Eight

Если ты будешь моей лодкой, Я стану твоим океаном, Мои прозрачно-синие глубины Только для утоления твоего любопытства. Покачивайся на моих волнах, Плыви, ведомый бризом, Моя жизнь — твоя свобода. Моя жизнь — твоя свобода. Gregory And The Hawk — Boats & Birds

      Ацуши был замечательным учеником.       Небольшие слежки, мелкие расследования, поиск пропавших — он справлялся со всем и не брезговал ничем, внимательно слушал семпаев, узнавал от них много нового и полезного. Если не считать первых стычек с Акутагавой, разборок с Мафией и того инцидента на Моби Дике, его карьеру детектива можно было назвать вполне себе успешной и стремительно растущей, хотя и рутинной, порой сосредотачивающейся исключительно на бумажной работе. Накаджима задерживал преступников и ходил с коллегами в рейды, нес с очередного не особо удачного задания раненого Дазая на руках; тот брыкался и вырывался, жаловался на то, что хочет «доумирать», но Накаджима улыбался, не пуская его. Это смешило.       И в то же время пугало.       Люди, думающие, что проблема Дазая Осаму была исключительно в суициде, глубоко ошибались.       Взять гибкий ум, поражающий своей гениальностью и сообразительностью, взять дурной характер, раздражающий всех и вся. Взять бесконечные литры выпивки — бутылки саке, опустошаемые одинокими бессонными ночами; стаканчик-другой виски, перехваченный на углу пыльной улицы; взгляд глаза в глаза, жест пальца у губ, призывающий молчать, и Дазай, хлебающий из своей фляги прямо у Ацуши на глазах. Парень не знал, что именно он из нее пил, но, судя по запаху, нечто спиртное и травяное. Не то чтобы у Осаму были проблемы с алкоголем — на работе он всегда был трезв (или очень убедительно делал вид), его злоупотребление никоим образом не сказывалось на его трудоспособности.       Но это тоже было его проблемой. И никому не было до этого дела.       Танизаки приходил в офис, говорил будничным тоном: «Там Дазай-сан пытается повеситься на перилах лестницы», — широко зевал и шел в смежную комнату с намерением заварить себе кофе. Ацуши оглядывался, недоуменно смотрел по сторонам, ожидая чьей-нибудь реакции, но никто из клерков даже не поднял головы на новость о попытке самоубийства одного из их детективов.       Накаджима искренне не понимал, как люди могут быть такими равнодушными.       Он поднялся, покинул Агентство, тихо прикрыв за собой дверь, и начал спускаться по лестнице, ища наставника глазами.       Дазай хрипел. Его лицо стремительно синело, глаза закатывались от темного удовлетворения; Ацуши опустился рядом с ним на корточки и привычно поддел когтем стянувшую его шею петлю, чтобы порвать ее. Осаму покачнулся, прерывисто вздохнул, хватая ртом воздух, и сипло протянул:       — Заче-е-ем ты снова меня спа-а-ас, Ацуши-кун?       Тон его был игривым и развязным, но это не добавляло произошедшему ни толики непринужденности.       — Не в мою смену, Дазай-сан, — просто ответил Накаджима и поднялся на ноги, протянул наставнику руку, чтобы помочь ему встать.       Тот справился и без поддержки, выпрямился, потирая болящую шею, и посмотрел на испорченную веревку.       Ацуши знал — на этом проблемы Дазая не заканчивались. Было нечто более глубокое, незримое, сказанное так шутливо, что в насмешке терялась лежащая на поверхности правда, однако никто не мог найти ее, никто не мог понять Дазая, да и не то чтобы хотел — спасали его либо от совершенной скуки, либо по нужде начальства. Куникида говорил: «Рано или поздно его попытка окажется успешной, и он больше не будет занимать места», — и парнишку ужасало такое пренебрежительное отношение, даже в жилах стыла кровь от отчаяния, но Осаму порой доставлял столько хлопот, что такие мысли действительно возникали.       