Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      — Таким образом, скорость торможения тела после пересечения манфредовского порога высчитывается по формуле…              Элли закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Настройка порталов. Пятый год обучения — и настройка порталов. С тех пор, как в аудиториях поставили заглушающие устройства, блокирующие доступ в глобальный терранет, не отвлекаться на лекциях стало легче, но жить в целом — намного больнее. Элли с завистью покосилась в сторону Анжи — она, конечно, с легкой улыбкой делала записи, явно не испытывая желания хоть на минуточку отвлечься на просмотр бесполезной, но ласкающей глаза информации — каталогов одежды, животных, просто дурацких шуток. Сидеть и слушать час за часом, не терять нить, успевать за лектором, не отвлекаться и не вертеться — ну почему кому-то это дано, а у кого-то только из-под палки выходит? Элли глянула на Альбину — было видно, что ей ощутимо трудно, но она не выглядела так, будто вот-вот взорвётся на десяток Альбин поменьше. Вот Дэйв, кажется, чувствовал то же, что и Элли — они столкнулись взглядами и понимающе улыбнулись друг другу. Сразу полегчало: всегда приятнее страдать за компанию. Алекс терпел стоически, Каролин с видом полного равнодушия смотрела в окно, Антуан ушёл в размышления, Жан… Его Элли так и не успела толком раскрыть: кажется, Дэйва она за неделю с небольшим успела узнать уже лучше, чем Жана за три года. Элли прикрыла глаза, прикидывая, как именно можно затащить его на ближайшую общую тусовку, от которых тот так и продолжал отлынивать, и мысли плавно перетекли в сторону самой тусовки: скорее всего, Алекс захочет провести день рождения дома — клубы уже давно всем надоели. Может, стоит заказать ростовой торт и фейерверки? Или, может…       Элли ущипнула себя за руку, перенося сознание обратно в лекционный зал. После мыслей о танцах и тортах бубнёж профессора о формулах торможения стал ещё тягомотнее. Тело изнывало, умоляя о движении, и Элли из последних сил уговаривала его потерпеть ещё пять минуточек, а потом ещё и ещё.              Наконец, заветный момент настал. Элли чудом подавила желание вскочить и пулей броситься в коридор, заставила себя дослушать заключительные реплики, вежливо улыбаясь, собрать вещи и покинуть аудиторию не спеша, как подобает примерной отличнице.       Тренировку Элли ждала с нетерпением, но Кей обломал — заставил повторять азы. Что ж, тоже полезно, хоть и скучновато. Итак, основа основ: удержание и высвобождение. В теории всё довольно просто. Тренировка удержания позволяет чувствовать, вбирать, накапливать магию той или иной стихии. Если с удержанием плохо, то выдохнешься после пары заклинаний и долго не сможешь восстановиться. А вот на мощь заклинаний — неважно, защитных или атакующих, влияет высвобождение. Проще всего, конечно, с магией Жизни: все люди хоть сколько-то к ней способны просто в силу своей природы, хотя по-настоящему решают талант, способности и тренировки. Поскольку магия Жизни проста и телесна, то и настраиваться на неё проще всего с помощью физических упражнений, с чего Элли, конечно, и начала. Когда любишь движение, соревнование, борьбу, вкус самой жизни, то и магия даётся легко — такая же простая и бесхитростная, но универсальная. Жизнь даёт всё: атаку, защиту, лечение. Магия Духа требует сильных чувств и умения их контролировать, а также умения чувствовать людей, видеть прекрасное. С этим проблем не было — за исключением контроля. С Арканой куда тяжелее — если ради оценок Элли ещё могла себя заставить ломать голову, то в бою она просто отключается. А без сильной памяти, логики и находчивости заклинания получатся слабые — если вообще получатся. Другое дело — Огонь. Как известно, Огню соответствует Свет, но тех, кто в состоянии освоить его чуть дальше базовых, простейших заклинаний, в мире очень мало. Огонь же проще и ближе: он зависит от силы воли, самодисциплины, целеустремленности. Элли знала за собой этот фатальный недостаток — внимание катастрофически быстро рассеивается. Тем не менее, видимо, сказывается талант к стихии: Элли с детства была с огненной стихией на «ты».       