The Retribution of bloody love

      Что значит быть монстром?       Никто никогда не рассказывал мне об этом. В детстве, когда мама читала на ночь сказки, там добро всегда побеждало зло, и не было иначе, но как быть, когда ты сама, кажется, стала злом и дышишь чужой смертью? Ни Золушка, ни Белоснежка не сталкивались с таким. Легкость, воздушность, волшебство сквозили в каждой строчке их счастливого конца, но моя же история наполнена кровью. Она сочится между строк. Стекает струйками с витиеватых узорчатых букв, коими исписан свиток, поведавший мне, что я обречена на страдания. Кстати, вечные.       Пришлось приспосабливаться.       Убеждала ли я себя, что это ненадолго? О да, еще как. Заверяла, что помогу отцу спасти его дочь, при этом забив на собственные чувства, и постараюсь выбраться из этой передряги, а в идеале — убью всех Майклсонов к чертовой матери — тут стоило бы вспомнить про Эстер — и освобожусь от всей этой задницы, в которую резко превратилась моя жизнь в момент, когда на пол спортзала брызнули первые капли крови, а тишину разорвал крик из не менее разорванной глотки. Никлаус бушевал. Показывал свой истинный лик. Запугивал меня. У него получилось.       Сейчас, вспоминая, как я молила о смерти, надеясь, что это станет моим освобождением, я даже могу улыбнуться. Тогда мне показалось бы это странным, и я определила бы себя саму в психушку, но сколько раз после этого я умирала? Пробовала как-то посчитать, и сбилась. К слову, рекордсменом по числу моих убийств является, естественно, первородный гибрид. Это своеобразное развлечение для него, только теперь вместо своих друзей я. Со мной можно не торопиться, делать это медленно, кроваво, так, чтобы я кричала от боли, задерживая дыхание в надежде задохнуться раньше, чем он закончит. Но к этому привыкаешь. Потом, правда, перспектива палаты с мягкими стенами кажется не такой уж пугающей, но кто пустит туда бессмертную неуязвимую девчонку, следом за которой обязательно явится кто-то ужасный и это вновь выльется в массовое убийство? Впрочем, ее недооценивать также не стоит.       Так вот, о монстрах. Изначально, конечно же, я клеймила Майклсонов этим званием не раз, будто ставила на них аналогичные отметины, как тот чертов цветок или герб, если верить Элайдже, проклявший меня. Но колкость глаз не колет. За тысячу лет становишься равнодушным к этому. Некоторые даже вообще испытывают гордость. Например, Кол. Ему нравится быть чудовищем, он находит это забавным, только вот во взгляде глаз цвета корицы все равно порой сквозит нечто похожее на человечность. И это опровергает все теории про монстров, вот серьезно.       Мы привыкли считать, что они большие, безобразные, возможно, даже в шерсти. И с последним у Ника полный порядок, благодаря сущности волка-параноика. Насчет внешней привлекательности тоже не стоит спорить, ведь все члены первородной семейки как на подбор, только определяйся, теряй головы — причем, рискуешь это сделать буквально — и ныряй в омут. По личному опыту знаю, что конкретизировать не так-то легко и просто — каждый хорош по-своему. Каждый по-своему ужасен.       Всегда рассудительный Элайджа прячет все свои ночные кошмары, одним из которых он также является, за красной дверью. И приоткрыть ее не так уж и сложно. Но он хотя бы научился контролировать своих демонов. Держит их на коротком поводке, самым буйным ломает шеи. И все равно срывается, ведь я становилась свидетельницей того, как накрахмаленные манжеты белоснежной рубашки обагряла кровь, и не раз.       Малыш Майклсон — это вообще средоточие всех пороков, грехов и ужасов, известных человечеству во все века, некоторые из которых он, кстати, пропустил по уважительной причине — был в гробу, там благ цивилизации нет, развлечений — тоже. Вот древний вампир и срывался раз за разом, не в силах разорвать порочный круг — убил всех жителей какой-нибудь деревушки и сразу же отправился за это на покой с кинжалом в груди. Кажется, его только ожесточило это, закалило еще, заставило отточить умения садиста до того остро, что лезвие того самого кинжала вообще не сравнится. И ему это нравится. Он любит чужую боль, а с выдержкой у Кола большие проблемы.       