Red Envy

Ответа на свой вопрос Жуков так и не получил. Ни в тридцатом году, ни во всех последующих, потому что потом судьба снова раскидала их по разным направлениям, по разным дорогам, а там уже и не до этого было. Для многих это — привычное дело, многие отправляются служить куда-то в другое место с каждым новым званием, хоть и прощаются с друзьями порой очень болезненно-тепло. И прощание Жукова с Рокоссовским тоже как будто стало чуточку теплее, оно уже не было таким безмолвным как раньше, когда Костя просто уехал в Монголию и даже не зашёл. Теперь всё было иначе. Теперь они говорили друг другу последние слова с усмешками на губах — ну точно два шкодливых старых пса, которые всю жизнь по-дружески дрались за куски мяса. Костя — высокий и стройный, настоящий богатырь. Жуков… Жуков привык совсем себя ни в чем не ограничивать и с годами немного форму потерял, но следил за этим. Да ему и неважно было. За время службы под началом Рокоссовского он понял одну вещь — ему, оказывается, важно было, чтобы Костенька был красивее, умнее и лучше. Чтобы было к чему стремиться, чтобы перед глазами был идеал, пусть и почти недосягаемый. — Увидимся ведь, правда? — Георгию казалось, что это не его голос звучит в собственных ушах. — Всё же я не успокоюсь, пока не стану тебя выше. — Боюсь, что до меня ты уже не дорастёшь, — засмеялся Рокоссовский, хлопнув его по плечу и подошёл ближе, словно хотел подчеркнуть это. И ведь правда, макушка Георгия располагалась лишь чуть повыше его плеча. Жукова всегда это очень злило. Он, однако, тогда не растерялся с ответом. — Тогда перерасту тебя в чинах и наградах, можешь быть уверен, — усмехнулся он, уже имея на самом деле план дальнейших действий, но потом… Потом он взглянул на Костю, на чемодан в его руке, достаточно небольшой, надо сказать, и на печальную улыбку на его губах. Всё это так не вязалось — Жуков с победоносной ухмылкой, уверенный, почувствовавший какую-никакую победу, и Костя, тот самый Костя, который по мнению Георгия лишь носил на себе маску добродетеля, но который грустил, прощаясь с человеком, считавшим его своим злейшим врагом. При этой лишь мысли внутри как будто всё застыло — застыло сердце, прежде бившееся как и все другие, застыла кровь в жилах. Георгий как будто душой, которую прежде все называли черствой и нечуткой, что-то почувствовал, какой-то холодок, словно бы что-то не так. Это отразилось на его лице, потому что Костя вдруг нахмурился: — Гоша, ты как? Ты побледнел как полотно. — Ничего я не побледнел! — мигом пришёл в себя тот и отряхнул невидимую грязь с формы, рассмеялся нервно и совсем фальшиво, стараясь сделать вид что ничего не случилось. — Вечно тебе видится то, чего нет. — Хорошо, — выдохнул Рокоссовский и слегка улыбнулся. — Вижу, ты здесь точно не заскучаешь. И ты, наверное, даже рад, что мы снова разъезжаемся. — Будет о чем подумать, обещаю. О том, что случилось за всё это время, обо всех днях, которые я провёл под твоим командованием. — Я думал, ты и вспоминать меня не захочешь, — Костя засмеялся отрывисто, словно залаявший пёс. — До свидания, Гош. Жуков и возразить ничего не успел, не успел даже возмутиться по поводу того что солдат должен помнить каждого своего командира, потому что Рокоссовский, держа в руке свой небольшой чемодан, в своей шинели, чьи полы развевались от ветра, уже пропал в снегопаде, исчез практически сразу, хотя его могучую фигуру можно было разглядеть издалека. Георгию только на секунду показалось, что в стене из снежинок поднянлась рука в перчатке и помахала ему. Наверное, показалось всё-таки. На дворе был январь, холод стоял собачий, а он как дурак вышел в одной гимнастерке, стуча зубами. И всё же уйти в тепло было непросто, потому что тепло осталось от Кости и снаружи — даже когда он ушёл, его улыбка как будто бы ещё витала в воздухе, и запах табачного дыма от сигарет, которые он курил постоянно, тоже остался. Что уж говорить о его словах, которые эхом отдавались у Георгия в ушах, в сердце, в душе, и до того сильно, что он, как последний