Ночь и плен

Донателло поправил очки и едва заметно дернул уголком губ, всматриваясь в изображение на большом экране, сцепил пальцы в замок и устало опустил на них подбородок. Лео оживал вопреки всему, что с ним приключилось, старался делать, что говорили врачи, честно глотал таблетки, кивал на все ободряющие слова, даже не дергался от шприцов и перевязок, хотя продолжал мелко дрожать, когда к нему приближались люди, и иногда пробовал кусаться. Вроде бы все было вполне хорошо. Если так пойдет дальше, то старший точно восстановится хотя бы физически, а уж психика… это как Боги дадут теперь уже… А вот в Рафаэле словно что-то сломалось после того, как его привезли из больницы сюда по настоянию Эльзы и позволили все время находиться около Леонардо. Дон сперва предполагал, что Рафу просто в тягость возня с безумным старшим братом, которого он привык все же воспринимать как лидера и главу семьи. - Если хочешь, я подежурю сегодня, - Донателло присаживается на край кровати и складывает руки на коленях. – Может, отдохнешь? Тут рядом для тебя комната есть. Раф едва заметно качает головой, вернее, возит ей по подушке, не отрывая глаз от потолка. - Лучше притащи мне бутылку виски, - просит он. Донни какое-то время молчит, перебирая пальцами воздух. - Ты устал, - нерешительно произносит, наконец, он. – Ты совсем загнался, брат. Иди, выспись хоть нормально, а я побуду с ним. Тот снова дергает плечом так же холодно и отстраненно, как и прежде. - Мне не в напряг. И виснет мертвая тишина. Зачем Рафаэль оставался с Лео, когда ему настолько было все равно, что будет дальше с братом и ним самим? Почему упрямо не уходил? Чего ждал в этом тупом оцепенении? Почему он сломался именно теперь, когда все самое дурное осталось позади, когда семья, казалось, разлетевшаяся безнадежно, все же была собрана воедино, когда все они уцелели и выжили? Что так подкосило Рафаэля? Донни с тоской вздохнул, скосив глаза на календарь, где день недельной давности был обведен красным фломастером. - Раф, мы опоздали, - Донни нерешительно крутит в руках небольшой флакон. – Но может быть… может, все же… ну, знаешь, если ты все еще хочешь вернуться… Брат скашивает на него пустые равнодушные глаза. - Так удобнее, Дон, - безразлично бросает он. – Да и какая к демонам разница, какая у меня кожа? Кого это волнует теперь? Вот в том «теперь» было что-то такое, что беспокоило Донни, вынуждая кружить вокруг него, как вокруг нерешенной задачи. Вот именно в нем лежал ответ на вопрос, что же так выморозило несгибаемого насмешника Рафа.

