Eight

Любовь может ранить, Любовь порой причиняет боль, Но это все, что мне известно. Когда становится тяжело, Ты знаешь, порой бывает тяжело, Но любовь — единственная вещь, Делающая нас живыми. Ed Sheeran — Photograph

      А спать без сновидений было приятно. Чувствовать, как к тебе жмется маленький теплый комочек, крепко обнимающий, ласковый, немного посапывающий — ну, или не совсем немного... Осаму проснулся от этого то ли чересчур громкого сопения, то ли очень тихого храпа, но потом прислушался повнимательнее, отпрянул, заглядывая спящему мальчишке в лицо, и осознал — он... мурлыкал! И Дазай поспешил вновь обнять его, придвинуться поближе, мягко прижаться и почувствовать вибрацию на кончиках пальцев, чмокнуть в макушку, вновь засыпая.       Только утро было зябким, холодным, немного колющим одиночеством — мужчина проснулся, еле разлепив глаза, заворочался и осознал, что Накаджимы не было рядом, будто тот и не спал с ним всю ночь и те поцелуи были лишь игрой разума, насмешкой собственного издевательского сознания. Осаму присел, огляделся и заметил на столике завтрак вместе с запиской. В голове всплыло, что Ацуши как раз хотел убежать после утреннего перекуса — вот же дурак, мог бы и разбудить его, оттрапезничать вместе с ним.       А потом Дазай не отпустил бы его.       Накаджима ведь еще не знал, что у него получилось, что он справился со своей основной задачей — простой интерес Осаму трансформировался в нечто большее, заставил задуматься о дальнейших действиях, о самом существовании этого желания действовать. Теперь он хотел зайти дальше. Теперь он хотел... открыть себя для Ацуши. Позволить ему заполнить свою пустоту, помочь ему с тем же.       Дазай не умел любить и не знал, действительно ли то, что он испытывает к своему подчиненному, называется любовью.       Но он чувствовал симпатию, чувствовал привязанность такой силы, которую не чувствовал уже очень давно.       И эти чувства больше не хотелось отпускать.       «Идиот, — усмехался он про себя, — какой же ты дурак!»       Записка на столе: «Еще раз, спасибо вам большое. Я запомню вчерашний день и буду хранить это воспоминание у самого сердца. Если вы переживаете, не нужно — мне больше не больно. Спасибо за шанс. Я действительно был очень рад ему».       — И он тоже дурак, — буркнул Осаму, качая головой, откладывая записку в сторону; было желание ее разорвать, но... сейчас она казалась чрезмерно ценной.       Омлет с рисом и парочка онигири. Дазай устало посмотрел на свой завтрак и, вздохнув, направился к входной двери, по пути стянул черную футболку с полки шкафа, торопливо ее надевая поверх бинтов.       «Он не позволил их снять», — промелькнуло в голове, а в груди сжалось, горло стянуло болью.       Осаму громко и уверенно постучал в чужую квартиру. Немного подождал. Постучал еще раз, нервно приговаривая:       — Ацуши, пожалуйста, пусти меня.       — Сейчас, одну минуту! — послышалось взволнованное за дверью, а затем последовало приглушенное шуршание, шаги, хлопки закрывающихся ящиков и шкафа.       Накаджима довольно скоро открыл дверь, встал в проеме, встряхивая волосы уголком полотенца, которое было перекинуто через плечо — явно был в душе и вышел только сейчас.       — Завтрак... понравился? — спросил он неловко, сжимая пальцами свободной руки дверной косяк. Дазай был растерян лишнюю пару секунд, но тут же собрался, посмотрел более сознательным взглядом.       — Я еще не попробовал, — улыбнулся он тонко, немного виновато. — Ты мог бы разбудить меня, и мы поели бы вдвоем. Одному так грустно...       — Извините, я не хотел мешать...       Осаму шагнул вперед, чуть толкая дверь, обхватил ладонями чужое лицо, сосредоточенно заглядывая Ацуши прямо в глаза. Что-то там было. Что-то помимо страха от неожиданной выходки Дазая, что-то светлое, тлеющее на дне зрачка, пробуждающее внутри тревожные чувства. Сердце всколыхнулось, часто забилось, даже дрожь пробежалась по пальцам. Захотелось вновь его поцеловать. Обнять. Прижать к груди и снова почувствовать расслабляющую ненавязчивую вибрацию.       — Дазай-сан...       — Ты мурлыкал во сне, — сказал Осаму неожиданно, огладил его щеки большими пальцами, продолжая всматриваться в его глаза. Золото и пурпур... — Я даже проснулся тогда.       — Ох, — выдавил Накаджима удивленное. — Я... я не специально.       — Я хочу, чтобы ты замурчал еще раз. Сделаешь это? Для меня?       