Red Envy

Жуков был рад, когда Костя уехал, а еще сильнее он обрадовался, когда оказался в Белоруссии, в Самарской кавалерийской дивизии. Не то чтобы здесь было так уж интересно, но Георгию было достаточно и того, что он теперь тоже может кем-то да командовать, что всё в его жизни повернулось в лучшую сторону… наверное. Хотя почему он должен был грустить? Рокоссовского ведь рядом больше не было. А вот и ответ. Когда соперник уехал в Монголию служить, когда, казалось бы, всё самое ужасное (и поцелуй в том числе) осталось позади, Жуков понял что где-то ошибся в расчётах. Потому что без Кости… Стало как-то не так. Конечно, появились иные заботы, как это обычно бывает, ему ведь тоже нужно было заканчивать эти чертовы курсы. А потом в соседнюю комнату подселили совсем других людей. Оттуда исчезли картины, исчезли фотографии жокеев, пропала лампа, которой они удерживали уголки карты и пропало блюдо с красными яблоками. Оттуда исчезло всё, что самую малость напоминало о Рокоссовском. Теперь это была совсем иная комната, и Жуков, прежде почти постоянно проходивший мимо и пытавшийся заглянуть внутрь в надежде увидеть прежний быт, бросить что-то насмешливое в ответ на взгляд голубых глаз, перестал делать это. Он как будто смирился с тем, что больше ничего подобного не произойдёт, что никто больше не полезет так храбро и безрассудно целовать его, рискуя стать жертвой сплетен и насмешек. Никто не нашепчет ему на ухо «Гоша», никто не станет больше проявлять такого явного отчётливого интереса. И Жуков для всех останется фигурой пустой, полой изнутри, а снаружи некрасивой из-за выступавшей вперед челюсти, из-за колючих серых глаз, из-за вечных морщин на лбу, потому что привык хмуриться. С каждым удалявшимся днём, с того самого момента как Костя уехал, Жуков всё сильнее начинал верить в то, во что не верил раньше — ему-то казалось, что Рокоссовский не оставил в его душе ни следа, что ничем он не может быть ему, Георгию, интересен, и что даже поцелуй, оставивший ожог не только на губах, но и где-то в душе, ничего не значил. Ведь после него Костя (каков наглец!) и слова не сказал, не подошёл, не окликнул… А впрочем, Жукову это было без надобности. Произойди подобное, они удрал бы как можно дальше, как кот, завидевший вдалеке бродячего пса. Стыдно признать, но Георгий набрал из-за Рокоссовского не одну пару килограмм. Костя был как паническая атака, а после того случая и вовсе виделся везде, в любом человеке, который хоть сколько-нибудь был на него похож — Жуков предпочёл бы инсульт в раннем возрасте, чем встречу с ним где-то потом. Жуков с удовольствием утонул бы в объятиях смерти, потому что это озеро не имело дна, но и от Рокоссовского там вполне реально было спрятаться. Но он уехал. Не попрощался, не зашёл, хотя чего мог от него ожидать Георгий? Не похоже было, что этот польский дурак хоть немного обижен, но ведь мог и «до свидания» сказать. Жуков этого ждал. Насильно становиться рыцарем Костю никто не заставлял, и за язык его тоже не тянули. А он не сказал. Ну и к чёрту! Жуков не видел ничего плохого в том, чтобы ходить мрачным как туча. Он жил так всю жизнь, всё время, проведённое на курсах, завидовал Рокоссовскому, стремился его победить, но что-то не вышло. А самым ужасным… О, самым ужасным было даже не то, что Костя не зашёл к нему напоследок. Жуков, находясь уже на службе в Минске, услышал как-то польскую речь. Он расплакался как ребёнок, воспоминание об этом было отчётливым и очень свежим, словно следы на снегу, которые еще не успело замести. Костя уехал, оставив после себя боль в груди, боль в губах, которые он целовал сам же. И жизнь Георгия, прошлую жизнь, которая пусть и была не идеальной, а вернее вообще далёкой до идеала, но зато он был уверен в том, что все о ней знает, что он — хозяин этой самой жизни! Наивный идиот… Рокоссовский ничего от этих жалких руин не оставил. Он совершил то, чего никто бы не сделал. Сделал, и ведь не извинился, ни слова не сказал. А у Жукова вроде бы и ожог в на сердце, и в душе, а всё-таки злость на Рокоссовского какая-то другая — словно бы им