Самое настоящее проклятие

      В спальне вдруг стало очень тихо. Сквозь дверь и пульсирующую в голове безрассудную мысль: «покажи её, ну, покажи!» можно было разобрать неясные далёкие голоса из общей гостиной. Или мне просто казалось, что воцарившаяся тишина какая-то особенно глубокая? Потому что сам я замер и даже затаил дыхание, намертво прилипнув глазами к левой руке Розье. Разумеется, я презирал его за напыщенность и дилетантство (и... в ответ на его пренебрежение ко мне, конечно). Я частенько думал: даже если Розье в детстве не роняли вниз головой, то вероятно, ему всё же позволяли биться лбом о прутья детской кроватки, причём, систематически — в качестве оздоровительной процедуры... Однако то, что замаячило сейчас за ним, как невидимая, неощутимая, но, несомненно реальная тень — это презирать я... не мог. Да и как? Если это — мой шанс. Мой счастливый билет. Немного закружилась голова, в горле пересохло, но у меня было полное ощущение, что звук сглатывания в этом всеобщем молчании прозвучал бы, не многим тише грома... И возможно в конечном итоге моя глотка потрескалась бы, как трескается земля в пустыне, если б в какой-то момент тишину не прервал выдох — свистяще-протяжный, громкий. Откровенно завистливый. Правду сказать, мне сказочно повезло, что он вырвался из губ Долиша, а не моих. Насколько я мог судить, Розье был выше Долиша, но чуть ниже Паркинсона, однако это не мешало ему, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, смотреть подчёркнуто свысока на тех, кто пялился на него — иначе говоря, на всех находящихся в комнате. Теперь же, помимо этого, на лице Розье расцвела широкая самодовольная улыбка: ясное дело, чужая зависть пролилась на его задетую гордость заживляющим зельем! Я передёрнул плечами, пытаясь сбросить оцепенение. Без особых успехов: взгляд вновь и вновь останавливался на опущенной руке Розье. Каково это? Будучи всего только учеником Хогвартса, привлечь к себе высочайшее внимание — ведь, если Розье не врёт, оставить её мог только сам... Я вовремя оборвал рассуждения, иначе тоже бы не удержал вздох, больше похожий на стон отчаяния. Не уверен на счёт Паркинсона и Нотта, конечно, но что чувствует сейчас не сумевший скрыть своих эмоций Долиш, думаю, я хорошо себе представляю. «...не заботятся о своей репутации среди старых семей...» На долю секунды в спальне повеяло вонью тухлых яиц докси, в уши проник небрежный голос Булстроуда, повторяющего слова взрослых... Да, Долиш может обладать превосходными способностями и быть преданным делу всей душой! Однако, если я что-то понимаю про этот мир, держащийся на негласных правилах и договоренностях, то, имея такого «неблагонадёжного» родственника в мире магглов, ему непросто будет сравниться с Розье. Как, впрочем, и «сраному полумагглу». Наверное, именно эта сопливая мимолётная мысль о некотором сходстве между нами (почему-то я не сразу понял, насколько идиотской она была) позволила мне... сглотнуть, в конце концов, мерзкий ком в горле. И тихо, всё ещё упорно разглядывая рукав Розье (куда проще, чем глядя в лицо Долишу!), произнести:       — Не «совсем безмозглый», ладно? И вот что, мистер Долиш... Краем глаза я заметил: Долиш не без усилия, но прекратил пялиться на однокурсника и, повернувшись, уставился на меня (практически так же пристально). Так что мне стоило продолжить. Сейчас же. Даже если голос внезапно сел, не слушается и недовольство в нём никак не спрятать — молчание после такого чудовищного «мистер Долиш...» выглядело бы ещё нелепей, чем любые слова.       — ...