Ацуши смотрел непонимающе, в смятении, но отвел взгляд, попытался сосредоточиться — он имел достаточный контроль над своей способностью, но не имел особого о ней представления. Как... ему это сделать? И Дазай провел по его щекам снова, погладил за ушами, вплелся пальцами во влажные волосы, мягко перебирая прядки. Накаджима поперхнулся воздухом, вновь посмотрел на него, и горло гулко завибрировало против его воли — он замурлыкал, совсем как тогда, он...       Осаму приблизился и коснулся губами чужих, мягко смял, опаляя горячим прерывистым вздохом.       — Ацуши-кун... ты такой хороший... — зашептал он и потерся кончиком носа о его нос. — Упорный, но честный. Ты никогда не переступал со мной границ, держался подальше ради нас обоих. Ты... просто замечательный. Понимающий, как никто. И ты... мне нравишься, — сказал он дрогнувшим голосом; вот черт, дал слабину, какие вещи он говорит... — Сможешь ли ты, после моего безразличия, после моей величайшей глупости... позволить мне предложить тебе встречаться? — наконец произнес мужчина и задержал дыхание в ожидании ответа.       Глаза в глаза, страх, неуверенность, всего лишь пара сантиметров между лицами.       Спустя мгновение Накаджима медленно поднял дрожащую ладонь и приложил ее к своим горящим губам — те пылали от недавнего прикосновения, от легкого поцелуя, преисполненного нежностью.       — Д-да, — сказал он тихо, прижимая кулачок к груди, и тут же поспешил исправиться: — Да, — повторил громче, — я тоже... хочу с вами встречаться.       Они оба понимали: у них может не получиться. Они могут провстречаться несколько месяцев и разойтись не с самым лучшим мнением друг о друге, со злостью, отчаянием, могут возненавидеть друг друга. Оба думали о худшем раскладе, оба надеялись на лучшее, и Дазай осторожно улыбнулся, выдохнул с облегчением, опуская голову.       — Хорошо, — произнес он ласково. — Знаешь, я даже рад, так сильно, что это пугает.       Ацуши сделал шаг вперед, уткнулся носом ему в грудь и крепко обнял, стиснув пальцами краешек футболки у поясницы, прижался, преданно, отчаянно.       — Я тоже, тоже рад, — заговорил он приглушенно, но искренне, продолжая мурлыкать, и Осаму обхватил руками его плечи. — Дазай-сан... пожалуйста... скажите мне, что это не сон. Я видел слишком много подобных снов, чтобы так просто принять это явью.       Осаму ущипнул его за шею — больно, но терпимо — и проговорил:       — Не сон, — с легкой усмешкой.       — Ради всего святого, скажите, что вы не обманываете меня, — продолжал Накаджима. — Если... если вы лжете, если играете со мной... Пожалуйста, не причиняйте мне боль.       — Я не лгу, — произнес Осаму, качая головой, утыкаясь носом ему в макушку. — Я буду стараться. Не так, как вчера — позволь мне искупить свою вину и сделать тебя счастливее.       — Дазай...       — Пожалуйста, позаботься обо мне, — и Ацуши не выдержал, позорно всхлипнул, сжимая его своими руками сильнее, чуть ли не до хруста ребер.       Так тепло было в объятиях Осаму, так жгуче-приятно от его слов, и слезы невольно мочили щеки, и трепетало сердце, но в этот раз не от вины и страха — от счастья. Взаимная любовь, слабая, неуверенная, ее страшно держать в руках — такой хрупкой она казалась, будто расколется на осколки, осыпется пеплом и ничего от нее не останется. «Не отпущу. Не теперь, когда наконец-то... Когда я могу...» Накаджима резко отстранился, поймал лицо Дазая в чашу ладоней и привстал на носочки, поцеловал его, как он и учил — прихватил губы своими, обвел языком, толкаясь внутрь, сплетаясь с чужим языком. Осаму ответил пылко, жарко, но с той же нежностью, щемящей сердце — как приятно было это чувство, как сильно хотелось, чтобы оно не прекращалось.       Хвататься друг за друга, бояться каждого нового мига, но продолжать целоваться вопреки этому страху.       Такой была их любовь.       Они еще долго обнимались, стоя в дверях квартиры, немного посмеивались, так глупо, но безумно счастливо. Никто из них не знал, что их ожидает, но в этом самом моменте они были друг у друга, и только это имело значение. Дазай заговорил:       — Пойдем ко мне, заваришь чай и будешь смотреть, как я ем твою стряпню, — с улыбкой, радостью, сущим умиротворением. Ацуши улыбнулся в ответ, усмехнулся, прикрывая глаза, и вновь обнял — не мог прекратить, жаждал его тепла алчно, изголодавшись за долгие дни страданий.       — Хорошо.       И они вернулись к Осаму в квартиру, поставили чайник, разогрели остывший завтрак. Вновь бок о бок, позволив себе сплести пальцы, за разговором о предстоящем рабочем дне в понедельник. Отставив свое одиночество, разделив личные заботы и мысли — почти как обычно, но чуточку ближе.       Чуточку вместе.