попользовались самым наглым образом, а после бросили. Георгий бы мог позволить себе истязать себя дальше, но потом на это просто стало не хватать времени, и Костя постепенно стал стираться из памяти, и уже замаячило впереди долгожданное душевное спокойствие, и пропал из памяти запах табачного дыма, въедающегося в волосы… Но он снова объявился. Теперь уже как командир дивизии, с возрастом только похорошевший — стал шире в плечах, выше, настоящий богатырь с обаятельной улыбкой на чувственных губах и приподнятой бровью, на груди наград больше, чем в прошлый раз, когда Георгий видел его. Да и встречали они друг друга раньше совсем по-другому… Теперь уже Жуков стоял на спинами других, за многочисленной толпой, открыв рот и не в силах вернуть челюсть на место. Рокоссовский был великолепен. То есть для кого-то он, может быть, и мог показаться самым обычным воякой, каких было много, но Георгий смотрел на него теперь другими глазами, под другим взглядом. Глазами человека, который сам добился весьма немногого, который не выглядел столь прекрасно, который некомфортно чувствовал себя перед всеми другими. Который в очередной раз уступил этому проклятому поляку. Константин уехал в Монголию и вернулся оттуда лучше, чем прежде. А Жуков лучше не стал. Потом Рокоссовский поочередно пожимал руки офицерскому составу, и Георгий опять почувствовал себя не очень хорошо. Но уйти было нельзя — во-первых, командира нужно приветствовать, а во-вторых — не давать же слабину перед другими. 2-я кавалерийская бригада, которой Жуков командовал, отличилась своей дисциплиной и слаженностью работы, а потому к Георгию должно было быть приковано пристальное внимание. Он впервые в жизни так сильно жалел, что из-за стремления к успеху вляпался в подобные неприятности. Очередь из ладоней быстро сокращалась — кого-то Рокоссовский спрашивал о чем-то, шутил, посмеивался, а кому-то просто крепко сжимал руку и тут же выпускал. Как он так умудрялся оценивать людей, находя среди них самых неприятных и нечистых душой личностей? Костя казался волшебником. Но факт оставался фактом — его слегка застенчивая, но теплая улыбка притягивала многих. — Георгий Константинович Жуков, — он поднял глаза на Константина почти с вызовом, вздернув подбородок, и лишь слабо вздрогнул, когда чужие пальцы вклинились меж его собственных, крепко пожимая. Они ведь уже были знакомы, но для приличия Георгий всё же напомнил этому бесстыжему в своё время человеку о том, кого тот поцеловал в октябрьский вечер с первым снегом. В воздухе зависла какая-то странная, почти неловкая пауза. — Рад снова вас видеть, — промолвил Рокоссовский. И выпустил его руку, направившись дальше. Жуков так и остался стоять. Он посмотрел на свою ладонь, вытер её об брюки, словно бы дотронулся до чего-то грязного. Его поразило не поведение Кости и даже не его молчание первые несколько секунд. Просто его рука была холодной, мертвецки холодной и не такой мягкой, а мозолистой, похожей по ощущению на наждачную бумагу. И глаза — словно голубое небо туманом каким затянуло. Одна единственная фраза. Неужели всё? Жукову стало обидно. Он стоял, прокручивал в голове все возможные варианты событий, которые могли случиться. Он пытался понять, почему же Рокоссовский вдруг совсем другой. Может быть, случилось что-то в Монголии и повлияло так на него? А впрочем, какая разница? Расстраиваться нужно было по другой причине — теперь Костя и правда выше него на ступень, и трудно будет гавкать на него, трудно будет соревноваться как раньше. Одно радовало — после того случая они смогли хотя бы посмотреть друг другу в глаза. А дальше потянулись какие-то непонятные серые дни, полные необъяснимой тоски и мрака, который стал привычным. Константин ни разу не вызывал его к себе даже под предлогом разговора по душам, наедине. Конечно, он мог бы всё забыть, и Георгий с радостью бы забыл, забыл бы тот снежный вечер, когда Ленинград медленно погружался в белые хлопья, но проблема была в том, что избавиться от этого уже невозможно, что память крепко вцепилась в этот фрагмент и выпускать его из своих лап не