненавязчиво отпихнул чёрную штуковину с уже довольно заметной надписью «колдовакса» Питеру (с возвращением на лёд Римуса мы поменялись парами — чтобы проигрывающий Джеймс не сломал, в конце концов, о колено свою клюшку внести какое-то разнообразие в игру)       — Ну, так что?       — Что?       — Ты так и не сказал, что это за лавка такая...       — Постой! — прервал меня уставившийся куда-то мне за спину Лунатик. Даже ладонь вскинул. — Кажется, там Северус, нет?       — Где? Я быстро обернулся, совсем забыв, что стою на неудобных, норовящих разъехаться в разные стороны коньках — чудом удержался на ногах. И с неудовольствием услышал сдавленный смешок Лунатика: прошу прощения, гигантский кальмар и все прочие обитатели Чёрного Озера... боюсь это не тот лёд, который я хотел бы растопить своими поцелуями. Вернув себе физическое равновесие, я действительно разглядел нескольких слизеринцев идущих по той же тропинке, по которой недавно прогуливались «барсуки». Сердце ёкнуло, затрепетало в предвкушении, как их раздуваемые ветром шарфы. Вот только...       — Кажется... я поторопился с выводами, — сконфуженно пробормотал Римус. Сзади тихо зашуршала мантия, и я почувствовал утешающее похлопывание по плечу. Оно, короткое и неуверенное, честно сказать, не было лишним: я-то уже успел в красках представить себе, как подкатываю к Северусу (гм, в обоих смыслах) с предложением присоединиться к нам. Что за разочарование! Я закусил губу. Впрочем, вскоре снова скользнув глазами по слизеринцам, хмыкнул и вслепую пихнул Римуса концом клюшвабры: у одного парня с зелёным шарфом на шее и правда имелась некая схожесть с моим замечательным саркастичным придурком...       — Намекаешь на мою слабость к... солидным размерам, Лунатик?       ...в отличительных, так сказать, деталях внешности.       — Чего? — растерялся Римус, не предпринимая других попыток выразить сочувствие и на всякий случай отступая на пару шагов. — Не понимаю, о чём ты...       — «Чего» — это подходящий вопрос, — я максимально серьёзно кивнул, но тут же ухмыльнулся и бросил через плечо: — Мерлинова борода, Лунатик, не красней! Я имею в виду размеры носа, конечно. Покрепче перехватил клюшвабру, пытаясь не выглядеть слишком расстроенным. Ну, мне хотя бы не пришло в голову вообразить Северуса на льду, попросту не успел представить... Как вместо светлых волос Хамфри улавливал бы боковым зрением смоляную шевелюру, ободряюще стискивал плечо напарника, мимолётно касался спины, поддерживал... А может, наоборот — сталкивался бы с ним в свирепой борьбе, сквозь ткань ощущая напряжение мышц, тепло вспотевшего тела. Щекой чувствовал бы горячее дыхание — точно невидимое, но остро наточенное лезвие, скользящее по коже. Близко-близко. Словно и не по лицу вовсе — сразу, сквозь мантию, по чле... сердцу. По сердцу, я хотел сказать.       ...или задуматься, кто бы на этот раз отправился «на скамейку штрафников» — Хвост или Лунатик: вне всяких сомнений, если б среди этих «змей» в самом деле присутствовал Снейп, то после своего предложения я был бы послан в жопу. Целиком. И не в какую-то конкретную, увы. Лунатик где-то за спиной прочистил горло и вновь подал голос:       — Извини, Сириус, я не хотел... Я просто...       — Эй, может, хватит болтать с соперниками?! Гони сюда! — внезапно напомнил о себе Джеймс и, перебив Римуса, демонстративно замахал свободной рукой. — Я здесь, Лунатик, видишь?! Надо же, возмущённый какой! А между тем, что-то мне подсказывало: Сохатый не терпение проявлял, давая нам наговориться — а снова, как и в первый раз, отвлёкся на «зрителей». Даром, что с этой партией зевак он и не подумал бы пообщаться поближе. Разве что посредством волшебных палочек.       — ...обознался! Всего лишь обознался! — закончил Лунатик с натянутым смехом и повторил, поспешно отдаляясь: — Извини, да? В голове мелькнула какая-то мысль. Или воспоминание, как будто... Я нахмурился, потёр лоб, пытаясь уловить то, о чём только что подумал или вспомнил. Убрал со лба щекотную прядь, растерянно взглянул на Римуса. А через мгновение расхохотался и рванул за ним с воплем:       — Ты! Хитрожопый! — затем — Питеру, проспавшему момент, когда Римус, попятившись в сторону Джеймса, элегантно свистнул у него шайбу: — А ты каких сов считаешь, Хвост?!

***

      Слизеринцы остановились у деревьев, под которыми в тёплое время года приятно было посидеть — между корней, на траве, прислонившись спиной к шершавому стволу. Довольно далеко от нас, но, насколько я смог разглядеть, занялись они тем же самым, чем озаботились и мы, когда только пришли к озеру. Вообще-то говоря, народ прибывал с каждой минутой. Легко догадаться: наступило время перерыва. Это значит, что нам четверым следовало бы вернуться в замок, чтобы в последний раз в этом году сесть за парты. Ясное дело, мы не спешили. Джеймс устроился прямо на ледяных досках пирса. Вместо того, чтобы обратной трансфигурацией немедленно придать своим ботинкам надлежащий вид, чуть поёрзал разгорячённой ещё задницей, рассеянно заболтал ногами, а потом, отбросив клюшвабру в сторону, и вовсе принялся катать в ладонях комок липкого снега. Подъехав ближе, я решил: вряд ли он сильно жалеет, что уступил озерный лёд тем слизеринцам да ещё компании разношёрстных младшекурсников, по беспечным голосам и сияющим лицам которых было понятно: для них каникулы уже начались. Дело не в том, что Римус в своей непомерной скромности якобы оказался прав, и Джеймс нашёл эту маггловскую игру с клюшками скучной... Но даже принимая во внимание, что на льду Сохатый чувствовал себя не так замечательно, как с метлой между ног — сегодня он, очевидно, был не в настроении. И не в форме. Пожалуй, вне зависимости кто катался с ним в паре: умница-Римус или простофиля-Питер. Теперь же, опустив глаза и бросив, в конце концов, разводить шум и бестолково суетиться — Сохатый выглядел почти... почти угрюмым. Причину я знал, конечно.       — Эй, Эванс, чем таким интересным ты завтракаешь? Я тоже хочу!       — Префекты! Префекты! Эванс, мне срочно нужна твоя помощь как префекта... А, ничего, Римус, я пошутил.       — Эй, Эванс! А твои родители случайно не драконы?       — Эванс...       — Эй, Эванс... А ты знаешь, я всё это время врал? Ты не так уж красива — у тебя есть этот... эта... эти самые... как их, ужасные... ну, ты поняла!       — Эй...       — Зуб даю, всё ещё обтекаешь из-за её великолепной актёрской игры — негромко произнёс я, затормозив и упёршись в пирс локтями. Заглянул Джеймсу в лицо, затем передразнил одну из его последних попыток привлечь внимание рыжей воображалы: — «Эй, Эванс, у тебя козявка в носу!» Подумал: насмехаться над отчаяньем друга, который был согласен даже на выволочку от своей ненаглядной — не очень-то по-товарищески выглядит. Римус (к Джеймсу он подъехал с другой стороны и на пару мгновений раньше меня), которому, видать, в голову пришли те же мысли, насмешливо хмыкнул.       — Ну, тебе-то, конечно, повезло больше, Сириус...       — А? Повезло? — переспросил Хвост, выныривая из-за спины Лунатика (теперь мы все четверо тесным кругом столпились недалеко от берега). — Ты это о чём? Я с беззвучным стоном закатил глаза, но не успел убедительно попросить Питера не понижать уровень интеллекта всей школы до уровня садовых гномов!       — Сложно, на самом деле, сказать, кому повезло больше — смотря что считать за удачу... Если я не ошибаюсь, Лили делала вид, что Джеймса не существует, тогда как Северуса на завтраке вообще не было. — безмятежно пояснил Римус, забирая у Питера клюшвабру (уже больше — просто швабру) и добавляя её к своей, моей и Джеймса, валяющихся на обледенелых досках, словно хворост для костра.       — Не было, — с лёгким раздражением подтвердил я. — А ещё для префекта ты удивительно много интересуешься чужими отношениями. И в этом я точно не ошибаюсь.       — Скажешь тоже... — буркнул Лунатик, потёр лицо. — Да я внимательный, и только! Ну и.... В конце концов, хоть у кого-то из нас глаза должны оставаться... открытыми, согласись? На последних словах Римуса Джеймс повернулся к нему, кажется, засопел, но ничего не сказал. Примерно с полминуты я и этот... очень внимательный префектский «соглядатай» боролись взглядами, потом рукой я потянулся через разделявшие нас колени Сохатого и примирительно хлопнул Римуса по плечу.       — Наслаждайся своей внимательностью, пока тоже не втрескался в кого-нибудь по уши... — убрав руку, я одним движением вскарабкался на пирс, уселся рядом с Джеймсом, и, улыбнувшись, закончил: — ...длинные вервольфьи уши. Девушки из журналов и героини твоих ночных фантазий — не в счёт! Ухмылка, подозреваю, вышла несколько шальной. Возможно, я даже немного покраснел, когда заявил вот так, мимоходом: «Да, я один из тех, кто втрескался по самое не балуй». Но это ничего, не страшно — уж не для того, кто каких-то три дня назад едва не чокнулся, во всей красе и щемящей беспомощности признавая то же самое перед друзьями... Перед Джеймсом. Сделав круг почёта над площадкой астрономической башни, чей пол был усеян поблескивавшими в темноте осколками стекла, мои мысли, однако, вернулись к Северусу. Закружились вокруг этой благодатной темы для размышлений, как осы над медовым пирогом, настойчиво и жадно: мало того, что он, зараза эдакая, завтрак пропустил, так ещё вчера с ужина как-то уж очень быстро слинял — только мантия в дверях промелькнула — спорю на что угодно, не успев поесть по-человечески. Так что в пору снова заворачивать в плотный пергамент пару сэндвичей да пожирнее. Или идти донимать Эванс, слёзно давя на обязательства дружбы: не только для того, чтоб Снейп чаще высовывал нос из гостиной, но и чтоб при этом — регулярно доходил до Большого Зала... Нет, куда он так резво намылился мне тоже было любопытно, конечно. Особенно, если он какую-нибудь неизвестную пакость вынашивает. Но это не мешало мне беспокоиться, что такими темпами он заработает себе голодный обморок и дырку в животе. Я уже погрузился было в фантазии: какое сделалось бы у Эванс лицо, заговори я с ней как-нибудь о пользе трёхразового питания для неких язвительных баранов, когда тишину (и вовсе не такую звенящую, громкую, как вчера, в библиотеке, после выкрика Сохатого «замолчи!» — просто каждый из нас, даже хмурящийся Римус, задумался о чём-то своём) вдруг прервало ругательство Джеймса. Мгновение назад он полушутя и почти без замаха бросил вылепленный снежок... определённо в сторону слизеринца, заставившего Лунатика ошибиться, а моё сердце — напрасно подпрыгнуть (признаться, этот змеёныш удивительно ловко держался на льду, что вызывало закономерное раздражение). А когда комок снега разбился о поверхность озера, а не об чью-то слизеринистую голову — выругался. Затем, отряхивая мокрые пальцы и пристально рассматривая их, словно пытался найти в низ что-то новое, Сохатый начал небрежно:       — Вообще-то я и правда жалею... — что-то в его тихом голосе заставило меня отвлечься безцельного наблюдения за жалкой копией Снейпа по носатости.