идиот, выбежал из-под крыши на снег, хлопья таяли на его волосах, на плечах, на голых ладонях, он готов был околеть там, только ждать не прекращал с каким-то даже злобным упрямством. И всё думал — вдруг он пошутил, вдруг не нужно им расставаться снова, вдруг всё будет по-прежнему? А по-прежнему не стало. Если бы только Жуков знал, что так будет, если бы осмелился подумать, то навряд ли он оказался бы в Красной Армии, но сделанного не воротишь. До этого он оправдывал для себя самого всё, что делала власть, он не имел никаких сомнений, он верил во всё, что говорилось по радио и писалось в газетах. Но тот страшный тридцать седьмой год въелся в его память как пятно на одежде, которое отстирать невозможно. Следя внимательным взглядом за происходящим, Георгий порой отказывался признать, что такое происходит всюду. По рассказам многих, ночью поднимали командиров полков, курпусов, дивизий, прославленных солдат, героев, после чего вели их на допросы, приписывали им несуществующие обвинения, бросали в тюрьмы и отправляли в лагеря. Что это было по большому счету? Чистка состава, как им объясняли. Жуков понимал, а потому держался настороже, хоть и успешная кампания на Халхин-Голе должна была стать каким-никаким щитом против немилости Сталина, потому что Георгий наивно полагал, что опала коснется только высшего руководства. Но репрессии волной двинулись дальше — пропадали знакомые командиры, ситуация принимала довольно странный оборот. Что мог сделать Георгий? Он мог только надеть на лицо маску солидарного со всеми решениями власти человека, хотя в глубине души не слишком это одобрял. Он готов был молчать до тех пор, пока это не касалось его самого. И неприятности действительно обходили стороной новоиспеченного генерала, доставались уж явно не тем людям, а Жуков оставался в целости и сохранности. Прекрасно, скажете вы. Да, это действительно было прекрасно, но ровно до того момента, пока ему не сообщили, что некий Константин Константинович Рокоссовский был арестован прямо в поезде, направлявшимся в Ленинград, и что он заключен в следственный изолятор в Крестах. Костя. Костя Рокоссовский арестован. Нет, с губ Жукова в тот миг не сорвался радостный клич, хотя так должно было произойти по логике вещей. Но он молчал. Стоял на месте и несколько секунд переваривал эту неожиданную новость, думая что сказать, а в итоге промолчал совсем, потому что то, что нужно было ответить, оказалось слишком личным для посторонних. А Жукову хотелось сматериться. Правда очень хотелось. Он дождался, когда окажется наедине с самим собой, и только тогда позволил себе несколько крепких ругательств. Он в порыве странной злости порвал какие-то бумаги, расхаживал по кабинету, шаря взглядом по всему, что можно было разбить или разломать. И притом неясно — на Рокоссовского он ругался или же на тех, кто арестовал его. Георгию и больно, и смешно. Смешно оттого, что Косте везло в самом начале и не повезло сейчас. А больно оттого, что мысли о польском дураке вспыхнули с новой силой. Казалось бы, за пять лет всё должно было утихнуть окончательно, но память, как назло, истребить невозможно. Обыкновенным предупреждением ничего не закончилось. Был и следователь, были одни и те же вопросы. Что вы о нем знаете? Состоял ли в сговоре с японской и польской разведками? Связывался ли с вами незадолго до ареста? Жуков на что-то отвечал лаконично, на что-то давал более развернутые ответы, но потом что-то щелкнуло внутри, в голове всплыло воспоминание о характеристике и он стал нести полнейшую околесицу, путаясь в желаниях, которые были абсолютно разными, путаясь в мыслях и собственных неожиданно проснувшихся странных чувствах. Решай, твердил он себе, смотря на следователя и выслушивая вопрос. Обвинить? Помочь? Решай. Уходил он со смешанными чувствами. Ругал себя за навязчивое желание попросить дать ему хоть чуть-чуть поговорить с Рокоссовским, терзался сомнениями касаемо его виновности — он знал Костю, знал, что тот никогда никого бы не предал. Ни в коем случае. Однако Георгий здесь был