Red Envy

— Ты зачем их притащил? Откуда ты их взял? Они же, мать твою, стоят… Всей этой гневной тирадой Жуков разражался, стоя на пороге комнаты Константина. Тот сидел на постели, глядя на Георгия как-то утомленно, приглаживая волосы, и явно ждал, когда поток слов и возмущений притихнет сам собой. За окнами кружились хлопья первого снега — необычайно чистые, таявшие то в воздухе, то уже на земле, то на ладони, а иногда попадали на стекло, превращаясь в каплю воды — внутреннее тепло было для них губительным. Удивительно, но в этом году белоснежный покров нагрянул очень рано, решив накрыть еще зелёную траву, которая, признаться, где-то уже была немного пожухшей, коричневой, да и полусгнившие листья во дворе общежития тоже были скрыты под ковром снега, а небо было мрачнее обычного, темно-серое с редкими просветлениями. Жуков любил такую погоду, а потому и чувствовал себя сейчас словно бы сильнее. А Костя был тихим. Непривычно тихим, задумавшимся, в руке у него была книга в кожаной обложке — личные записи, как подозревал Георгий. Вот бы заглянуть в них и подпортить что-нибудь. — Чтобы ты, наконец, успокоился, — вздохнул Рокоссовский. — Что, не нравятся? Не те? Это мои собственные, дарю. — Так это ты испортил мои? — насупился Жуков. Раздражение в нем достигло почти предела, сам он только что с улицы, ходил проветриться — шинель и сапоги в снегу, лицо мокрое и красное от холода. А Костя сидел всё это время здесь, читал книгу — у него глаза красные и уставшие. — Нет, это был не я, — поляк тихо вздохнул и поднялся, направившись к столу. Книга легла на многочисленные тетради с какими-то цифрами, на альбомы и фотокарточки, коих было великое множество. Жуков, конечно, тоже мог позволить себе лёгкий беспорядок на рабочем месте, но тот бардак, который творился в комнате Рокоссовского выводил его из себя. Так и хотелось схватить в руки швабру и начать выметать грязь из всех углов, а затем протереть от пыли каждую книгу, навести порядок. Жукову еще никогда так сильно не хотелось чистоты. — Тогда кто? — спросил он, так и стоя на месте с кучей свёрнутых карт — было не тяжело, но всё-таки пришлось свалить их в одну кучу около двери, потому что без ответа Георгий уходить не собирался. Ему, ко всему прочему, казалось подозрительным то, что Рокоссовский заметно притих. Словно бы осунулся, весь согнулся, как дерево под тяжестью ветвей, как плакучая ива над водой. Во взгляде голубых как небо глаз — необъяснимая печаль и тяжесть, рот не улыбался — был сжат в тонкую линию, будто бы его не было вообще. Всё чаще он отказывался от дружеских соревнований товарищей по скачкам, сидел безвылазно в комнате и что-то читал. Георгий поначалу не особо обращал на это внимание, а потом заметил, что соперник как-то не настроен на дальнейшую борьбу. Случай узнать побольше тут же представился — Жуков получил от него карты, причём все те, что были испорчены. Он не знал, как растолковать этот жест щедрости. — Я не знаю, но я к ним не подходил. Отцепись ты уже от этих карт. Получил новые — радуйся, — Костя закурил, отвернувшись к окну. Дым осел на стекле. — А… — Георгий подумал, закашлялся. — А почему ты мне их отдал, хотя не виноват? То есть неясно еще, правда ли ты их не брал, но это как-то нелогично. — Почему бы не помочь товарищу, тем более такому, чьё рвение вызывает у тебя уважение? — Рокоссовский обернулся к нему, выдохнув голубоватый в полумраке комнаты дым, и сделал неопределённый жест рукой. — Мне не жалко. — Вот только не строй из себя праведника, — Георгий снова попытался укрыться за щитом неверия, хотя слова Кости всё-таки задели внутри что-то, какую-то струнку. — Выгоду усмотрел, ждёшь, что я тебе потом так же в чем-то помогу. Так ведь? — А если я правда попрошу? — горько улыбнулся Рокоссовский. — Мне много не надо, Гош. Маленькие просьбы, вдруг понадобится что. — Не товарищ ты мне, не дам тебе ничего — качнул головой Жуков. Константин тихо вздохнул. — Только что-то ты перестал на ипподроме появляться. Что нос повесил? — Я же тебе не товарищ, — Рокоссовский ходил по погруженной в полумрак комнате, брал книги, чтобы просто их пролистать — явно то ли нервничал, то ли находился где-то в своих мыслях. А Жуков наследил порядочно около его двери, пока решался зайти. Теперь рядом с порогом лужи от снега и грязь. Вроде как и извиниться надо, и в то же время не было никакого желания это делать — Жукова