— ...что посрался с Эванс. Это... уёбищно. Да. Но о том, что я тогда сказал ей... Знаете, да хрена с два я пожалею, что высказал именно то, что думаю об этом её... — не договорив, он заметил мой взгляд, криво усмехнулся и с вызовом повёл подбородком в сторону берега. — Хорошо, Сириус! Можешь запихнуть меня в вон тот огромный сугроб за это моё мнение. Римус что-то невнятно пробормотал. Я не изменился в лице, не двинулся с места, даже не напрягся, продолжая лениво покачивать ногой, изредка задевая лёд носком конька. Но глазами почему-то снова нашёл слизеринца — тот выделывал на озере изящные фигуры. И, если забыть ненадолго о серебристо-зелёной эмблеме на мантии — смотреть было приятно. Даже с учётом того, что я так не умел.       — «Думаешь, что он хороший парень? Что он никому ничего плохого не сделал...», — наконец проговорил я медленно, потратив эти несколько секунд молчания, чтобы вспомнить в деталях вчерашний день. Чуть наклонил голову. — Вообще-то говоря, я бы не сказал, что Эванс действительно так думает. Вроде бы пару дней назад я задавал ей очень похожий вопрос. «По-твоему, он безобиднее шнурка?» — «Шнурком, к твоему сведению, можно задушить...». Воскресив в голове памятный разговор у кабинета Трансфигурации, я хмыкнул и пояснил:       — Она же не полная идиотка. Но мне кажется, она многое ему прощает — как другу... Не очень-то сочетается с образом неподкупного префекта, а, Римус? Скажи! Я улыбнулся и обнаружил, что всё это время неосознанно потирал плечо — вернее, скрытый одеждой тонкий бледный шрам. То ли за предшествующее подвешивание Снейпа в Большой Зале я так расплатился, то ли кровью купил последовавший за короткой стычкой насильный поцелуй...       — Хочу заметить, — вдруг произнёс Римус глуховато, не глядя ни на кого из нас, потому что был занят окончательным расколдовыванием швабр, — даже друзьям сложно закрыть глаза... на некоторые вещи. Он ещё говорил, а я смотрел на него, когда моя улыбка дрогнула и стала немного шире. Несколько минут назад... Да, я понял, что тогда меня смутило. «Правда, виноват. Прости, Бродяга...» — распинался передо мной вчера Сохатый. Потом я бросил быстрый взгляд на Хвоста и весело подумал: «Нельзя ли собрать всю коллекцию внезапных извинений? Но Питер, по всей видимости, как всегда тормозит...» Долго размышлять об этом забавном совпадении я, однако, не стал. Да и не вышло бы.       — Иди ты! И без тебя тут... Джеймс сломал беспечную атмосферу, как ломают старое перо — с неожиданной злостью отпихнул от своего бедра швабры, уже в который раз приняв обтекаемую фразу Римуса за камень лично в его, Джеймса, огород. Хотя... может быть, это я чего-то не понимаю?       — Благодарю, конечно, за щедрое предложение, Джейми, — неспеша, нарочито непринуждённо, словно никто меня не прерывал, заговорил я уже после того, как Римус спрятал волшебную палочку и заявил тоном чуть более высоким, чем обычно, что хочет проверить как там младшекурсники (неужели он вправду надеется сладить с оравой мелких, без всякого стеснения посылающих его на хуй?). — Это я про сугроб. Но если б я разделял мнение о непогрешимости Северуса, то был бы вынужден сломать ноги каждому, кто всё ещё называет его Нюниусом, разве нет? Пристально глядя Лунатику вслед, я чувствовал, что действительно многого не понимаю. Например, почему именно эти слова сорвались с моего языка. Мотнул головой.       — Что между вами двоими стряслось? — покосившись на Джеймса, я хотел сохранить серьёзность на лице, но не смог удержаться от короткой улыбки. — Удивлён? Серьёзно думал, что я не замечу? Между тобой и Лунатиком словно чёрный низзл пробежал... Другая рука Сохатого, лежавшая на колене, вдруг сжалась в кулак, и я отвлёкся на неё. А когда снова поднял глаза — Джеймс избежал моего взгляда, резко повернувшись к Питеру и на свистящем выдохе пробормотал:       — Кстати... как раз насчёт него, — ударил кулаком по колену и повысил голос, — Хвост! Будь добр, сходи и скажи мистеру Занудные Ягодицы, что если он ещё немного заболтается с той кудрявой соплячкой, то опоздает на урок. Учитывая, что мы его не оставим на растерзание профессоров — все мы опоздаем. И вот кто из нас двоих, скажите на милость, поступает неосмотрительно и подло... Ну, давай, давай! Хвост мог бы возмутиться, что Джеймсу достаточно крикнуть — Лунатик не глухой, услышал бы — но не стал, естественно. Гораздо легче грустно посмотреть на свои ботинки — он только что привёл их в первоначальный вид — осторожно спуститься с пирса на лёд и медленно потопать от берега к шумной компании мелкоты. Всё это гораздо легче, чем спорить. Я наблюдал за ним и за Джеймсом с лёгким любопытством: что-то будет дальше? Вот только... Даже несколько грубовато избавившись от лишних ушей, Джеймс продолжил молчать, уставившись на свою руку, крепко сжатую в кулак.       — Сохатый? — позвал я, когда мне это надоело, и нахмурился, когда он не отреагировал. Что бы ни случилось между Джеймсом и Римусом, вряд ли это заставило их разосраться в пух и прах. Значит, дело в другом... Мерлинова борода! Ему действительно не следовало провоцировать свою рыжую сучку, если он так сильно переживает об этом! Тихо выругавшись, я втянул воздух сквозь зубы и тронул Джеймса за локоть.       — Сохатый... Сохатый, слушай, мы можем найти сейчас эту дракклову Эванс и сказать ей... Придя в себя, он зафыркал, но смех был не больно-то весёлый.       — Спасибо за предложение. Гхм. — Джеймс искоса глянул на меня, — Взаимно, так сказать. Но нет, никто из нас её не будет искать. Хватит с меня... Хватит... Отвернувшись, он освободил локоть от моей ладони и хорошенько до хруста потянулся. Как будто вот-вот снова собирался в войти в состояние суетливого безостановочно крутящегося волчка. Я всё ещё пристально смотрел на него. И что значит это его «нас»? Нас двоих? Либо я, либо... думается мне, Джеймс имел в виду всё-таки себя. Не хочет видеться с Эванс, потому что не хочет повторения ни вчерашней сцены, ни того, что было на завтраке... Тут-то я его отлично понимал: ссориться с тем, кто нравится — хреновей не придумаешь. И нет, если бы Джеймс сейчас сделал честные глаза и сказал, что всё с ним в порядке — я бы не поверил. Пока я размышлял, Сохатый успел опустить руки и снова собрать с досок крошки льда, оставив белые царапины от ногтей на мёрзлом дереве.       — Ты мне вот что скажи: ты... ещё не передумал? Насчёт Снейпа. Ты ведь всё ещё планируешь с ним... Вопрос выбил меня из колеи, заставил поперхнуться. Как снег на голову, ей-Мерлин. Разумеется, с Эванс всё не вышло так, как я предполагал — она оказалась слишком гордой и злопамятной — но это не значит, что моя надежда, как загнанная лошадь, уже на последнем издыхани! Как бы не так.       — Встречаться. Я планирую с ним встречаться. Но в жопу твою внезапную стеснительность... Откуда предположения, что я могу передумать? — сам удивился прорезавшейся в голосе прохладце. — Что я когда-либо передумаю? В конце концов, Снейп вчера задержался у нашего стола — а это что-то да значит.       — Да ни с чего, — торопливо заверил меня Джеймс, — это не предположения, я просто... решил уточнить. На всякий случай. Зря спросил, да? Зря спросил. Он замолчал резко, словно язык себе прикусил, пожал плечами, сделал вид, будто с большим нетерпением высматривает Римуса и Питера. Я же со всё нарастающим недоумением смотрел приятелю в лицо, повёрнутое ко мне в профиль (разочарование, досада — вот что на нём расцветало буйным цветом, актёр из Сохатого всегда был так себе), а после... «...никто из нас её не будет искать». Либо он, либо... я?       ...прищурился и почему-то припомнил то, в чём — на половину смеясь, на половину всерьёз — обвинил вчера Джеймса в библиотеке. Если так подумать, то продолжая добиваться и преследовать Снейпа, я несомненно, время от времени буду пересекаться и с Эванс... Тряхнул головой. Да ну. Вчера я посчитал это... «Или это мне ревность так ударила в бошку, что я...»       ...единственной сто́ящей причиной не самого благодушного настроения Джеймса и его эффектного появления среди книжных полок. И вчера это было ещё смешно, а сегодня, уж простите — от той же самой шутки я чувствую отчётливый запах несуществующего заклинания «Нафталинус»! А что если дело действительно не в Эванс? Вовсе не в Эванс. Поёрзав на жёстких и холодных досках, я кое-что прикинул и...       — Насчёт Лунатика... О, вот он, кстати, возвращается! И ты можешь сам... — с наигранным воодушевлением начал Джеймс, но прервался, услышав моё отчаянное прысканье. — Э? Чего?! Совсем мозги потекли, что ли?       — На всякий случай, говоришь?! — выпалил я, качнувшись взад и вперёд и шумно заглотнув воздуха. — Так я и поверил! Признайся, опять ревнуешь, придурок? Только на этот раз не Эванс ко мне, а... — не закончив, я согнулся, снова гаденько захихикал. Затем вскинулся и резко притянул Джеймса к себе, проводя кулаком ему от лба до макушки и взхломачивая волосы — тот, видимо, настолько не ожидал от меня подобного «прилива нежности», что только чуть слышно охнул, почти не сопротивляясь дружески-удушающему захвату.       — Понял, да?! Понял? Потом всё же отпустил его и слегка откинулся. Снова прыснул. Ну, в самом деле! Представляя себе ревнующего Джеймса — меня к Снейпу! — его гримасы, его гипотетические злость и досаду... я не мог прекратить смеяться, так это выглядело забавно. Уморительно. Мило. Младшекурсники на озере с чего-то расшумешись. Я не удержался и с широкой ухмылкой выставил указательный палец:       — Джейми, дорогуша, завязывай с этим. Всё равно на тебя мой хуй не встанет. О, не потому что ты не в моём вкусе, нет... «...просто никогда не чувствовал в себе особой склонности к столь любимому моими предками инцесту» — собирался легкомысленно договорить я. Но заметил, что Джеймс впервые за эти пять минут смотрит прямо на меня, в упор. На мгновение я смешался, затем выпрямился и стукнул его по плечу.       — Ну же, Сохатый, хорош уже! Убери наконец это дурацкое выражение с лица! — я постарался успокоиться, но улыбка тянула губы. — Я же пошутил. Говорю же, пошутил... Почти про всё. Исключая, конечно, то, что трахнуть Джеймса для меня — ровно то же самое, что трахнуть родного брата... Не сводя с меня странно-внимательных глаз обыкновенно-встрёпанный Джеймс вдруг подался вперёд и схватил мою ладонь своей мокрой холодной рукой. Наверное... неосознанно.       — Ты пошутил. А если я... Он осёкся. Шум на озере так усилился, что Джеймсу пришлось бы кричать, чтобы быть услышанным. Ко всему прочему в гвалте теперь ясно различались испуганные возгласы... и плеск воды: оттепель всё же сделала своё недоброе дело, начав освобождать озеро посреди зимы.