собиралась ни в коем случае. Она как будто издевалась над Жуковым. Именно над ним. Рокоссовский молчал. Бригада Георгия совершала подчас невозможное. За всё он брался первым и завершал всегда всё тоже первым, потому что хотел поговорить начистоту с Константином, хотел чтобы тот сам вызвал его, а не спрашивал, зачем Жуков пришёл к нему. Но проходило время, а командир дивизии отказывался его замечать. Что сделалось с Костей? Георгий рвался к нему лишь для получения объяснений, и только самую чуточку потому, что успел заскучать по своему сопернику. День за днем, неделя за неделей, снежный Минск уже комом стоял в горле, когда Жуков узнал, что Рокоссовский написал на его имя характеристику. Это было морозное февральское утро. Хотя близилось начало весны, черные проталины не начали появляться на дорогах, но Жуков по пути к комдиву умудрился пару раз поскользнуться, причем даже не знал, обо что — льда-то толком не было. Он счел это за знак — это судьба пыталась заставить его повернуть назад, хотя обычно судьба толкает нас вперёд. Но впереди Константин, впереди ложный предлог обсудить характеристику Георгия, а на самом деле Жукова не это интересовало настолько сильно. Жукову нужен был соперник, а не собственная копия. Он собирался вытряхнуть того, прежнего Костеньку из его теперешней брони спокойного и даже какого-то равнодушного человека. Он должен быть таким, каким был, и никак иначе. Стук в дверь. Георгий вздохнул. Он почему-то почувствовал себя неловко. Словно на одной ноге балансировал над темной пропастью. А потом, когда раздалось негромкое «войдите», толкнул дверь. Ему тяжело было решиться на это, учитывая то, что он не знал, как среагирует Константин на его появление. Может быть, снова набросится с поцелуями. Если так, то Жуков просто не выдержит. Рокоссовский сидел за столом, а когда поднял взгляд своих глубоких голубых глаз, Георгий остановился словно бы по чьей-то команде. Прогонит? Но Жуков не уйдет. Жуков был зол и хотел объяснений. Он хотел своего прежнего врага. Неяркий свет лампы на столе не достигал самых дальних уголков комнаты, и даже до Георгия не мог добраться — его круг заключал в себя только письменный стол, остальное же было погружено во мрак. — Комбриг Жуков? — снова раздражал своим польским акцентом, своей нечаянной путаницей ударений и легкой улыбкой в голосе. — Ты… Вы.! — Георгий даже слегка растерялся, но мигом взял себя в руки. — Что вы написали мне в характеристике? Что ещё за «обладает определенной долей упрямства, болезненно самолюбив»? — Ваша характеристика, — пожал плечами Рокоссовский, а улыбка из его голоса моментально исчезла. — Следите за словами, Жуков — вы разговариваете с командиром. — Ты нарочно сделал это? — тот пропустил его слова мимо ушей. — Георгий… — Костя устало вздохнул. — Какой я тебе Георгий? Ты что, забыл как звал меня раньше? Что происходит, какого черта ты отказываешь мне во встречах? Нам надо поговорить. — О чем? Дружба дружбой, а служба службой. — Мы и не дружили никогда, — вспыхнул ещё сильнее Жуков. — Тебя… Тебя ж вообще понять невозможно. То целоваться лезешь, то укатываешь в свою Монголию и даже попрощаться не заходишь. Разве так дела делаются? Значит так, Костя, сейчас ты мне всё рассказываешь. О том, что тогда вообще было и о том, как нам сейчас быть… с этим. — Как будто вас это волновало, товарищ Жуков, — Константин усмехнулся, подперев рукой щеку. Даже сейчас, в этой ленивой позе, в ироничном взгляде читалась какая-то приятная изящность. — Да я тебя хоть в самой лютой сибирской глуши из-под земли достану. Жуков процедил это сквозь зубы, усевшись в кресло перед столом и невольно подавшись вперед, положив кулаки на алое сукно, сверля Константина взглядом темно-серых как грозовые тучи глаз — вот-вот, кажется, станут молнии метать. Фраза эта сорвалась с его языка сама собой и имела, как ему казалось, двоякий смысл, но Георгий не собирался от неё отказываться. — Достанешь? — уже тише произнёс Рокоссовский. — Достану, — кивнул Жуков, не сводя с того взора. Он не дернулся, когда Костя встал из-за стола, медленно прошёлся по