интересовало другое. — Говори, — с лёгким нажимом произнёс он, даже грозно, а затем, удивившись собственному порыву, стянул с себя мокрую шинель, повесил на крючок, сунул Рокоссовскому в руку чашку с остывшим чаем, что стояла на столе, и уселся напротив. — Гоша, не смешно ведь, — улыбнулся Костя робко и совсем слабо, отхлебнув немного напитка. За окном совсем стемнело, но снежинки сплошной стеной падали вниз и в свете месяца их было хорошо видно. — Что не смешно? Будешь здесь чахнуть — у меня такими темпами и врагов не останется. Георгий говорил резковато, сам в глубине души стыдясь этого дурацкого образа всезнающего, потому что рисоваться перед Рокоссовским как-то не выходило — он улыбался снисходительно, точно всё понимал, и стряхивал рассеянным жестом пепел с сигареты. А Жуков… Жуков защищался как мог от его печально-ласкового взгляда, от слабой улыбки на губах. Защищался и не мог поверить — неужели всё это вызывало у него… стремление выслушать? А ведь Георгий этого не любил. Он предпочитал, чтобы слушали его. Он потер ямку на подбородке, чтобы хоть как-нибудь занять свои руки, отказался, насупившись, от предложенной сигареты. И требовал, готов был орать на Костю благим матом. Лишь бы тот перестал смотреть с жалостью, хотя это Жуков должен был жалеть его. Лишь бы не улыбался больше никогда и не пришепётывал мягко, выдавая порой свой польский говор. Пару дней назад, уже после той драки и скачек, где Костя поддался, Георгий как-то услышал из его комнаты то, как Рокоссовский говорил на польском. Товарищи часто просили его об этом, чтобы посмеяться, да и он любил их веселить. Из-за приглушенности Жуков язык сначала не узнал, но удивился тому, как Костя может… не говорить, нет, а словно бы щебетать о чём-то, нараспев выговаривать слова и утробно мурлыкать, шипеть мягко и болтать очень быстро, просто заливаться. Георгию стыдно было потом признаться даже себе в том, что он заслушался. — Отец умер, когда мне было шесть лет. Позавчера была дата, — сказал негромко Константин, затягиваясь и смотря в сторону. — Вот и всё. — Почему умер? — Жуков слегка нахмурил брови, сидя на стуле напротив. Хлопья за окном кружились быстрее в бешеном вихре, заметая собой землю — Ленинград словно бы заключили в снежный шар, а затем хорошенько потрясли. — Несчастный случай на железной дороге. Ты карты забирай, пригодятся, Гоша. Слышишь меня? Жуков слышал, но не всё. Так вот почему Рокоссовский ходил все это время как пришибленный, вот почему не веселился, не играл в карты, не пил. Рокоссовский вспоминал отца. Георгию стало неудобно. Семья была слабый местом, хороший удар в которое мог вызвать растерянность и смущение даже у него самого. — Слышу, слышу, идиот несчастный, — ответил грубовато он. — Ты бы лучше сопли на кулак намотал и учился бы. Не то отстанешь еще. — А тебе разве не того надо? — Рокоссовский хлебнул из кружки. — Совсем скучно станет. С тобой хоть потягаться можно, — Жуков встал со стула и направился к двери. После упоминания семьи ему что-то расхотелось ругаться. Захотелось вернуться обратно под снег. Идя, он заметил, что даже в комнате умудрился натоптать. Опять же неудобно. — Гоша, осади. И снова — ни звука, ни шороха, а рука опустилась на плечо, большая такая ладонь, накрывшая полностью, и Жукова таки остановившая, а потом какой-то дрожащий шёпот около уха, оставивший, кажется, ожог на всю жизнь: — Ну… Ну прости, что я так с этими картами. Не ожидал? Могу и забрать, раз не нравятся. — Если бы ты только нарисовал на них то, что было, — вздохнул слабо Жуков, невольно заметив какие у них разные руки — у Рокоссовского пальцы длиннее и тоньше, тёплые, даже горячие. Георгий невольно схватился за них, пытаясь убрать, но вышло так, что они переплелись с его собственными. Захотелось отдернуть руку от внезапного жара — Жукову показалось, что он обжегся. — Так я могу помочь с этим, — сказал Костя, тихо рассмеявшись — и снова ему на ухо, словно издевался. Георгий не мог оставить это без своего привычного возмущения, рванул было вперёд, но чужие пальцы держали за шиворот крепко, как провинившегося котёнка. Жуков даже зашипел, дернулся, вцепился пальцами в руку Рокоссовского, как коготками, и попытался вывернуться, но вместо этого полетел на ковер, больно стукнулся головой, а через несколько секунд ощутил на себе чужую тяжесть. Это, кажется, Костя уселся ему на бедра, придавив своей тушей. Георгий