Eight

В городе звезд Все хотят лишь одного. Там, в барах, В дыму переполненных ресторанов Это любовь — да, все мы нуждаемся В чьей-то любви. Ryan Gosling & Emma Stone — City of Stars

      В первую очередь он развернулся и почти что на цыпочках прошагал на кухню, неловко оглядываясь, будто ища чего-то, заглянул в холодильник, шкафчики; Дазай только недоуменно изогнул бровь, но пошел за ним, опустился за стол, стягивая с себя плащ, продолжил наблюдать.       — У вас не так много съестного, — проговорил Ацуши, доставая нужные ингредиенты с намерением что-нибудь состряпать.       — Я люблю готовить, но сейчас мне не для кого это делать, — улыбнулся Осаму и подпер щекой руку, тяжко вздохнув.       — За весь день мы практически ничего не съели... Мне нужно было сводить вас в какое-нибудь кафе или забегаловку, — подытожил парень и взялся за дело полноценно, с головой отдаваясь процессу, не скрашивая его разговорами.       Немного яйца, немного риса, сварить, нарезать, потом зажарить, засыпать специями и приготовить соус. Спустя час Накаджима закончил, поставил чашки с поздним ужином на стол, заварил чай и наконец опустился, беря в руки палочки. Но сел он рядом, по левую руку, практически соприкасаясь плечами; Дазай ему позволил. Так близко... От этой близости, совсем простой, совсем ненавязчивой, немного кружилась голова — до того хорошо ему было рядом с Осаму, так приятно было ловить тигриным нюхом нотки его сладкого запаха!..       Он не потеряет это.       Он сделает так, чтобы это повторилось, чтобы повторялось как можно чаще, чтобы они позволили себе сидеть друг с другом еще ближе.       — Значит... что захочу. Да?       Ацуши беспардонно облизнул палочки и положил их рядом с опустевшей тарелкой, глядя Дазаю в глаза исподлобья, будто присматривался к добыче, будто всерьез интересовался его нынешним настроением. Он пригубил чуть остывшего чая; Осаму сделал то же, тихонько сюрпнув.       — Угу, — промычал мужчина, и сердце Накаджимы забилось быстрее, как бешеное, словно бежало наперегонки с ускользающими песчинками времени.       — Научите меня... целоваться, — сказал Ацуши неловко, едва дрожащим голосом, и кончики его ушей умилительно покраснели вслед за щеками от смущения. Дазай сам не понял, когда начал считать милым его румянец.       Он чуть не забыл, что Накаджима не просто неопытен — несмышлен и наивен, и даже возраст этого не исправлял. Перед ним был невинный юноша, не ласкавший ни женщин, ни мужчин, скорее всего никогда и не видевший чужого голого тела, только свое, но то наверняка было ему противно, худое, костлявое, со всеми этими шрамами, но уже наметившимися мышцами — чуть больше усилий, и он станет более поджарым, пластичным. И все равно... На такое не каждый посмотрит с восхищением. Не каждый захочет такое полюбить.       Осаму прекрасно понимал его опасения остаться одиноким, но свои личные он давно похоронил, спрятал в бинтах, окутал себя ими, нежась в ласке родных повязок, скрывающих его уродство.       Он взял Ацуши за руку, поднялся, не позволяя заглянуть в свое лицо, и провел к футону, опустился на него, и парень сел напротив, почти что упираясь коленями в чужие. Дазай сбросил с себя жилетку, посмотрел Накаджиме в глаза — светлые, пылающие страхом и страстью, ожидающие волнительно и отчаянно.       — В этом нет ничего сложного, — проговорил Осаму тихо, приближаясь, оглаживая чужую пышущую жаром щеку самыми кончиками пальцев. — Просто двигай ртом вслед за моим. Можешь использовать язык, можешь прикусить зубами мою губу и оттянуть ее, пососать. Это совсем немного мокро, но... приятно, — выдохнул он Ацуши на ухо, и тот накрыл его ладонь своей, потерся носом о его щеку — как же страшно, колени отнялись, сердце затерялось где-то в животе, а дыхание вовсе сбилось.       Дазай поцеловал его. Мягко надавил губами на чужие, легонько примял, потерся о них, прикрыв глаза, выдыхая через нос — это неуверенное невинное соприкосновение губ получилось слишком чувственным, слишком значащим. У мужчины не было намерений донести до Накаджимы что-то в поцелуе, но так уж получилось, что он невольно вложил в него ласку и нежность, будто сам был влюблен в него, но это же... неправда. Накаджима подался вперед, повторяя за ним, только чуть быстрее, однако тут же спохватился и замедлился, уложил дрожащие ладони на плечи Осаму, осторожно пошевелил губами, касаясь то чужой нижней, то верхней, зацеловывая рот, ведя к уголку и вновь прижимаясь. Парень почти что терял рассудок, совершенно не мог выдавить из себя ни единой мысли, но еще имел власть над своим телом, пусть и неполную — провел кончиком языка по чужим губам, несмело облизнул, прихватывая своими, вновь сминая, чуть сильнее, но совсем не до боли.       Теплые мурашки поползли к низу живота; давно Дазай не чувствовал чего-то подобного, давно ему не хотелось целовать так, не отрываясь, не желая поскорее сорвать с партнера одежду и спешно вжаться тело в тело. Возможно, дело было в том, что это был первый поцелуй Ацуши, неторопливый, преисполненный чистотой неопороченной души — с ним не хотелось жестко и быстро, его не хотелось искусать до крови, звонко причмокивая розоватой слюнкой, вытекающей из уголков губ, задерживающейся капелькой на подбородке. С ним хотелось быть ласковым, не портить все животной страстью. По крайней мере, не сейчас. Сейчас — только нежить и... любить своими губами и языком, облизывать его губы в ответ, льнуть поближе, жаться...       «Хотелось»? «Не сейчас»? Значит... «потом»?       Неужели у Осаму появлялись мысли насчет Накаджимы, этого неловкого дрожащего паренька, тающего от поцелуя, расплывающегося в неге приятных чувств? Неужели ему не хотелось останавливаться, более того — хотелось продолжать?       Его губы совсем не отличались от губ тех девушек, которых Дазай когда-либо целовал. С ним было приятно. У него вкусно пахли волосы. У него отчаянно сильно билось сердечко в груди; Осаму даже скользнул по ней свободной рукой, почувствовал трепещущий частый пульс под подушечками пальцев, и даже не расстраивало отсутствие мягких округлых форм, даже было не жаль, что нечего сжать, нечего обласкать.       Все те разговоры, старания... Отчаянные прогулки по самым разным местам... почему они не возымели такой же силы, как этот поцелуй?       Дазай отстранился, заглянул Ацуши в глаза, немного встревоженно — его беспокоили собственные чувства, его беспокоило собственное неистовое сердцебиение, гулко стучащее набатом в голове, груди и даже в низу живота, даже в паху — он возбудился от одного только поцелуя в губы, они даже не сплелись языками! По Накаджиме тоже было видно — ему хорошо и приятно; Осаму бросил невольный взгляд между его ног, смутился и снова посмотрел в лицо, накрывая пунцовые щеки ладонями, оглаживая большими пальцами, а потом взял за подбородок, оттянул вниз, заставляя приоткрыть рот, и снова примкнул, скользнул языком внутрь, ведя медленно и осторожно, по кромке зубов, по деснам, по чужому онемевшему от неожиданности языку, залезая под него, лаская кончиком натянувшуюся складочку. Ацуши поперхнулся воздухом, едва сумев вдохнуть через нос, хотя тут же забыл, как дышать, закатил глаза от внезапного теплого удовольствия, щекотливо пробежавшегося по пояснице. Он придвинулся ближе, полноценно обнимая Дазая за шею, неловко двинул языком в ответ и поймал движение чужого языка, подстроился, сплетаясь и толкаясь, бессознательно выдавая протяжный гортанный стон. Парень испугался собственного голоса, но Осаму углубил поцелуй, отнимая последние шансы нормально вдохнуть, провел дальше, касаясь внутренней стороны щек, вылизывая, зарываясь руками ему в волосы.       Нравилось. Накаджиму нравилось целовать.       Ацуши отпрянул, запрокидывая голову, судорожно вдохнул — жарко, не хватало воздуха, рябило и плыло в глазах, искажая реальность.       — Нх... — простонал он сдавленно, зажмурился, боясь посмотреть на Дазая, и тут же опустил голову, уткнулся лбом ему меж ключиц, мелко дрожа от переизбытка чувств. — Дазай... -сан...       — Теперь... твоя очередь, — выдохнул Осаму, облизнув торопливо губы. — Попробуй поцеловать меня сам.       Парень прерывисто вздохнул, собрался с силами, чтобы поднять на Дазая глаза, столкнуться с ним нос к носу, и потерся самыми кончиками, притягивая к себе за плечи, вновь сомкнул их губы в поцелуе, сминая, лаская. Осаму дернул его за галстук, медленно развязывая петлю, поймал чужой язык своим и сбросил подтяжки с чужих плеч, принялся медленно расстегивать пуговички белой рубашки.       — Дазай, — промолвил Накаджима ему прямо в губы и коротко чмокнул, еще и еще, тоже хватаясь за его рубашку своими тонкими пальцами, не понимая, что вообще творит.       И когда все пуговицы были освобождены от петель, когда ткань спала с плеч, обнажая бинты и кожу, они отстранились вновь, посмотрели друг на друга неловко, даже убрали друг от друга руки. Осаму взял ладошку Ацуши в свою, прижал к своей груди, где сердце сходило с ума, выстукивало, как ему хорошо, и хрипло проговорил:       — Коснись меня, — не просто разрешал — просил. — Я хочу, чтобы ты коснулся меня.       Он стиснул зубы и залез чужими пальцами за полоску собственных бинтов, позволил потрогать свою голую кожу, открылся совсем немного, но мучительно для самого себя. Накаджима посмотрел на него пугливо, недоуменно, осторожно вытянул руку из чужой, качая головой.       — Вы можете обмануть меня... Но не обманывайте самого себя, — сказал он тихо и серьезно. — Вы не хотите снимать передо мной бинты, это важно для вас — такая жертва ценна, но мне она не нужна. Я не хочу, чтобы вам было еще неприятней, чем сейчас, так что... не снимайте их. Не давайте мне снимать их. Мне ведь... все равно, — улыбнулся парнишка светло и обнял Дазая за талию, прижимаясь к его груди. — Бинты не мешают мне любить вас.       Осаму чуть помедлил, прежде чем крепко обнять его в ответ, неверяще. Тронут. Он был тронут до глубины души, и ему стало стыдно за то, что он так отрешенно вел себя на свидании, что не ценил предоставляемого пространства, дистанции, не разделял с ним веселье совместного времяпрепровождения.       — Позвольте мне... остаться с вами до утра, — сказал Ацуши тихо, приглушенно. — Я уйду после завтрака, обещаю, — произнес он горько и стиснул в своих руках сильнее. Не хотел отпускать. Не хотел.       — Оставайся, — выдохнул Дазай, ненавязчиво поглаживая его по макушке. Нежно. Даже становилось спокойнее. Отчего... так?       Но он не мог остановиться.