комнате, закуривая, а потом Георгий почувствовал как одна ладонь легла ему на плечо, тяжелая и большая, а потом сзади навалилось что-то потяжелее, горячее дыхание опалило затылок, макушку, чужие губы ласково прошлись по волосам — хорошо хоть, что не поцеловали, не испугали Жукова как в прошлый раз. Георгий не сказал ни слова, утомленно проведя ладонью по лбу. И ведь пришёл сюда сейчас зачем-то. Пришёл за ответами. А теперь его шею обняли сильные руки, губы не переставали целовать его волосы и даже отбиваться стало как-то лень. Пусть уж Рокоссовский делает что ему угодно. — Глупый ты, Гошенька, — рассмеялся он ему на ухо ласково. — Лучше ты вместо этих нежностей, — отмахнулся Георгий, нахмурившись, — характеристику бы подправил. — Поправлять я как раз ничего не буду, товарищ Жуков, — осклабился Константин. — Вы получили то, что заслуживаете. — Таким образом ты никогда не выберешься из списка моих соперников и врагов. И хватит ластиться, я до сих пор ничего не понимаю. Но Костя словно кот продолжал прижиматься, посмеиваясь как-то загадочно, а потом прошептал ему на ухо, обжег слух своим польским говором: — А ты чего после поцелуев убегаешь-то? Не думал я, что ты такой трус, Гоша. И в точности повторил слова самого Жукова. А Георгий — возьми да и попадись в эту нехитроумную ловушку. — Ты думаешь, я боюсь? — вспылил он, вскочил с кресла и вжался губами в губы комдива, надавив ему на плечи руками — вышло неловко, не так как у Кости, слишком резко и с чрезмерной попыткой показать что Жуков мог, вполне мог сделать то же самое, что и Рокоссовский. Но тот просто смеялся ему в губы, нарочно держал рот закрытым, не давая толкнуться языком, и это только сильнее распалило Георгия. Вцепился мертвой хваткой в одежду этого наглеца, хотя наглецом теперь чувствовал себя сам, не выдержал и принялся ударять его по плечам в бессильной злости, и поцелуй получался каким-то забавно рваным — с виду казалось, что они просто неуклюже елозили по губам друг друга. А потом Костя каким-то чудом пересадил Жукова к себе на стол и поцеловал сам, Георгий же мог только ворчать из-за впившихся в спину карандашей и прочих принадлежностей, когда его весьма наглым образом повалили на красное сукно. — Дурак, хватит, я же пошутил, — возмущался он, дергая ногами и пытаясь отбиться от Рокоссовского. — Ты не взрослеешь, Жуков, — нахмурился Константин, отстраняясь от него, вот только руки расставил по обеим сторонам от головы Георгия, не давая тому уйти. — То есть взрослеешь, но как-то не в ту сторону. И самолюбие твоё никуда не делось. — Я терпеть тебя не могу, а ты целоваться полез, — выплюнул ему в лицо Георгий. — Считай, то, что было — так, дурачество. И я по-прежнему хочу объяснений. Рокоссовский почти утомленно нахмурил брови. Вероятно, думал что бы такого соврать убедительного. — И… Правду говори, — добавил Жуков, недовольно сложив руки на груди и терпя боль в спине. — Что уж тут говорить, если ты меня терпеть не можешь. И снова на его губах появилась слегка застенчивая добрая улыбка того Костеньки, которого на курсах все обожали, который верхом ездил просто превосходно, который раньше Жукова уехал по долгу службы и который сейчас был выше на ступень, но почему-то не кичился тем, что Георгий — лишь комбриг, а сам Рокоссовский — уже комдив. — Так я тебе… — Жуков приподнял бровь. — Я тебе нравлюсь, что ли? Разговор шёл неловко — сказывалось их положение (Жуков на столе, Рокоссовский над ним), сказывалось то, что они за несколько лет разучились горячо спорить друг с другом, а сейчас и вовсе вели себя как какие-то подростки, говоря ужимками и с неопределенностью. Немудрено — Георгий от Кости весь оставшийся срок обучения пробегал, всё прятался по углам, а тот, став его командиром, Жукова словно бы и не замечал. Вероятно, потому что им обоим сейчас было перед друг другом неловко. Точнее, Георгию было неловко перед самим собой, а Косте было неловко перед ним. И смотришь на этого поляка, ругаешь его — а в сердце ненависти будто бы нет вообще. Только чувство смутной вины и досады, стыда за себя. Как мальчишка, ей богу…