НЕЖНЕЕ ВОЛКА ЗВЕРЯ НЕТ ИЛИ АНГЕЛЫ СТУЧАТСЯ КРУГЛОСУТОЧНО

Тот, кто с хрустальной душой, Тот наказан расплатой большой. Остаются лишь крошки стекла – Жизнь прошла. Нет, есть другой ответ: «Будет много лет Жить душа хрустальная…» Шепчет хрустальная даль, Подпевает разбитый хрусталь, Повторяет звенящая синь: «Динь... динь... динь...» Е. Евтушенко

***

ОНИ СТОЯЛИ РЯДОМ НАД ЕЕ БЕЗЖИЗНЕННЫМ худеньким телом, укутанным в плед до самого подбородка. Только тоненькая ручка в безотчетной попытке освободиться выпросталась из-под одеяла, и осталась, безвольная, лежать рядом с забинтованной после операции головой. Он сам придерживал ее выбритую голову, пока Клэр с ловкостью бывалого хирурга быстро и сосредоточенно чистила рану. Значит, не удалось… «Прости меня, пигалица», – безостановочно крутилось в голове. Джейми поймал себя на мысли, что пристально рассматривает большого муравья, который так и замер в безвременье, не успев добежать пару дюймов до рта, приоткрытого в последнем судорожном выдохе. «Надо будет позаботиться об этом...» – как-то безучастно подумал он. – Вот тварь! – непонятно в чей адрес сухо пыхнул рядом с ним сгусток мерцающего радужного свечения, очертаниями напоминающий маленькое костлявое создание. – Прости... пигалица. Я не смог... защитить тебя. Она коротко глянула на него. – Я знала, ты вернешься за мной, Малкольм. – Что толку... Я не спас тебя. Она хмыкнула тихо, в своей покровительственной манере: – Олух ты все-таки, Малкольм. Что б ты мог сделать, скажи? Джейми мысленно пожал плечами, отчего зеленоватое свечение вокруг него тоже пришло в движение. – Не знаю. Хоть что-нибудь. Просто... я опоздал. – Да ничего, бывает... Не бери в голову. Они помолчали, рассеяно изучая неподвижный кокон из одеял перед собой. – Я убил его. Она глянула на него серьезно. – Да. Я знаю. Сволочь он был. Туда ему и дорога. – Спасибо, что помогла мне выжить. От меня и от моей жены. Мне жаль, что ты не остаешься с нами. Очень жаль. – Не бери в голову, – повторила она и коснулась шотландца своей тонкой рукой. – Зато теперь я спокойна: она рядом с тобой. Сдается, за тобой нужен глаз да глаз, чудик. А твоя жена выглядит разумной женщиной, хоть и, сразу видно, стерва порядочная. Но хотя бы присмотрит за тобой. – Да уж... Хорошо, когда она делает это без фанатизма. – Вот мне интересно, зачем она втыкает иголки тебе в зад? – Что?! Откуда ты знаешь? – Видела. – Как? Ты же была без сознания, дитя. – Да нет, это оно было... без сознания, – девочка протянула руку к своему замершему телу, – а я… Мне кажется, будто я летала вокруг: туда… сюда… И я видела, как она тыкает в тебя большо-ой иголкой. При этом у нее такой вид, словно она чем-то очень довольна. Ха, в отличие от тебя, чудик! И за что она тебя так, а? – Не «за что», а зачем? Ну… это... вроде как ритуал такой... ведьминский. Чтобы я не болел. Это она так говорит. – Понятно. Наверное, ты ее сильно боишься, раз терпишь такое. Я бы уже точно сбежала. – Боюсь? Знаешь, чего я боюсь больше всего на свете? Потерять ее насовсем. Так же, как и она меня, впрочем. – Да... никогда мне этого не понять, чудик. – Это называется... любовь, девочка... – Так я и знала. – Что? – Что любовь это что-то очень, очень дурацкое. Многие делают из-за нее совсем странные вещи. И не говори мне только, что это хорошо. – Если бы ты смогла остаться... Я бы... мы бы... показали тебе, что лучше этого ничего на свете нет. – Как? Втыкали бы иголки мне в зад? – Ну... иногда и