И Ник. Мой любимчик, ей-богу. Между нами столько всего было, что и вспоминать страшно, не говоря уже о том, чтобы описывать. Я не раз сравнивала первородного гибрида с самим Дьяволом, называла его так за глаза и в лицо, но теперь мне кажется, что он больше близок к шкатулке Пандоры. Даже зная, что у него на уме, читая его мысли, ты никогда не угадаешь, что он выкинет в следующий момент. Я не раз прочувствовала это на своей шее. Непредсказуемый манипулятор. Ненормальный художник, зацикленный на идеальном результате, будь то картина или чья-то мучительная смерть. От размышлений об этом даже дрожь пробирает, но он умеет удивлять.       Сестры ничем не уступают им. Любой из Майклсонов — наглядный пример самого ужаснейшего монстра, когда-либо ходившего по земле. Впрочем, они ведь топтали ее целый миллениум.       И глядя на них кажется, что я так далеко, что это не обо мне, что чудовища передо мной, а не внутри меня. Нет. Это не так. Это все несусветная сказочная чушь, которой с детства нам забивают голову, чтобы мы не замечали за собой, как легко переступить черту.       Обращение ничего не меняет. Ты просто становишься вампиром, пьешь кровь, радуешься вечной жизнь, подыхаешь от голода, гложущего тебя постоянно, и не знаешь, чем тебе заняться, ибо торопиться уже некуда.       Первое убийство тоже ничего не определяет. Его можно списать на зашкалившие эмоции, неуемный неконтролируемый аппетит, или банальную месть. Еще это бывает самозащита или благой поступок ради спасения кого-нибудь. В общем, оправдание найти легко, работала бы только фантазия.       А вот когда ты начинаешь наслаждаться — это другое дело.       Моя слабость — ведьмы. Личная непереносимость их не раз выливалась в массовые бойни, из которых я, естественно, выходила победительницей. Сначала это быстро неестественно, страшно и отвратительно. Я противилась своим желаниям. Старалась сдерживаться. Но опытный умелый и точный пинок от одного первородного кукловода, и ты вдыхаешь запах свежей теплой — гадкой, если помнить про магических отродий — крови, и остановиться уже не можешь. Тебе нравится чувствовать брызги ее на лице, чтобы аромат оставался подольше, проникал в поры, впечатывался в тебя чужими загубленными жизнями, которые ты отбираешь. Ты упиваешься треском кожи, лопающейся под напором заточенных под смерть клыков, вонзающихся в податливую плоть, входящих в нее, как нож в масло. Ты рвешь-рвешь-рвешь тела своих жертв, с упоительным хрустом ломаешь кости, и жажда не останавливаться полыхает у тебя в груди испепеляющим огнем, лишь толкающим вперед, чтобы никто не вышел отсюда живым.       Сначала я оглядывалась с ужасом на то, что творила. Много думала об этом, переживала. А сейчас… как с собственными смертями, чужим уже тоже потерян счет, и чем быстрее ты сбиваешься с неумолимо растущей цифры, тем проще принимаешь себя другой, новой, подобной тем, кого ты когда-то с ненавистью нарекала монстрами. И клялась себе, что убьешь при первом же случае. В принципе, убивала, но только не их.       И я могла бы сказать, что монстрами становятся из-за отсутствия души, но Клаус любит Хоуп и в эти моменты выглядит абсолютно человечным. Да и я не утверждала бы, что у меня совершенно нет чувств — они есть, только теперь к ним примешалась еще и маниакальная потребность в чьей-то жизни, утекающей сквозь пальцы теплыми алыми ручейками, когда ты выцеживаешь из вырванного сердца последнее, с затихающими у тебя на ладони ударами.       И я хотела бы быть уверенной, что монстры где-то там, далеко, все еще в сказках, вот только они близко, они уже здесь, они реальны. Они похожи на людей внешне и внутренне, им можно причинить боль, растоптать их чувства. Вот только в действительности их не победить добру. Да их не победить вообще никому, если вспомнить, что одна сумасшедшая ведьма при создании меня неуязвимости не пожалела!       Быть монстром — жить и убивать. Больше не оправдываться перед собой. Может прикрываться травмой, полученной от сосуществования с Майклсонами, но не более того. Наслаждаться каждым днем и каждой смертью в нем. Не тратить время на чувство жалости и с удивлением осознавать, что ты уже не оглядываешься с ужасом на произошедшую тогда в спортзале бойню, ведь только что сама расправилась с десятком ведьм и не поморщилась даже, забирая чужую селезенку на память. Конечно, потеря друзей еще болит, но скорбеть не хочется, да и всегда можно убить снова, дабы заглушить боль.       И, кажется, отныне я знаю ответ на свой вопрос.       Не стоит смотреть на первородных, речь уже не о них. Быть монстром — это быть мной, быть Пейтон Квинн Паркер. Готова поспорить, что мамаша древнейших, обрекая меня носить бремя Лилии, даже не думала, что все обернется так. Что ж, от этого мне вдвойне слаще.