разумеется, я не собираюсь оставаться в долгу. А если сомневаешься — спроси Розье. Полагаю, он сумеет просветить тебя, выгодно ли иметь со мной дело. Ну же! Спроси его, как он находит мои «зельеварческие таланты»? Я едва удержался от того, чтобы больно прикусить щёку с внутренней стороны. Никак нельзя орать, злиться... Вернее, нельзя показывать эту нервную, неестественную злость, даже если она закручивается внутри, как ядовитый водоворот... Затем всё-таки посмотрел Долишу в глаза — неприязненные и не такие уж и глупые... внимательные, очень неприятные — и договорил негромко и почти, как я надеялся, равнодушно (словно речь шла действительно лишь об учёбе):       — Пятнадцать минут. Немного, правда? Мне незачем даже забирать у тебя думосбор. Я мог бы решить свою досадную проблему прямо здесь, или... Или где ты там держишь эту свою драгоценную «собственность», а? «Не слишком ли подозрительно спрашивать о таком?» — мелькнула тревожная мысль (какая-то часть меня уже прекратила биться в истерике и деловито прикидывала план действий на случай, если Долиш не согласится). И вслед за этой мыслью — ещё одна. Неуютная. Отрезвляющая. Переведя взгляд с Долиша на гладкий прикроватный столб, в который самодовольный Розье впечатал свою ладонь, я поджал губы и нахмурился. Зря, конечно, про... про «спроси Розье» ляпнул. Кому надо — тот наверняка помнит, что за зелье варил я осенью, а остальным знать это совершенно ни к чему. Если напрячь мозг (такая редкость, знаете ли, среди учеников Хогвартса) — станет ясно: Розье вовсе не поумнел с того раза, когда я в последний раз имел сомнительное удовольствие с ним разговаривать. То, что у него на левой руке... О подобных вещах не треплются на каждом углу — уж точно не для того, чтобы пустить пыль в глаза кучке таких же прыщавых подростков! Этим гордятся, да, но не хвастаются. Так что он как был идиотом, так им и остался. Однако, впечатляюще, ничего не скажешь. Даже мне на какое-то время... вскружил голову. Наконец я опустил глаза на собственный рукав мантии. Ничуть не интересный. Под ним скрывалась ведь только моя рука — а на неё что смотреть? Но почему... Чем такой напыщенный идиот заслужил... Неужели только тем, что родился у правильных родителей?! Вспышка гнева и досады ослепила, заставила задохнуться на мгновение, а затем — вскинуться и зашипеть (но, к счастью или к сожалению, не к Розье обращаясь):       — О, Мерлин, хватит на меня глазеть, как будто у меня рог на лбу вырос! Не замышляю я ничего, что бы угрожало твоим грандиозным планам — закончить школу в следующем году... честное слово! Рог на лбу вырос? Или опять что-то с... с волосами? Невозможно... Нет же? Невозможно. Руки дёрнулись проверить. Я сделал вид, что с самого начала собирался поправить мантию на плече. Да, сука, сразу обеими подрагивающими руками. Чувствуя как в лицо плеснуло жаром, я быстро опустил их и сцепил за спиной, до боли сжал пальцами одной руки запястье другой. Плевать... Дважды плевать. Зато немного успокаивало.       — И пора бы тебе уже собрать яйца в кулак и дать окончательный ответ! Да или... нет? К удаче своей и Долиша, лихорадочно бегая глазами по комнате, я не додумался процедить сквозь зубы что-то вроде «иначе ты впустую просираешь моё отнюдь не бесконечное время!». Пожалуй, это был бы перебор для того, кто без предупреждения и приглашения заявился в чужую спальню. И так уже продемонстрировал жалкую неспособность справиться даже с собственной злостью — не хватало ещё выставить себя психом, не ебущим, где реальность, а где нелепые фантазии, в которых он король мира (на роль подобных мудил, я уверен, легко найдётся парочка более подходящих кандидатов). Я нервничал. Просто отвратительно нервничал. Потому и злился. К тому же... Ага, парень из чистокровной волшебной семьи с думосбором в качестве безделушки, прихваченной из дома как сувенир, оказывается в одной, мать его, лодке с полукровкой, гордым обладателем разваливающейся обуви и пустых карманов? Серьёзно? Большей чуши я сегодня, кажется, и не услышу.       — Хочешь сказать, — холодно буркнул Долиш, заставив меня остановить на нём подозрительный взгляд, — что я должен довериться твоему «честному слову», Снейп? Смею заметить, ты мне даже не особо нравишься... «Не нравлюсь? Очень странно, потому что когда я в последний раз смотрел в зеркало, то совершенно точно видел в отражении золотой блестящий галеон! Или длинноногую сисястую.... » Тень сомнения, мелькнувшая по лицу Долиша, остановила уже готовую сорваться с моего языка колкость. Я выдохнул через нос, снова принялся изучать прикроватный столб, о который опирался Розье, ладонь Розье, предплечье Розье... Всё-таки прикусил щёку — она заныла, противным дуэтом с запястьем, стиснутым за спиной, как клещами. Всего лишь — моими пальцами. Конечно, Долиш развонялся по поводу моего происхождения, обозвал меня придурком... Сам не лучше! Причём тут вообще нравлюсь или нет?! Придумал тоже, кретин, я и не обязан ему нравиться!       ...но при всём этом, кажется, он способен был воспринимать «здравые аргументы»? Поспешных выводов о полном отсутствии мозгов у человека, с которым разговаривал всего минут пять за всю жизнь — вот эти пять минут! — я всё же делать не стал. Как и сильно удивляться тому, что, следующие полминуты Долиш, по всей видимости... думал. О чём-то. Может, на него повлияло то, как я — ужасно опрометчиво — примазался к отметившемуся Розье? Кто знает. Я вздрогнул, когда Розье вдруг вполголоса хмыкнул — чему-то в своей голове, конечно. Но от глупого, панического «мысли мои прочитал?!» не сразу получилось избавиться. А снова взглянуть на него, прямо ему в самовлюблённое лицо, и опровергнуть (или подтвердить... не дай Мерлин) абсурдные подозрения я... Постеснялся? Зассал, если быть до конца честным. Руки расцепились. Я затеребил рукав мантии — заметил и резко оборвал себя. Как же всё это действовало на нервы... И ещё Долиш этот. Всё переминается с ноги на ногу и молчит, упёртый, злой, недоверчивый... только я собрался докончить нелестную характеристику в его адрес (гм, в конце было бы «гондон» или «мудак», поэтому — определённо нелестную), как он дёрнул плечом, словно сгоняя невидимую муху, и на пятках повернулся к Паркинсону.       — Слушай... Вот Эван, он будто бы... — начал Долиш глухо и быстро, но явно ещё в сомнениях. Не глядя махнул рукой в сторону кроватей. — ...он «за», я так понял. Непонятно за каким хером, но допустим. А ведь ему тоже очень неловко теперь смотреть на Розье — внезапно понял я, и крепче сжал губы. Конечно. Ведь некоторое время назад он только и делал, что пожирал его завистливыми глазами... тоже.       — А ты что думаешь, Филипп? Что если я... — Долиш чуть подался вперёд, — Если я... Паркинсон — за полминуты томительного молчания он успел отойти обратно к письменному столу, расчистить от книг и пергамента небольшой участок столешницы и небрежно примоститься на ней, крутя в руках какой-то случайный свиток — отвлёкся от чтения, кинул свиток себе за спину и вопросительно дёрнул подбородком: то ли прослушал и не разгадал повисшего в воздухе окончания фразы, то ли не желал отвечать раньше времени и сбивать Долиша с мысли. Долиш, впрочем, договаривать не спешил. Он потёр переносицу двумя пальцами. Кажется, всё-таки принял решение? Или почти принял. Но какое? Я боролся с чрезвычайно бестолковым желанием (и чрезвычайно сильным, как это обычно и бывает с очень бестолковыми желаниями!) вытянуть шею. Словно человек, пытающийся увидеть что-то за забором. Ну? Какое же? С тяжёлым вздохом, словно от его решения зависела судьба Магической Британии, Долиш отнял руку от лица — тут же, надо сказать, напоролся на мой пристальный и хмурый взгляд — и уже открыл рот... когда из своего кресла заговорил Нотт.       — Кстати, пока не забыл. Как раз насчёт некоторых сомнительных идей... Что там с Флитвиком-то в итоге?        — Сомнительных? — громко и быстро переспросил Розье так, словно вопрос предназначался исключительно ему. — Почему это сомнительных? Надо же. Даже прервал мысленное самолюбование, которым, вероятно, только и занимался последние несколько минут. Скользя глазами по строчкам или колдоизображениям, Нотт перелистнул страницу журнала и неопределённо пожал плечами. Розье скривился и протянул как будто даже разочарованно:       — Ну, конечно. Сказать-то по существу тебе нечего... Пока он набирал в лёгкие воздуха, чтобы разразиться новой, вероятно, куда более пространной тирадой, Долиш нервным движением заломал пальцы и вполголоса окликнул:       — Стефан? И тут меня посетило неприятное предчувствие. Просто... вряд ли он вдруг захотел поддержать разговор о Флитвике, да? Я заметался взглядом между ним и Ноттом. Вытаращил глаза. Но Долиш на меня больше не смотрел. «...сомнительных идей...» Розье что-то эмоционально доказывал не то Нотту, не то Паркинсону, не то самому себе. Я не слушал. Зато — отчётливо видел, как на физиономии Долиша снова пышным цветом расцветает нерешительность. Внезапно своим идиотским вопросительным — «а ты как считаешь?» — беспомощным взглядом, устремлённым сначала на Паркинсона, потом на Нотта, он до боли в стиснутых зубах напомнил мне...       — ...решать, разумеется, тебе, Джонни, но если ты правда хочешь знать моё мнение... Нотт закрыл журнал, в задумчивости почесал его уголком мягкий подбородок. Затем без спешки, так что каждое его движение выражало значительность, положил журнал себе на колени, подался в кресле вперёд, ближе к Долишу, и очень не вовремя понизил голос. И так же не вовремя Розье его повысил, раздражённо воскликнув:       — ...и вообще, «с Флитвиком», как ты выразился, идея не моя! Кажется, в отличии от лениво-спокойного Нотта, он едва сдерживался, чтобы не подкрепить своё возмущение яростным расхаживанием по комнате и подпрыгиванием до потолка.       — Но ты ведь за? — вставил Паркинсон с лёгкой усмешкой. — Ну так что? Мне тоже интересно, что решил Флитвик.        — После каникул ясно будет, — отмахнулся Розье, расправил плечи и улыбнулся: — Я за, да. Потому что идея создать что-то вроде официального клуба — неплохая, а кто-то... Гм, кто-то просто не сильно жалует физическую активность. Оно и видно. И он — очевидно, гордый своей остроумнейшей мозговой деятельностью — прозрачно стрельнул взглядом на занятое Ноттом кресло. Эти негромкие слова... Словно кто-то бросил небольшой камень, и по воде пошли круги. Долиш, до этого глаз не спускавший с Нотта, слегка повернул голову и недоумённо нахмурился, словно усомнился в правильности услышанного. Сидящий на столе Паркинсон вскинул брови. Но дошло ли то, что сказал Розье, до самого Нотта, я сказать не мог.       — ...если уж вы не очистили комнату раньше, — разобрал я его размеренный немного скучающий голос. — На мой взгляд, ты подыскал весьма справедливый аргумент... Его пальцы тихо постукивали по деревянному подлокотнику: туп-туп-туп...       — ...сам посуди, Джонни: верить «честному слову» полукровки... Нотт выдержал многозначительную паузу, коротко улыбнулся одними губами и снова пожал плечами. Впрочем, я понял его и без лишних сотрясений воздуха. Невозможно было не понять. Подумал: может, даже и неплохо, что бо́льшую часть из того, что он говорил Долишу, я не расслышал... бо́льшую часть его дохуя важного мнения о чужой собственности. И конечно от меня не ускользнуло, как прояснилось лицо сраного «Джонни» — все его колебания исчезли как по мановению волшебной палочки! За неё, кстати, я на этот раз не схватился. Зато широко шагнул вперёд, кипя от злости. Ничего высказать Нотту я, однако, не успел       — неугомонный Розье вклинился раньше.       — Даже если этот полукровка — шавка Люциуса, Стефан?! Сделав ещё один шаг — уже не такой стремительный — я невольно остановился и всё-таки бросил на него взгляд. Действие охренеть какого крепкого колдоклея, всё это время скреплявшего подошвы его ботинок с полом, очевидно кончилось: Розье тоже рванул с места и первым оказался около кресла. Глядя на Нотта сверху вниз, он изобразил на своём лице сильнейшее удивление. А вот мне пришлось спохватываться и изображать его полное отсутствие... Разумеется, со стороны Розье, это не могло быть актом... помощи. И вместе с тем — прозвучало так... вовремя, что на миг я засомневался. В том что это действительно была не помощь. «Шавка Люциуса»? При необходимости я сумел бы притвориться дурачком и проглотить это. И не такое слышал, честно говоря.       — Ох, правда? — после паузы негромко отозвался Нотт. Точь-в-точь вежливый человек, которого втягивают в неинтересный, пустой разговор. Впрочем, кое-что безотчётно меня в нём насторожило: вялый тон, но острый, почти оценивающий взгляд. Розье ничего не заметил. Как и положено белобрысому остолопу.       — Не могу поверить, что тебе это ни о чём не говорит! Хотя... — выражение фальшивого удивления на его лице сменилось миной искреннего самодовольства, даже какого-то злорадства. — Хотя ты ведь не знаешь Люциуса так же хорошо, как я. Всё-таки когда он учился, я общался с ним гораздо ближе, чем ты. Впрочем, неважно, что было в школе. Главное, что сейчас — особенно сейчас, если ты понимаешь, о каких я обстоятельствах — мы с Люциусом... Ещё немного — и начнёт ерошить волосы. Я поморщился, поспешно взглянул на Нотта, но не сказать, что получил от этого бо́льшее удовольствие... Очистить комнату, да? Будь всё дело лишь в неубедительности моего вранья... О, я бы разозлился ужасно! Разумеется. Обозвал бы себя бестолочью, тупицей, кретином. Сделал бы выводы. Учёл бы ошибки. Не сейчас — так в будущем попытался бы исправить ситуацию. Но с этим «справедливым аргументом» — даже если б я изначально говорил правду и ничего кроме правды! — хуй ты что сделаешь. Сегодня или когда-нибудь там ещё. Злость уже не оглушала, не толкала на необдуманные поступки, зато мешалась с отчаянием, которое нахуй пережимало горло, резало без ножа, и пробивало до печёнок. Не то что бы это чувство было для меня новым. «...для себя возможным брать то, что принадлежит такой семье как моя?» «...