это любовь тоже, да. – Нет уж, увольте... Как-нибудь обойдусь без этой вашей любви. Они помолчали. – Ну что? Давай прощаться уже, Малкольм. Хотя... Терпеть этого не могу! – Да. Я тоже. Что ж, прощай, моя пигалица. Надеюсь, ты будешь помнить обо мне. Вдруг получится... – Да не знаю я. Вроде помню пока. Как хоть тебя зовут-то, чудик? Малькольм? Почему тогда она звала тебя Джейми? – Ну так-то да, Малкольм – это одно из моих имен. Но родные и друзья зовут меня Джеймс. Джеймс Фрейзер. – Что ж, приятно познакомиться, Джеймс Фрейзер. – А тебя как зовут, пигалица. У тебя есть имя? – Я не помню. Как меня только не называли: шлюха, отродье, сучка, дрянь. Уже всё и не упомнишь! Ты вот пигалицей называешь почему-то... Они снова замолчали, безотчетно разглядывая стылое тело перед собой. – А то имя, которое дали тебе при рождении? Матушка? Как она тебя называла? – Я не знаю, ее давно уже нет в живых, и я не помню, как она меня звала. И ее я тоже не помню. Хотя, видишь, у меня там, на шее, такая штучка. Она сломана, я редко ее открываю. Но мне кажется... Там внутри что-то такое написано. Просто я читать не умею. Забери это себе. На память. – Ладно. Благодарю. – Ой, ну как же я по-дурацки то выгляжу, оказывается. Чё-орт. – Да почему ж по-дурацки? – Ну, страшная какая-то – худая и вообще... нелепая. Хоть рот-то мне закрой потом. А то кто-нибудь нагадит туда невзначай. – Ничего ты не страшная, не выдумывай, девочка! Ты очень даже красивая. – Тоже мне, нашел красоту! Она презрительно хмыкнула в ответ и сокрушенно покачала головой: дескать, что с тебя взять! Олух, он олух и есть. – Я... я позабочусь о... твоем теле как следует, мисс. Не переживай. – Надеюсь. Жалко все-таки с ним расставаться, хоть не сказать, что я была им особо довольна. Слишком много с ним получалось проблем. Радужный образ девочки чуть развернулся к поджидающему в стороне организатору, и Джейми вдруг заметил, как она изменилась. Перед ним излучала переливы спокойного зеленовато-голубого света образ девушки лет двадцати – двадцати пяти, привлекательной, но суровой внешности, похожей на женщин-охотниц из индейских племен, как их изображали в ученых книгах об Америке, которые шотландец когда-то читал. Но почему-то настоящий возраст девчонки совсем не удивил его сейчас. Пигалица – он понял это сразу – вовсе не была ребенком в своей уже достаточно зрелой душе. Слишком через многое пришлось ей пройти. Маленькие искорки, похожие на светлячков, двигались внутри светящейся фигуры плавным мерцающим хороводом. Они то угасали, то вспыхивали вновь. И Джейми вдруг почувствовал ее печаль. – Ну ладно, чудик. Мне пора. Прощай, что ли. Джейми ощутил жжение в груди и увидел, как пламя горечи вокруг него разрастается. – Прощай, милая. Даст Бог... увидимся еще. Может, в следующей жизни. И, девочка моя. Пока я жив, я не забуду тебя. – Ну вот... что я говорила! Ты все-таки неисправимая дубина, Джеймс Фрейзер. Да. Он чуть усмехнулся ее извечно снисходительному тону и склонил голову на прощание. Она тоже улыбнулась ему напоследок и внимательно посмотрела на него своими странными опаловыми глазами с темным ободком вокруг радужки, будто заглядывая в самую глубину души. Потом отвернулась и, приблизившись к Синему, двинулась чуть впереди – к лесу. Джейми долго следил за яркими сгустками пламени, пока оба они не растворились за деревьями. Мерклый свет незаметно потух, и Фрейзер, вздохнув, открыл глаза. Вокруг вовсю светило радостное утреннее солнце.

