Eight

Я не знаю, как дышать без тебя рядом. Я не знаю, готов ли я сказать «прощай» всему, что было с нами. Будь со мной. Останься со мной. Хотя бы сейчас... Позволь времени решить, Когда я больше не буду нуждаться в тебе. Hana Pestle — Need

      Не было ничего ценнее и прекраснее искренней улыбки Осаму. Пусть тонкой, почти незаметной, непринужденной — Ацуши был счастлив видеть своего семпая улыбающимся, радующимся скоротечному моменту. Это было редкое зрелище, однако поистине волшебное — один взгляд, и будто замирало время, Накаджима завороженно смотрел, не желая отводить взгляд, ловил утекающие сквозь пальцы золотые секунды, но все же опускал глаза, словно боялся спугнуть минутное душевное равновесие Дазая, отворачивал голову в сторону, плотно смыкая веки. Казалось, в такие моменты Осаму был так доволен жизнью, что забывал о своем желании умереть. Горько было смотреть, как его счастливая улыбка сменялась на вымученную — на самом деле, Ацуши не видел особой разницы, но он чувствовал, мог уловить эту грань и разделял внутренние терзания Дазая, пусть даже и не знал, какие.       Накаджима не спрашивал, просто был рядом. Хоть расстояние между ними до сих пор казалось непреодолимым, он все равно был к своему наставнику ближе всех, единственный желал ему жизни, когда остальные твердили о его скорейшей смерти, непременно спасал его: нырял за ним в реку, вытаскивал из петли, подменял яды и галлюциногены на витамины. Осаму улыбался, когда ему в лицо говорили, что лучшее, что он может сделать за свое никчемное существование — это покончить с собой, но Накаджима знал — внутри мужчины таилась горькая обида и боль, которую он не мог выпустить, которую держал в себе и пытался поглотить. Сколько он так терпел? Два года в Агентстве... А до него? Что он чувствовал, будучи в Мафии? Среди насилия, крови, прогнивших людей и грязных денег, цена которым — людские жизни?..       Быть может, Ацуши заблуждался. Быть может, улыбка Дазая всегда была одной и той же и выражала одно и то же — то, что должна выражать обычная улыбка — довольство и умиротворение. И даже если это всего лишь иллюзии, выстроенные на почве переживаний за Осаму, Накаджима поддавался им, и он уважал своего наставника за его силу, крепкий внутренний стержень, бесстрашие перед трудностями и чужим безразличием. Он мог бы позволить себе называть его в шутку «одиноким волком», так, про себя, но...       Осаму ведь не одинок?       У него есть коллеги, ребята из Агентства... но этого явно было недостаточно. Есть ли у него друзья из прошлой жизни? А девушка? Ацуши усмехался, размышляя об отношениях семпая с противоположным полом — его избранницы бежали от него, едва познакомившись, шарахались от предложения двойного суицида, щедро раздавали пощечины. Неужели Дазаю никогда не хотелось остепениться? Связать себя узами, утонуть в чужой ласке и, быть может, однажды полюбить жизнь, найдя ее смысл в любимом человеке? Отчего-то одна мысль об этом заставляла Накаджиму злиться — сначала он даже недоумевал, удивлялся собственному возмущению, ведь Осаму мог бы стать счастливым благодаря кому-то, но... мальчик-тигр понял. И стыдливо признал, что считает, будто никто не сможет помочь Дазаю так, как однажды получится у него.       Сначала это были невинные мысли. «Осаму мой семпай, он помог мне, он заслуживает лучшего». Бодрствуя темными ночами, в тени бархатных звездных покровов, скрывающих человеческие грехи, Ацуши лениво размышлял: «Он ведь никому не нужен, кроме меня. Только... я могу помочь, и я не позволю вмешаться кому-то постороннему, это моя ответственность!» Парень прекрасно понимал, что так думать нельзя, что это не его жизнь и не его дело, но неожиданное осознание вспыхнуло в голове, разливаясь на щеках пристыженным румянцем: он... ревновал. Не было причин для ревности. Накаджима не любил Дазая так сильно, тем более в таком плане, а если бы и любил, то не к кому было ревновать — хоть Осаму и заигрывал с официантками и девушками на улице, уговаривая их придушить его своими милыми тонкими пальчиками, это не было похоже на то, что он хотел с кем-то из них серьезных отношений. И все же... Ацуши серьезно задумался над этим. Настолько серьезно, что начал задерживать на наставнике взгляд дольше обычного, рассматривая его, плавая в своих мыслях, словно в сладких молочных реках: он невольно представлял, как осторожно коснется самыми кончиками пальцев его щеки, нежно проведет по ней, чувствуя гладкость кожи, узнает, насколько мягки его губы, смяв их своими. Это казалось таким постыдным, а сердце колотилось так бешено рядом с Дазаем, будто намеревалось выдать своего хозяина с потрохами, но Накаджима прятал свои красные щеки и беглый взгляд, запрещал себе касаться его, пусть даже ненавязчиво и почти нечаянно — и в целом все выглядело как обычно. Те же выматывающие задания, слежки, кофе по утрам. Те же редкие искренние улыбки, обращенные даже не к нему — куда-то в сторону, словно Осаму улыбался сам себе и не хотел делиться столь ценным выражением своего лица с кем-то другим. «Хочу, чтобы однажды такая улыбка была адресована мне. Чтобы он посмотрел мне в лицо и... не отводил взгляда, позволяя видеть себя и свои чистые эмоции, открывался только мне, никому другому».       И Ацуши окончательно понял, что влюбился.       