ожидал, что его ударят или хотя бы начнут смеяться над ним, устремил грозный взгляд на поляка, но неожиданно чужая рука его погладила. Погладила ласково по гладко выбритой щеке, словно котёнка хотела приласкать. — Слезь с меня, — просипел Георгий, хлопнув его по руке. — Терпеть тебя не могу, ты тяжелый… Рокоссовский, что у тебя вообще внутри творится? То ты грустишь, то играешь в кота. Ты бешеный, я же говорил. Перестань! — Ты ещё не сдался, Гошенька, — Костя защекотал его под мышками. — Нашёл дурака! Сейчас всё это даже на ненависть толком не походило — так, пустое ребячество, мальчишеские игры, но Жуков всё-таки скинул с себя Костю и поднялся на ноги, отряхиваясь. Если поляк думал, что завести с ним дружбу будет так легко, то он ошибался. Георгий не собирался с ним мириться даже за эти чертовы карты, что лежали около двери. Поглядев на них, он повернулся к Рокоссовскому и сказал: — Так что, ты сказал, что можешь помочь? Зачем самому что-то переделывать, когда кто-то другой вполне способен заняться этим за тебя? Костя ведь тоже смыслил во всем этом, значит, не растеряется. Он же не хотел, чтобы его маска благородного рыцаря так рано спадала. Значит, можно было идти и ни о чем не беспокоиться. Но Жуков остался. Не потому что его вдруг стала мучить совесть и не потому, что в голове вспыхнуло секундное просветление. Он хотел узнать о своём враге больше, хотел провести своеобразную разведку, а потому, не дожидаясь каких-либо слов одобрения или рассуждения, прошагал к куче карт, поднял одну, отряхнул, как что-то безумно драгоценное (а собственно так и было), и развернул. Внимательно осмотрел и присел на пол, расстелив бумагу, после чего глянул на Костю исподлобья: — Нужно чем-нибудь прижать, чтобы не свернулась. Они закрепили уголки пепельницей, лампой, чтобы был свет, тарелкой с яблоками и кремнем особо внушительных размеров, причем в ответ на вопросительный взгляд Георгия Рокоссовский только плечами пожал — мол, нашёл на земле, понравился камушек. Жуков со всей наглостью победителя жевал яблоко, лениво раздавая команды и придираясь к каждой мелочи. А Костя будто бы рад был помочь. Вернее, погорбатиться, пока другие в носу ковыряли. Он низко склонился над картой с карандашом в недрожащей руке, терпеливо относился к каждому замечанию Георгия, даже если оно и было несправедливым. Потом Жукову внезапно приспичило открыть окно. За стеклом ветер и снег, а он открыл, да ещё и лицо подставил, высунувшись почти наружу. Снежинки холодными иголочками впились в кожу. Когда же он с трудом оторвался от прохладной свежести, что была настоящим спасением от духоты и табачного дыма, Костя уже отложил карандаш и курил, смотря внимательно на плоды своих трудов, а потом лениво поднял глаза на Георгия. — Мог бы и помочь, — сказал он с легким укором. — Так кто кому здесь помогает? — хмыкнул Жуков, а потом закашлялся. — Ты куришь больше, чем всё общежитие. Не думал выходить на улицу? — Кроме тебя ещё никто не жаловался, — Рокоссовский с усмешкой изловчился и с силой дернул его за штанину брюк, как только Георгий подобрался на опасное расстояние слишком неосторожно. Жуков, который наклонился чтобы поднять второй карандаш и застыл в позе ласточки, на одной ноге естественно не удержался и, взмахнув руками как ветряная мельница, упал прямо на карту, немного её смяв. Наверняка он сейчас был похож на неуклюжего новорожденного оленёнка. С той разницей что оленёнок был тоньше и всё же ловчее. — Сдурел точно… — прошипел Жуков и с трудом поднялся на колени, нахмурив брови и оттеснив Рокоссовского подальше. — Избавиться бы от тебя, чтобы не раздражал так, да только к тебе даже язва сибирская не пристанет. — Это отчего же такая немилость? Забавно было наблюдать и за мимикой этого ненавистного Георгию лица. У Рокоссовского линия бровей была неровной, одна из них, правая, отчетливо взлетала вверх всякий раз, когда Жуков смотрел на него. И все прочие детальки, начиная с бровей и заканчивая большими широкими ладонями, а ещё хитринкой в голубых глазах… Они вызывали интерес. Вроде бы и терпеть не можешь его, но всё-таки наблюдаешь так мельком. Зачем? Откуда Георгию было знать? — Сам знаешь, — ответил он, замечая что Рокоссовский решил помочь ему и тоже наклонился с карандашом поближе так, что они чуть ли не лбами стукались, ползая по полу. В тёмной комнате, где единственным источником какого-никакого света