***

Лео смотрел в потолок, слушая такое важное ему дыхание рядом с собой. Оно успокаивало его, оно буквально весь мир на место ставило. И он был рад, потому что оно звучало рядом. И был бы счастлив абсолютно, но что-то неуловимое в воздухе с каждым Рафаэлевым выдохом сгущалось, словно штормовое небо, тревожило и вынуждало напрягать так плохо работавший мозг, чтобы понять, буквально клещами вытягивать из него понимание происходящего, которое грозило отравить простое животное счастье присутствия рядом дорогого ему существа. Осторожно перевернувшись в кровати, Леонардо уставился в лицо Рафу, чуть хмуря брови, обрисовал взглядом контур скул, чернющие тени под глазами, ввалившиеся щеки, горько опущенные уголки губ и хмурую морщинку, сбегавшую от алой банданы точно между бровей. Передвинувшись ближе, Лео настороженно потянул воздух, вбирая в себя выдох Рафа, и попробовал понять, что же его так тревожит. В Рафаэле что-то угасало. Что-то важное-важное, что-то такое, без чего не живут совсем. А еще он сказал, что ему холодно, хотя руки горячие, как и были, и даже кофту скинул с себя. «Вера…» Лео с трудом припомнил это слово и совершенно точно осознал, что в нем лежит одна из причин. «Он больше не верит, что все будет хорошо… потому и холодно… как же без веры?» Он потянулся дальше и сердито сморщился, вспомнив, что широкий ошейник все еще держит его, пристегнутый людьми. Рафаэль не возразил, когда научные сотрудники предприняли эту меру предосторожности, просто смотрел пустыми глазами, а потом сел у кровати и откинул голову на подушку рядом с головой Лео, да так и остался лежать. «Он не верит… или устал верить… или просто забыл, как и я, что это вообще есть и нужно…» Брата хотелось сберечь, обнять крепко-крепко, чтобы согреть, чтобы вот эту самую веру в него обратно вдохнуть, как-то перелить из себя, раз уж у него самого она отыскалась, не дать рассыпаться серым пеплом… Лео передвинулся еще чуть ближе, насколько это было возможно, и потянул Рафаэля за плечо, потом обхватил рукой поперек груди и прижал к себе. - Лео? Ты чего? – Раф дернул головой, толком не просыпаясь. – Я здесь. Все хорошо. Здесь я…здесь… не ухожу… Заученные пустые фразы вылетели в темноту палаты, убедив Леонардо, что он не ошибся. Они были даже на слух холодными и мятыми, как обертки от еды. - Рраф… ррядом тепло… - Ты замерз? – сорвиголова приподнялся на локте и немного удивленно отметил, что брат как-то ухитрился перетащить его к себе на кровать целиком. - Ты… ты замер-рз… - говорить было тяжко, но Лео постарался, чтобы брат его понял. – Внутри холод… Лео слышит… очень с-сильно… Он дернулся сесть, но только бессильно мотнул головой, вспомнив о фиксаторе. Раф чуть прищурился, вздохнув. Донни запретил пока что убирать ошейник, опасаясь, что старший может навредить сам себе, если снова полыхнет обострение. - Лео так чус-с-ствует… Лео греет… Лео хор-роший… Горькая усмешка искривила лицо Рафаэля на этих словах. - Греешь, чтоб хорошим быть? Спасибо, бро, правда, не стоит беспокоиться. Ты очень хороший и без этого… самый хороший. Лео прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Да какая разница, хороший он или нет, если в его любимом брате выгорают остатки самого-самого важного. - А больше ты ничего не чувствуешь? Тут стараниями ничего не добиться! - Спи, - сорвиголова коротко погладил его по щеке. – Все нормально. Все хорошо будет. Справимся. Лео послушно положил голову на подушку, но руку с Рафаэлевой груди не убрал. - Вер-ра… вер-рь в хор-рошо… Рафаэль кивнул, не открывая глаз, и не стал убирать руку Лео, как делал это раньше. Хочет – пусть делает, что ему нравится. От Рафа же не убудет… а так и вправду чуть теплее стало. Он задремал, вслушиваясь в тихое сопение рядом и чувствуя пальцы брата, рассеянно гуляющие по его боку и плечу. Усталость снова сковывала своим безразличием ко всему происходящему, и Рафаэль даже обрадовался, что соскальзывает в сон, где не надо будет говорить и пытаться понять старшего. Лео долго лежал неподвижно, пока не понял по ровному глубокому дыханию, что Раф заснул. Он приподнял голову и долго-долго смотрел в чуть посветлевшее, но совершенно пустое, как маска, лицо, хмурясь и вслушиваясь в себя. Мысли крутились в голове странным роем, дергая картинки из прошлого, как цветной калейдоскоп, но раз за разом возвращаясь к тому, что Раф однажды сказал ему. - Да пойми же ты, придурок несчастный! – Рафаэль стискивает плечи брата чуть ли не до хруста, впечатав его в стену и шумно дыша прямо в лицо, с отчаянной мольбой заглядывает в глаза. – Пойми меня! Лео смотрит внимательно и спокойно, не выворачиваясь, и пока не предпринимает попыток дать Рафу по голове. - Что мне надо понять, брат? – тихо спрашивает он. – Что ты хочешь? Чем я могу помочь?.. Бешеный ниндзя смотрит ему в глаза, плавится в этой синеве, как кусочек воска в пламени, и решается сказать. - Лео… я тебя… люблю, брат… Да. Вот это надо было понять еще тогда. Чувство, что Раф протянул ему, а Лео не понял совсем-совсем, потому что просто никогда в жизни своей не задумывался о подобном вообще. И было что-то еще… - Не утомился защищать своего любимчика? Донателло тогда просто ткнул носом в то, что Лео всегда взрывного брата любил больше, чем остальных… или не больше, а просто иначе. Отгораживаясь от этого, оправдывая и придумывая сто и одну причину, почему он Рафа выделяет. И сам в это верил, так закопался в этих оправданиях, что свято верил, что это просто забота о сорвиголове, просто такая вот трепетная и особенная забота… И ему понадобилось стать животным, стать отвратительной тупой тварью, что даже слова сказать не могла, чтобы все мысли, оправдания и выдумки утонули в черноте убогого сознания, а снаружи осталось только то, что стало теперь очевидным. Лео любил Рафаэля. Любил больше всех и очень по-особенному. Он понял это своим звериным умом еще тогда, ревнуя к Рио, сердясь, что его оставляют с этим человеком, что тот плохо заботится о Рафе и так мало ему дает за право быть рядом. Лео ревновал, обижался и даже делал назло. А потом хотел это Рафу сказать, но вот слов не нашлось, да и, видимо, не нужно стало брату, который не то чтобы отталкивал – мягко останавливал и не давал целовать себя. - Р-рафф… Сорвиголова устало приоткрыл глаза. «Ну что еще? Ну что ж ты не спишь-то, горе мое горькое?» - Что, Лео? Пить хочешь? Тот мотнул головой, пододвинувшись еще ближе, так, что натянулся крепеж фиксатора. - Чус-ствую… Рафаэль вздохнул. - Что? Есть хочешь? Врача позвать? В туалет? Лео снова помотал головой. - Люблю… Р-раф… очень… Он дотянулся сухими губами до щеки брата и осторожно, как-то неуверенно поцеловал его. Рафаэль закрыл глаза, вдохом приняв в легкие не черный воздух ночи, а острый запах лимонника и отдав своим выдохом горячий аромат искр костра в морозной ночи. «Ты так чувствуешь? Странно, что я не могу вскочить и начать орать от восторга… прости, Лео, я, кажется, даже не рад этому… я просто не рад ничему…» И все же, вопреки всем увещеваниям Донни и научных светил, он нащупал замок на ошейнике и разомкнул его, отпуская брата. «Будь, что будет… какая разница-то уже, когда ничего не осталось? Терять уже совсем нечего – все потерял, даже себя…» Раф не стал отворачиваться, почувствовав теплый поцелуй, совсем невесомый и до странного чуткий, на своих губах. Он просто подчинился ему, не отвечая и не возражая, просто отпуская себя в пустоту и покой. Это лучше, чем безразличие… наверное…