Мало того, что в наставника, так еще и в мужчину, который всем своим поведением и видом ясно давал понять, что парни его не интересуют.       Было несложно осознать это, но принятие оказалось... болезненным. Накаджима боялся, шарахался от предмета своего воздыхания, неловко улыбаясь, признавался, что уже нашел напарника для нового задания, и постоянно убегал, пока сердце тревожно трепыхалось под ребрами. Как же Ацуши ошибался, думая, что влюбленность — прекрасное высокое чувство! Это... страх быть отвергнутым, это бессонные ночи с фантазиями о переплетенных пальцах и легких поцелуях, рассыпающихся по алеющим щекам, это боль, приправленная глубокой печалью, колющей где-то в груди. Накаджима хотел держать Дазая за руку, обнимать его, быть рядом с ним, и это желание пугало его настолько, что он задумывался о том, что было бы неплохо избавиться от него, забыть о своих неправильных чувствах, вернуть все на круги своя, чтобы как раньше, без этих душевных терзаний. Ацуши отрицал, рыдал в подушку, позорно громко шмыгая носом, копался в себе, пытаясь найти проблему, чтобы избавиться от нее и от этих мучений, прекратить любить. Под сердцем болело, и каждый раз, когда он смотрел на Осаму, эта боль усиливалась и застревала комом в горле — парень прекрасно знал, у них ничего не выйдет, все это глупые и пустые мечты и надежды, которые реальность старательно втаптывала в пыль, изничтожая. Накаджиме ничего не оставалось, кроме как смириться. И жизнь вернулась в привычное русло с разницей лишь в том, что пялился он на Осаму дольше и чаще, а печаль сжирала изнутри, терзая несчастное сердце.       Он будет продолжать любить, быть может, это пройдет. Он будет жить своими мечтами, главное только не перепутать их случайно с реальностью, закроется в них, словно в коконе, теша себя иллюзорным счастьем. Ну и что, что он влюблен? Дазаю не нужна эта морока, а Ацуши был готов терпеть и несмотря ни на что намеревался продолжить свой изначальный план — сделать Осаму счастливее — пусть и не знал, как.       Время шло, но это странное теплое чувство влюбленности не угасало, и Накаджима с ужасом осознавал — он привык к нему, хотел испытывать его и дальше, хотя раньше желал поскорее избавиться, только бы не чувствовать этой тянущей боли. Было в этом что-то мазохистское — знать, что человек ни за что в жизни не ответит взаимностью, но все равно любить его, надеяться на что-то, упиваться лишь этой призрачной надеждой, ускользающей из-под пальцев, однако Ацуши не мог иначе, и теперь ему оставалось только продолжать свои муки.       Он все равно хотел признаться однажды. Думал, что отказ ударит по нему, его любовь расколется и рассыплется, и не останется ничего — только лишь бесконечная, сладкая свобода.       Накаджима еще не знал, как сильно он ошибался.       В тени цветущих вишен, когда все Агентство собралось на пикник на любование сакурой, Ацуши вместе с Осаму неожиданно остались одни, под тонкой молодой сливой, пока остальные спорили, где бы расстелить покрывало и разложить еду.       — Я люблю вас, — тихо сказал Накаджима и проницательно посмотрел на Осаму — тот наблюдал за летящими на ветру лепестками, провожая их скучающим взглядом.       На некоторое время повисло тягучее молчание, сердце трепетало пойманной в силки бабочкой, отбивая гулкий ритм в груди, а в животе горячо перекручивалось от волнения, но... вот он. Сделал это. И было почти не страшно.       — Мне очень жаль, Ацуши-кун, — ответил Дазай, прикрыв глаза, и ответ его звучал так, словно он тысячи раз прокручивал его в голове, еще до этого самого момента. Он сочувствующе посмотрел на парнишку, грустно улыбаясь. — Я не заинтересован в подобных отношениях, ты ведь знаешь. Мне бы двойной суицид с милой девушкой да спокойную загробную жизнь...       Накаджима молчал несколько долгих секунд, смиренно сомкнув веки.       — Отчего нельзя совершить двойной суицид... со мной? — промолвил он почти шепотом.       Осаму недоуменно поглядел на парнишку, моргнул пару раз, а затем заливисто засмеялся и потрепал его по голове, утешая (вызывая мурашки по всему телу).       — А ты смешной, Ацуши-кун, — сказал он весело, а после чуть тише добавил: — Надеюсь, ты поскорее обо мне забудешь и найдешь даму своего сердца. Ну, или парня, кто там тебе больше по вкусу. Прости.       — Я знаю, — кивнул Накаджима, но чуть двинул головой, ластясь под теплую ладонь, до сих пор лежащую на макушке, наслаждаясь движением чужих пальцев в своих волосах.       Хоть раз.       Позволить себе чуть больше.       — Теперь тебе не нужно вечно меня спасать...       — Дело не в этом, — возразил Ацуши и отступил на шаг, учтиво складывая руки за спиной. — Простите, но пока я могу, я буду продолжать этим заниматься, не потому, что я влюблен в вас, а потому, что вы действительно дороги мне. Так что вам стоит найти более незаметный и быстрый способ самоубийства, чтобы однажды я не успел, Дазай-сан.       Осаму усмехнулся, игриво приподняв уголки губ.       — Хорошо.       И вот, Накаджима отпустил свою любовь. Но она не отпустила его, покрепче стягиваясь тугим комом в горле, причиняя еще больше боли.       А вернувшись домой, в нежном розовом цвете сакуры, Ацуши безмолвно заплакал, уронив свое тщедушное тельце на холодный футон, сжимаясь в маленький дрожащий комочек.