ни одна нормальная чистокровная волшебница с таким, как ты...» Глаза снова — в который ебучий раз! — метнулись к Розье. Много чести. Не к нему. Сам-то по себе он не стоил даже одного заинтересованного взгляда, если б не... Шанс. Мне нужен только шанс — крохотная возможность превратиться из «шавки» в... равного. В соратника. И я не руками ухвачусь, нет — намертво вцеплюсь в неё зубами, пойду ради неё на всё. Всё, что угодно. Прошло секунд десять или около того. Я взял, чёрт возьми, себя в руки, вернулся взглядом к Нотту — всё-таки это было чуть менее дерьмово, чем наблюдать за Розье, разглагольствующем в совершенно омерзительной поттеровской манере — и заметил, что тот вновь барабанит пальцами по подлокотнику. В неровном ритме. Неожиданно он сжал руку в кулак и прервал Розье:       — Знаешь Эван, у Малфоя, которого ты снова называешь Люциусом, что не может не радовать... Думаю, у него были причины иметь дело с... — в лице Нотта мне почудилась мимолётная тень гадливости (хотя, возможно, зло шутило тусклое освещение?), — ...с младшими, и время от времени заводить себе новых «шавок». Но что меня удивляет, так это то, что ты так быстро с этим смирился... И снова в комнате стало ужасно тихо. Долиш поспешно отвернулся от кресла, вдруг очень заинтересовавшись непроницаемо-тёмным окном. Со стороны Паркинсона раздался звук, гораздо больше похожий на короткий нервный смешок, чем на кашель, в котором он показательно зашёлся мгновение спустя. Сам же Розье секунды три смотрел на Нотта своими выпуклыми, голубыми, как безоблачное небо, глазами — ни тени понимания... Чтоб достичь его сознания спрятанная в словах Нотта ядовитая насмешка, кажется, была вынуждена преодолеть целую полосу препятствий. Но как бы там ни было — преодолела и достигла. Несомненно. Розье стремительно навис над креслом, вытянул руку — буквально выстрелил ей вперёд — и... стиснул плечо? Схватил Нотта за грудки, комкая его мантию? Розье не был крохотным, его собственная фигура закрыла обзор, однако мне показалось, что Нотт вздрогнул и подобрался, вжимаясь в спинку кресла. Длилось это, чем бы оно ни было, совсем недолго. Едва Паркинсон — а он, уперев ладонь в столешницу, откинувшись назад и вывернув шею, видел куда больше, чем я со своего места — зашуршал мантией и, вроде бы, потянулся свободной рукой к волшебной палочке, Розье резко выпрямился и отпрянул. Замер в двух шагах от кресла, спиной ко мне. Зато, теперь не загораживал Нотта: на первый взгляд тот выглядел спокойным, даже руку с подлокотника не убрал, но, присмотревшись, можно было заметить, что крылья его носа побелели и слегка подрагивают. На бледном лице выступил тусклый румянец, обозначились желваки. «А за ним наверняка немало бегало бы парней, будь он девушкой...», — подумал мельком и невпопад. Абсолютно не ко времени. Долиш прижимался к книжным полкам, подняв — на всякий случай — в защитном жесте руки, и часто моргал. Паркинсон растерянно пробормотал:       — Эв... Эван? Но Розье, потеряв уже всякий интерес к разговорам, в мгновение ока оказался рядом с кроватями, решительно раздвинул тёмно-зелёную плотную ткань, и шагнул вперёд. Попросту сбежал — решил я, загипнотизированно следя за покачиванием полога, сомкнувшегося за его спиной. Смешанные, честно говоря, чувства: жалеть дураков — себе дороже, поэтому я не собирался жалеть Розье, но в некотором смысле его присутствие здесь было для меня выгодно. «Джонни... Сколько можно страдать паранойей?» Отрицать это — просто глупо. Невольно задумался: не уверен, что абсолютно правильно расшифровал слова Нотта. Но похоже, что напоминание про Мунго задело Розье куда меньше, чем намёк на то, что он в итоге распрощался с идеей преподать урок одному «напиздевшему Распределяющей Шляпе маггловскому ублюдку», который, собственно, и отправил его на больничную койку. Или Нотт подразумевал что-то ещё. Мне внезапно стало интересно что Розье делает сейчас, спрятавшись за пологом. Разбирает сумку? Зло сжимает волшебную палочку? Пытается не заплакать? Хотя, пожалуй это был не самый подходящий момент для любопытства.