бессилен. Он, кажется, сделал всё что мог, чтобы бывшему врагу смягчили участь. Именно бывшему. Эта вражда, эта неприязнь и желание насолить куда-то испарились. Хотя, если подумать, они исчезли в тот же день, в день отъезда Кости, когда Жуков вернулся обратно с улицы, весь в снегу и мокрый, отряхивающийся как собака. Тогда он перестал думать о Рокоссовском с неприязнью, а если и вспоминал то, как тот (а возможно даже и не он) испортил ему карты, то только хмыкал. Костя же предлагал ему взять собственные, хоть все. А ведь такие карты трудно где-то найти, и от него, от своего соперника, Георгий меньше всего ожидал такой неприкрытой щедрости. Больше Жуков ничего не слышал о Косте. Сначала прошёл один год, потом второй, а они были заняты тем, что наблюдали за действиями Германии, заключили Пакт о ненападении, но что-то Георгия беспокоило в этом всё равно. Он, как человек, побывавший на войне, остро чувствовал её приближение, переживал. Это напряжение нельзя было не ощутить, даже простые люди чувствовали себя как-то не так. И Жуков тоже. А в начале сорокового года он узнал, что Рокоссовского всё-таки освободили из тюрьмы в звании генерала-лейтенанта, а Георгий к тому времени пробивался всё дальше и дальше, он был генералом армии и имел пять звезд на петлицах против двух, что были у Кости. Тогда-то старые, давно забытые порывы вновь взыграли в Жукове, самолюбие его зашевелилось, заворочалось где-то внутри, готовое снова выплеснуться наружу, как только они встретятся с Костей, ведь того определили в Киевский военный округ, которым командовал Георгий. А с другой стороны, ютящееся в маленькой уголке души ощущение того, что так делать не стоит, что только у него всё закончилось, только он стал считать себя не черствым, заставляло Жукова скрипеть зубами. Ведь надо же как-то похвастаться, нужно хотя бы намекнуть… Костю он увидел после его трёх лет заключения… уставшим. Да, товарищ Тимошенко оказался настоящим ангелом-хранителем для многих ещё живых командиров, которых он вытаскивал из застенок НКВД в поисках хорошего состава, но Рокоссовский… Для него, возможно, это стало настоящим лучиком света в беспроглядной тьме. И всё же вид у него был усталый. Три года под пытками, две инсценировки расстрела, когда в него стреляли холостыми патронами — всё это Жуков узнал по-своему, потому что по-прежнему не мог определиться в том, как ему встретить Костю. — Садись, — сказал он Рокоссовскому, указывая на кресло. Теперь он мог обращаться на «ты» по полному праву, звание у него было выше. Костя, несмотря на появившиеся морщины, сохранил всю свою изящность и красоты не потерял, пока находился в руках НКВД. Он был таким же широкоплечим, высоким, с умным проницательным взглядом, но только что-то в нем было не так, одна единственная маленькая деталь при нем отсутствовала, делая образ, к которому Жуков так привык и который так ревностно оберегал в собственной памяти, незаконченным. На его губах не было той теплой улыбки, как в их последнюю встречу. — Так ты теперь генерал армии? — Рокоссовский говорил беззлобно, совершенно спокойно, но отказался от предложенной сигареты. Не курит больше? — Да, — Жуков пожал плечами, словно бы это было для него обычным делом, хотя на самом деле так и подмывало похвастаться, выпятить грудь и намекнуть Косте на то, что пока он сидел в Крестах, Георгий работал и поднимался по карьерной лестнице весьма успешно. Это «да» звучало как-то совсем тихо и безрадостно. — Что же молчишь? — Костенька улыбнулся, глянув на него ласковыми голубыми глазами. — Похвались хоть, чтобы видно было, что гордишься. Жукову показалось, что над ним издеваются, и он весь вспыхнул, точно порох. — Горжусь, товарищ Рокоссовский — сказал он резко и хотел тем же тоном добавить ещё какую-то фразу, но только и смог выговорить это, а дальше в горле словно встал ком, и присыпанные пеплом глаза устремились прямо на Костю, на его ласковую улыбку, которую Георгий когда-то ненавидел, а сейчас словно бы любил. Именно любил, потому что никак по-иному это щемящее чувство