была лампа на полу, удерживавшая кончик карты, пахло табаком. Брали ароматные душистые яблоки из тарелки — последние в этом году, немного сморщенные, но красные, наполненные соком. Костя ничего не ответил ему, не спросил, явно уйдя полностью в работу. Его не смущало даже то, что свет был, мягко говоря, так себе. За окном затаилась колючая холодная тьма. Если бы Жуков раньше знал, как хорошо вот так с кем-нибудь молча что-то делать, он бы немного, быть может, пересмотрел своё отношение к людям. Потому что Рокоссовский молчал, и вид у него снова сделался задумчивый. Георгий пытался ворчать, чтобы разозлить его, пытался всячески как бы нечаянно что-то испортить, но выходило плохо. Когда даже ненавидеть не за что, становится очень трудно. — Скучаешь по отцу? — спросил он, нарушив, наконец, тишину. — Я плохо его помню, но да, — Костя поднял на него взгляд и вздохнул. — А ты всё сильнее меня удивляешь, Гоша. — Чем? — бросил Жуков недовольно, зажав в зубах карандаш. — Ненавидящий меня человек не стал бы так интересоваться моей жизнью. — Я не могу больше узнать о своём враге? — Не похоже, что я твой враг. Ты же не застрелил меня, не придушил, не порубил шашкой. Врага надо истреблять. Ты же у нас… Как бы сказать… Несколько другой человек. — То есть для тебя было бы лучше погибнуть? Я учту. Но пока еще можешь очернять меня — говори, — хмыкнул Жуков. — Ты глупый, Георгий. Ты не испытываешь страха и не знаешь сомнений. — И что в этом не так? — насупился тот, проводя карандашом длинную линию. — А то, что иногда лучше бояться и думать, а не идти напролом. Поймёшь когда-нибудь, — Рокоссовский зевнул, прикусив кончик карандаша. Вот и открылось место для удара! — Не думал я, что ты можешь быть таким трусом, Рокоссовский, — засмеялся Георгий, и делал смех нарочно громче, показывая как весело ему от этой мысли. Он даже не подумал, чем все это обернётся. Дальнейшие события снежным вихрем пронеслись перед глазами — смятая задрожавшей внезапно чужой рукой карта, растерянный слегка взгляд в сторону Кости, а потом цепкая хватка горячих пальцев и третье за день столкновение, но уже не с полом, как показалось поначалу Георгию. Это был матрас из пружин, достаточно мягкий, прогнувшийся под двойным весом — Жуков снизу, Рокоссовский на его бёдрах. Очень близко, нарочно нарушал личное пространство, нагнувшись к его лицу, до боли в сжатых Костей же плечах, до жара на губах, словно поднес к ним горящую спичку — а это всего лишь чужое прерывистое дыхание, необычайно громкое и неспокойное… — Я совсем не трус, Гошенька, — жжение стало сильнее, терпеть уже невозможно. Голова кружилась от жара чужого тела, придавившего Георгия. Надо бы освободиться, а руки не слушались совсем. — Пусти, — выдавил Жуков единственное что смог, прежде чем его обожгло так, что он невольно вскрикнул в чужие губы, испугавшись как ребёнок, распахнув серые глаза, а потом закрыв их в какой-то детской беспомощности, но руками упёрся в крепкую грудь, толкая от себя. — Гоша… Ну что же ты… Успокаивающее прикосновение к волосам — Жукову уже нехорошо. Уже в голове что-то угасало, на губах расцветал болезненный ожог — с каждой судорожной попыткой вдохнуть прохладный воздух, который нынче причинял одни мучения, потому что Рокоссовский, чёрт подери, творил безумства, нисколько не робея и не мешкая, а Георгий лежал и толкал его подальше, взбрыкнул ногами, как непокорный жеребец, на которого пытаются накинуть седло… Бесполезно. Жар не проходил, в ответ смех, смех не только звучал, но и эти ненавистные голубые, отливающие металлом глаза тоже смеялись! А потом что-то ещё более горячее, влажное, с привкусом табачного дыма проникло ему в рот, принялось хозяйничать, заглядывая во все уголки. Язык Кости… Его длинные пальцы нашарили руку Георгия, сжали, переплелись, а Жуков в состоянии шока, страха, непонимания и злости! Толчок. Не помогло. Еще раз толчок, удар ногами в живот Рокоссовскому — и вот этот безумный, страшный и одновременно горьковато-сладкий поцелуй разорван. Скрипнула койка, освободившись от части веса. Скорее, скорее, пока всё не повторилось — бежать! Бежать позорно, краснея, отплевываясь и утирая распухшие горящие губы вспотевшей ладонью, не понимая ничего, злясь и проклиная, проклиная и злясь. И уж теперь точно не вернётся Жуков за теми картами, и уж точно не сможет смотреть на Рокоссовского как прежде. Если вообще сможет смотреть.