***

Я ПРОСНУЛАСЬ, КОГДА СОЛНЦЕ БЫЛО уже высоко, и вздрогнула в ужасе, пришедшим вместе с осознанием. Фергюс, дежуривший первую половину ночи возле девочки, должен был разбудить меня на смену. Но не разбудил. С трудом выпутавшись из одеял, я не стала терять времени на то, чтобы вскочить на ноги, а ринулась прямо на четвереньках к своей маленькой пациентке, плохо понимая спросонок, что происходит. И словно наткнулась на невидимую стену. Джейми задумчиво стоял на коленях возле потухшего спелёнатого тельца и бережно держал прозрачные пальчики в своей огромной ладони. Я не видела лица шотландца: пряди, упавшие с его склоненной головы, тихо шевелились от утреннего ветерка. Я подползла поближе и с силой вцепилась в его плечо. – Джейми? Что? Как она? Хотя уже прекрасно видела – произошло непоправимое. Джейми коротко глянул на меня, и я заметила, как осунулось и посерело его лицо, а в глубине потемневших глаз застыли отзвуки беспомощности и... вины. – Она ушла, Саксоночка. Во сне. Надеюсь... очень надеюсь... она не мучилась. И осторожно положил костлявую ручку ребенка поверх одеяла. – Думаю, сейчас ей хорошо, Джейми... Ее земные страдания... закончились. Теперь она с Богом, – пробормотала я машинально, хотя понимала, насколько это слабое утешение в данной ситуации. – Да, – хмуро ответил мне Джейми, поднимаясь с колен. – Что ж, по крайне мере, в последний свой день она была не одинока.

***

МЫ ПОХОРОНИЛИ ДЕВОЧКУ НА БЕРЕГУ звенящей лесной реки. Сочные потоки света настойчиво проникали сквозь густое переплетение ветвей и дарили свои сверкающие брызги хрустальным бурлящим струям. Надеюсь, ей не будет скучно здесь, в окружении буйного солнца, стремительной воды и неугомонного тропического леса, насыщенного несмолкаемым разнообразием жизни. Джейми был сосредоточен и угрюм, но вполне спокоен. Он прочитал короткую молитву над маленькой каменистой могилой, которую мы с Йеном щедро усыпали неведомыми белоснежными цветами, а потом взял меня за руку и, тихонько пожав, что-то вложил в нее. Я разомкнула сведенные пальцы. Это было нечто слегка помятое и замусоленное, отдаленно напоминающее медальон. Я с трудом открыла приржавевший погнутый замочек. Портрет внутри явно существовал, но был такой затертый, что различить на нем что-либо стало почти невозможно. Внизу с трудом просматривалось выписанное тонкой вязью слово, похожее на имя, но какое-то очень необычное. – Легна, – прочитала я безучастно, – странно, никогда не слышала такого... – Во многих семьях Нагорья принято звать детей наоборот, произнося имя с конца. Чтобы оградить от чар злых духов. Я не знаю, откуда это дитя, Саксоночка, но тут, сдается мне, такой же случай. Йен и Фергюс навалились на меня с двух сторон, заглядывая через плечо. – АНГЕЛ, – прочитали мы хором и оторопело уставились на Джейми. – Да, – невесело усмехнулся он и отвернулся. – Давай собираться, Саксоночка, нам пора. Дикция у него была немного заторможена из-за переживаемого горя. – Как ты чувствуешь себя, Джейми? – Вполне, – коротко ответил мой муж и пошел запрягать лошадей.