в груди не назвать, не унять его. Но Жуков в этом не признаётся. Рокоссовский устало вздохнул. Георгий поднялся с места, достал бутылку дорогого коньяка, которую приберегал для крайних случаев, и две запылившиеся рюмки — признаться, пить было практически не с кем, потому что и говорить было не о чем. Рюмки он промыл с помощью воды из большого графина, а затем поставил перед Рокоссовским одну из них, наполненную доверху. — Мне надо поздравить вас, товарищ генерал? — усмехнулся слабо Костя, понюхав коньяк и довольно кивнув — значит, понравился. — Замолчи и пей, — отозвался Жуков. Они оба прикончили по одной порции и замерли, глядя друг на друга. Жуков думал, о чем бы спросить гостя, и тему нашёл, но не знал, как Рокоссовский на неё отреагирует. А впрочем попытка не пытка. — Что там происходило? — спросил он коротко, наливая себе еще. — А ты разве не знаешь? — приподнял брови в слабом удивлении Костя. Конечно, у Георгия на руках имелись все бумаги, он знал в какой час и день мучили Рокоссовского, но хотел услышать это лично от него, чтобы убедиться что между ними нет никаких тайн. — Я не спрашивал, каким образом они пытались выбить из тебя признание. Кстати, ты сотрудничал с польской и японской разведками? Жуков хотел пошутить, но вышло неудачно — на лице Кости улыбка не появилась. — Нет, — коротко ответил он, выпрямившись в кресле. — Три сломанных ребра, девять выбитых зубов, каждодневное битье, две инсценировки расстрела. Мне продолжать, товарищ генерал армии? — Звучит так, словно ты обвиняешь меня, — хмыкнул Жуков, заметив что Рокоссовский всё-таки закурил — занервничал. — Меня водили на допрос к следователю… — Мне сказали, что ты приходил. На визит я мог не рассчитывать. — Костя, там не пускали… — впервые вдруг стал оправдываться Георгий. — Да понял я, хватит уже, — засмеялся Рокоссовский и посмотрел на пустую рюмку в своих руках. — Значит, я теперь под твоим началом? — Верно. Я не хочу кичиться этим перед тобой. — Хм, я заметил. Весьма приятное нововведение. Жуков не хвастается… Кажется, я упустил что-то важное, пока сидел? — Можно и так сказать. Я не хочу, чтобы ты путался у меня под ногами, влезал со своими новыми тактиками и прочим. Войсками в округе командую я. — Вне сомнения. — Ты что-то чересчур спокойный сегодня. — Ты-то не провёл три года в застенках, где учат смирению. Не совсем теми способами, какими надо, но помогает… — Я скучал по нашим разговорам. И снова фраза совершенно не к месту, не тогда, когда нужно, но Жуков не мог удержаться. Ляпнул и умолк, глянув на Костю. А тот рассмеялся — и снова ласково, лениво прищурив глаза и сложив руки. — Ты, кажется, коньяка перебрал, — он вздохнул, бросив на Георгия сочувствующий взгляд. — Ты же мне всегда верил, Костя. Почему сейчас не веришь? — Зная тебя и ассоциируя тебя постоянно с чёрной тучей, я не могу ждать таких тёплых слов. — Ну прости, — раздражённо взмахнул руками Георгий, нахмурив брови. — Если бы мог, к черту вырезал бы тебя из сердца и памяти. Целее остался бы… Костя глянул на него вдруг по-настоящему ласково, как смотрят обычно на детей, которые приходят извиняться перед родителями за секундную грубость. И Жуков тоже грубил. Только теперь, кажется, выдохся совсем. Он не удержался от очень глупой, но отчаянной просьбы: — Костя, вырежи мне сердце, а? — Зачем это? — правая бровь его взлетела вверх — и с этим маленьким, казалось бы, изменением, внутри что-то точно так же подпрыгнуло и у Георгия. — А чтобы… Чтобы я по нему пальцем постучал и посмотрел, какое оно деревянное, — нашёлся Жуков, нахмурившись. И неясно — смеяться или плакать от запоздалой неестественной, непривычной радости встречи… — Не деревянное оно у тебя, Гош. Обычное, бьётся как у всех. Деревянное не забилось бы. Жуков посмотрел в эти голубые смеющиеся глаза, опустил взгляд ниже, к улыбчивым губам, к могучей прекрасной фигуре настоящего богатыря. Он почувствовал как действительно где-то в груди сладостно больно защемило. Он Костю по-прежнему где-то в душе ненавидел, а ещё теперь любил. Любил.