И все же... Накаджиме было искренне жаль Дазая. Его окружение привыкло к его выходкам и потому не пыталось помочь, неизменно закрывая глаза и просто смиряясь, не видя, как плачевно его состояние, не замечая большинства его истинных проблем. Ацуши не знал, о чем Осаму думает на самом деле, что скрывается за его шутовской улыбкой, что таит его счастливый взгляд.       Но отчего-то ему отчаянно хотелось узнать.       Читая учебник истории Японии, лежа на теплом мягком футоне в своей маленькой уютной квартирке, Ацуши услышал за стеной странный звук, будто кто-то что-то уронил, а может даже упал сам. Он насторожился и отложил книгу — звуки из комнаты Осаму всегда заставляли волноваться и беспокоиться, парень даже однажды попросил у Куникиды запасной ключ, удивив его этой просьбой, но в итоге получив желаемое, чтобы всегда быть готовым прийти Дазаю на помощь. Накаджима поднялся, накинул на плечи толстовку и взял с полки тот самый ключ, направляясь к соседней двери. Поясницу обдало вечерней прохладой — парень поежился, поплотнее кутаясь в одежду, но встал перед квартирой Осаму, не решаясь постучать.       Раньше на втором этаже жила Йосано. Она рассказывала, когда Дазай только-только заселился, начали происходить странные вещи — стало невозможно спать, постоянно мерещились протяжные тихие завывания и странный стук; будто по соседству с ней жил не молодой парень, а заунывное назойливое приведение. Она не выдержала дольше недели и переместилась на нижний этаж, а Осаму два года жил в одиночестве до тех пор, пока не нанял Ацуши. У того не было никаких проблем со звуками и сном, да и, по правде говоря, он всем сердцем недоумевал, почему второй этаж так не любят и вообще считают проклятым — даже Кека, поселившаяся с ним позже, не испытывала дискомфорта, и когда она обосновалась по соседству на том же этаже, в освободившейся от ненужного хлама комнате, то ее ничто не тревожило, никаких жалоб у нее не возникало. Изуми сказала только однажды, что чувствует запах смерти.       Если бы у смерти был запах, она бы пахла стерильными бинтами, кровью и приторным перегаром.       — Простите за вторжение! — прикрикнул Накаджима и все-таки толкнул дверь, упираясь во что-то, будто проход забаррикадировали чем-то большим, тяжелым и мягким.       Ацуши тяжело вздохнул, осторожно проскользнул в образовавшуюся щель так, чтобы не ударить ненароком повисшего на дверной ручке Дазая, опустился перед ним на колени и вытянул когти, поскорее срывая веревку с его шеи. Мужчина глубоко вдохнул, часто заморгал, покашливая, и Ацуши помог ему встать, направляя к футону. Усадил. Развернулся, подходя к шкафу.       Это происходило так часто, что он уже знал, где здесь у Осаму аптечка.       — Ах, я снова тебя побеспокоил, Ацуши-кун, — театрально вздохнул Дазай, с жалостью опуская голову набок. — Ах, не стоит, — произнес, завидев в руках вернувшегося парнишки тюбик мази и полотенце.       — Дазай-сан, вы сделали это дважды за день, наверняка остались синяки, — возразил Накаджима терпеливо. — Немного мази, и я уйду. Обещаю.       Тон его был серьезным и убедительным, во взгляде Осаму блеснула мольба, но он отвел его, покорно подставляя шею, разрешая себе помочь. Ацуши коснулся осторожно бинтов, поддел, аккуратно разматывая.       Акико рассказывала, Дазай не позволял снимать их даже ей. Либо запирался в лазарете, либо скрывался в своей комнате, самостоятельно обрабатывая свои раны, не давая никому заглядывать под бинты, даже одним глазком. Конечно, бывали случаи, когда он не мог помочь себе сам, когда терял сознание прежде, чем мог что-нибудь сделать, и просыпался в больнице без своей «защиты», раздраженный, чувствующий себя не в своей тарелке, но не подающий виду. Только дружелюбно улыбающийся.       — Знаешь, а ведь однажды моя попытка окажется успешной. Я умру и больше не буду занимать места...       Холод пробежался по плечам, терпкая жалость стянулась в сердце, но Накаджима смолчал, боясь сказать лишнего, боясь разозлить своей жалостью. Подумать только, Осаму думает о себе так же, как и безразличное к нему общество. Он не сможет решить свои проблемы в одиночку, Ацуши был уверен, но никто не захочет ему помогать, никто не увидит в этом нужды. Отчего все так слепы? Отчего Дазай так старательно бросает всем пыль в глаза?       Пальцы скользили по испещренной шрамами коже, втирали травяную мазь в синяки, окольцевавшие шею багрово-фиолетовыми пятнами, и становилось... грустно.       — Разве это не больно? — спросил парень, проведя подушечкой большого пальца по чужому кадыку. — Вы ведь не любите боль.       — Боль — это... напоминание, — произнес Осаму загадочно.       Накаджима не стал расспрашивать. Боялся лезть, куда не просят, ценил те крохи доверия, что получал от своего наставника. «Что за вселенская тоска таится в вас, Дазай?» — вертелось в голове, но не хватало смелости промолвить свой вопрос вслух, да и ответа все равно не последовало бы.       — Спасибо, Ацуши-кун, — сказал мужчина, только парень заправил краешки бинтов за его шеей. — Я нечасто тебя благодарю, но я благодарен.       Накаджима улыбнулся.       — Не за что. Я уже почти привык.       — Люди привыкают ко мне и перестают обращать внимание на мои замашки. А ты до сих пор не привык, поэтому все еще пытаешься спасти меня, — проговорил Дазай, скрашивая свою печаль улыбкой, и от его слов стало до чертиков обидно.       — Знаете, — произнес Накаджима, терпеливо вытирая руки о белое махровое полотенце, — привычка вырабатывается за двадцать один день. И если я более двадцати одного дня спасаю вас от смерти, почему это не может стать ею?       Он вчетверо сложил полотенце и мягко отбросил его подле Осаму, поднимаясь, направляясь к двери, более не произнося ни единого слова.       — Тебе не плевать на меня? — спросил Дазай тихо, поднимая опущенную голову, смотря уставше, казалось, без единой маски лживой эмоции на лице.       Ацуши остановился. Обернулся, глядя на него в ответ.       Он тонко улыбнулся, и эта безмолвная улыбка — теплая, ласковая — сказала за него все, что нельзя было объяснить словами.       Накаджима бесшумно прикрыл за собой дверь и скрылся в своей уютной квартирке. Холодной.       Дазаю было тяжело, он не сомневался. Жить в обществе, взаимодействовать с людьми... Показывать свои шрамы. Ацуши чувствовал себя ответственным за него, потому что был единственным, кто действительно переживал за него, хотел помочь разобраться с его проблемами и внутренними демонами, наставить его на истинный путь. Кто знает, что было бы истинно для Осаму, но если бы тот позволил, если бы дал попытаться!.. Он ведь не понимает, как свободен окажется, доверившись Накаджиме — парень ведь не будет осуждать, не будет усиленно навязывать. Он слишком чист и светел — не умеет топтать чужие сердца, а если бы и умел, то не стал бы.       Он может окутать душу Дазая теплой темнотой, согреть и защитить. Он хочет отдать всего себя — и он отдаст, только лишь появится возможность. Осаму сделал для него слишком многое. Ацуши не может не отплатить ему тем же. Ему даже не нужны благодарности — лишь знание того, что он сделал лучше, сделал правильно.       И если Дазай позволит, он поможет ему, проведет его к свету, укачивая на волнах своей нежной грусти.