Элли сидела, сохраняя полную неподвижность, отсекая всё, кроме подрагивающего огонька. Пламя плясало, увлекало за собой, приглашало на танец, дразнило. В мире не осталось ничего, кроме их двоих: её и пламени. Не давать себя сдвинуть ни на шаг, не позволять огню собой овладеть. Подчинить его: усилить, ослабить, потянуть или оттолкнуть — чистой волей, отчётливым и прямым желанием, ясным и предельно ограниченным — вперёд, ко мне, на шаг и не ближе, без слов, чувств, не шевеля ни единым мускулом. Пламя покорилось — сначала с нехотя, упрямо, а потом всё легче и быстрее — пока наконец не стало послушным и точным, как собственная рука. Ах, если бы и над собой было так же легко взять власть… Но даже маленький успех расправляет крылья.       Огонёк рос, увеличивался, делался всё ярче и жарче… Нет, так уже слишком. Элли приказала, и огонь уменьшился — а потом свернулся в точку и лёг в ладонь. Это был следующий этап — подготовка заклинания. Концентрация на стихии — дело небыстрое, а переключаться между разными стихиями прямо в бою мало кто может. Потому и существует техника подготовки заклинаний — когда заранее настраиваешься на стихию, почти завершаешь заклинание, но вместо того, чтобы его использовать, как бы сворачиваешь и прячешь в рукав — чтобы мгновенно использовать его, когда потребуется. Если тебя застали врасплох или ты хочешь застать врасплох врага, резко сменив стиль, без подготовленных заклинаний не обойтись. Мастера, вроде профессора Кея, могут заготовить с десяток заклинаний, а великие, вроде сэра Мерлина — и того больше. Впрочем, профессор не уставал повторять: на одних заготовках далеко не уедешь, не всякий бой кончится быстрее, чем заготовленные заклинания, и дальше придётся творить магию на ходу, опираясь на импровизацию и чувство стихии.       Тренировка прошла бодро, хотя и заурядно. Алекс, как обычно, оказался самым сложным противником: чёрта с два победишь того, кто тебя знает наизусть и по понятным причинам заметно обходит в магии Жизни. Вся надежда на Огонь, но в этот раз она не оправдалась. Зато удалось подловить Анжи — что вообще-то очень редко получается. Дэйв в этот раз показал себя намного лучше — проиграв Антуану и Алексу, он не пал духом. Он бесился, колотил манекен, но продолжал улыбаться, как задорный мальчишка, во все зубы, сверкая глазами. И не сдавался, вновь и вновь поднимаясь на дрожащих руках, шатаясь, падая, но продолжая сражаться. После тренировки он позвал Элли в кафе, но она ответила уклончиво: хотелось сначала разобраться в себе, не поддаваться первому порыву. К тому же, сегодня вечером будет чаепитие у профессора Томашевского — Элли предложила Дэйву заглянуть, и он охотно согласился.              После тренировки Элли пошла домой — пообедать и переодеться для танцевального клуба. Ради тренировки путь от учебных корпусов до городка преодолела бегом: мимо уютных коттеджей, то вверх, то вниз по холмам, петляя между узких мощёных улочек. Вот и дом: шестьсот пятнадцать. Такой же, как остальные семейные коттеджи, где жили преподаватели и иногда студенты, восемь квартир на четырёх этажах. Первый год учёбы Элли жила в главном общежитии Игниса, а потом бабушка с дедушкой сдали в аренду парижскую квартиру и переехали сюда, сняв одну из свободных квартир. Так делали многие родители, кто не хотел оставлять детей без присмотра и контроля.       — Бабуль, я дома! — крикнула Элли, распахнув дверь и на ходу сбрасывая кроссовки.       Бабушка тут же появилась в прихожей, заключая Элли в крепкие объятия.       — Проголодалась, солнце?       — Умираю, — кивнула Элли, — что на обед?       — Всё как ты любишь. Давай, умывайся и садись.       Пять минут спустя, за аперитивом, Элли с нетерпением достала монтр и включила проекцию. Бабушка села рядом, и Элли стала показывать вчерашнюю фотосессию для журнала, которую как раз утром наконец опубликовали. Они смотрели фотографии, смеялись, комментировали, и спорили, что ей больше идёт.       — Ну, какая лучше? Женственный вариант или более дерзкий?       — Тебе всё идёт, моя хорошая, — бабушка улыбнулась и чмокнула Элли в щёку, — будь разной, зачем закрываться в одном образе?       — Так волнуюсь, — сказала Элли, — я не могу бросить группу, но главное, конечно, тренировки… Но что если мы не возьмём приз? Девочки будут в ужасе.       — Я в тебя верю, родная. Вы отлично танцуете, с душой. Ну а если и не получится, это не конец света. Главное — вы сами будете знать, что выложились. Если они правда этим горят, то не бросят танцы. А ты им уже помогла. Совсем как Марго… Ой, прости…       В носу защипало, но Элли улыбнулась.       — Ты что, бабуль. Мне это очень приятно. Но, понимаешь, на самом деле я не только за девчонок волнуюсь. Может, это глупо, но не хотелось бы закончить свою историю с танцами поражением. Хочется уйти красиво, понимаешь?       — Ещё бы я не понимала, — в голосе бабушки прозвучала гордость, — ты всё же моя внучка, как-никак. Главное — не опускай руки, не думай слишком много о результатах и не давай себе лениться. А там уж как повезёт. Для меня ты в любом случае самая лучшая. И ты себя ругать не будешь, если честно постараешься.       В груди потеплело.       — Спасибо, бабуль. Теперь точно всё получится, вот увидишь.       — Ты кушай давай, остывает же. У тебя что после танцев?              — Иду к папе Бинетт, в его домашний клуб.       — А что там будет?       — Да не знаю… Разговоры наверно всякие… Я ради Бинетт иду, она очень просила.       — Чтобы ты Алекса привела? — бабуля чуть нахмурилась.       — Угу. Без меня ей слишком неловко будет.       — Жаль её, конечно, хорошая она девочка, и Алекс мне как родной… Но вот друг другу они ведь не пара.       — Да я знаю, бабуль. Просто ей сейчас не объяснишь…       — Да, придётся пока просто быть рядом. Так, и до какого часа это будет идти?       — Не знаю… До девяти, может…       — Смотри, в половине десятого чтоб была дома, ни минутой позже.       — Бабуль… — Элли закатила глаза.       — Не бабулькай. Неделю всего как учебный год начался, а у тебя уже отработка по теории… этой… культуры.       — Ну я исправлю! Ты же знаешь, какая это всё херня ненужная…       — Знаю, и что с того? А ты разве забыла, что без этой херни тебе итоговый балл не набрать? Не я это придумала, но ты им не объяснишь. И вообще, стоит себе в малом дать послабление, сначала вот в такой ерунде, потом…       — Бабуль, да отвали, а! Ну в самом деле, думаешь я не знаю, что ли? — огрызнулась Элли, мгновенно закипая.       — Ну если знаешь, почему тебе напоминать тогда приходится? Ешь давай, а то остынет.       Элли засопела и опустила глаза. Бабуля была права, конечно, потому Элли и бесилась. Впрочем, уже к дежистиву раздражение улеглось.       Закончив с обедом, Элли с нетерпением рванула к шкафу — предстояло решить, как одеться. Вечная проблема — хоть это был уже третий в доме шкаф, плотно забитый одеждой, под конкретное настроение ничего не подходило в полной мере. Брюки, в которых была утром, Элли бросила на кровать сразу же. Сначала хотела надеть белые джинсы, но так и не нашла подходящий верх. Потом почти остановилась на бриджах в чёрно-белую полоску, но в итоге тоже забраковала. Наконец, спустя полчаса мучительный выбор был разрешён: короткий, выше пупка белый топ с открытым плечом, полувоенные укороченные штаны с низкой посадкой, чёрный ремень, чокер с изумрудом, жемчужный браслет на левую руку.       — Бабуль, как тебе?       — Сногсшибательно, — одобрительно кивнула бабушка, оглядев Элли со всех сторон, — всё, иди, пора уже. И не забудь, тебе сегодня ещё вечером учить на отработку, так что смотри у меня!       — Да помню, помню! — крикнула Элли, завязывая кроссовки.       Энергичным, бодрым шагом промаршировала до корпуса — бегать после еды только дурак будет. На паре по автоматонам Элли долго боролась со сном и всё же под конец проиграла: проснулась от того, что Клер трясла за плечо.       — Ой, у меня тушь не смазалась? — Элли обеспокоенно открыла приложение зеркальца на монтре. Увы, тушь всё-таки немного пострадала.       — Пойдём, подлатаю тебя немного.       В танцзал опоздали на пару минут, но мадам Марсо всё ещё не было. Элли начала было обнимать и целовать по очереди всех девчонок и Бертрана, когда заметила кое-что неладное. Даниэль с подружками обступили Дениз, новенькую с первого курса. Очевидно, она разминалась и упала.       — …такая неуклюжая, лучше уйди и не позорь нашу команду. Бездарности вроде тебя не должны тянуть вниз действительно…       — Эй, — крикнула Элли, чувствуя, как начинает закипать, — ты не много на себя берёшь?       Даниэль вспыхнула, чуть напряглась, брезгливо сморщила тонкий носик.       — А тебе-то что? Не твоё…       — Моё, пока я ещё капитан группы. И я не помню, чтобы кто-то выбирал капитаном тебя.       Бледные щёчки покраснели, но Даниэль ещё не была готова отступать.       — У неё нет способностей! Она просто нищая выскочка!       — Неужели? И сколько команд ты уже обучила? Сколько взяла кубков, чтобы судить, у кого есть талант, а у кого нет? Или мне напомнить, сколько раз ты не могла простейший батман правильно выполнить? Может, мне надо было ещё тогда сказать мадам Марсо тебя выгнать?       Даниэль покраснела ещё сильнее, сжав зубы.       — И можешь на меня так не смотреть. Мы работаем в команде, а ты делаешь всё, чтобы её развалить, а не укрепить. Многим ты помогла? Если ты сюда ходишь не ради танцев, а для того, чтобы плеваться ядом, можешь начинать искать другую группу.       Даниэль наконец отвела взгляд, в глазах блеснули слёзы. Элли почувствовала укол жалости — кажется, сама не заметила, как сильно повысила голос. Впрочем, поделом ей.       — Ты в порядке? — спросила она Дениз.       Та робко кивнула и неуверенно глянула в сторону Даниэль. Элли положила руку на плечо Дениз и улыбнулась.       — Все ошибаются, слышишь? И ты, и она, и я. Даже мадам Марсо, когда была в твоём возрасте. Не ошибаются только те, кто ничем не занят. Выше нос!       Элли выдохнула и закрыла глаза, медитируя. Магия Духа сейчас была бы кстати — злость только помешает настрою. И всё же с Даниэль нужно что-то делать. Она любит танцевать, это видно, но её голова слишком забита мыслями о том, что о ней подумают. Так она и себя доведёт, и команду развалит. Нужно будет поговорить с мадам Марсо…       Тут же появилась и она: в летах, но стройная, энергичная, властная — она очень напоминала Элли бабушку. Бодрая улыбка, приветствие, и вот уже голову покинули все лишние мысли — остался только ритм. Тренировка набирала обороты, за спиной выросли и расправились крылья. Тело ликовало, упивалось полётом, двигалось само, как конь, знающий дорогу без тычков и одёргиваний ездока, наслаждающийся скачкой, скоростью, собственной силой и точностью. Поворот, выпад, прыжок, кувырок, искры, огненный круг — она чувствовала команду даже не взглядом — кончиками пальцев, нет, всем телом, покинув его границы, преодолев их. Танец пламени, страсти, азарта — вот что это было. Элли чувствовала кончиками нервов — её пламя перекинулось на остальных, и сегодня они — одно целое, комета, устремлённая на большую сцену, и скоро эта сцена будет пылать.       Даже мадам Марсо, скупая на похвалу, в этот раз долго хлопала и широко улыбалась.       — Если вы выступите в финале как на сегодняшней тренировке, кубок у нас в кармане. Молодцы, девочки. Так, ну а теперь разберём детали…       Даже Дениз и Даниэль прониклись будущим успехом. Элли использовала момент и подозвала их к мадам Марсо. Разговор был не самый простой, но, кажется, дело сдвинулось с мёртвой точки.       После душа Дениз подошла и ещё раз поблагодарила — вся раскрасневшаяся от танца, румяная и счастливая. Элли позвала её и Клер отдохнуть в Париже в субботу. Та, на удивление, предложила позвать и Даниэль. Элли удивилась, но позвала и её. Та сначала отказалась, но потом всё же передумала. Что ж, может это как-то их сблизит.       Попрощавшись с девочками, Элли уже почти бегом спустилась к центральному фонтану, где ждали остальные.       — Простите что поздно! — крикнула она, обнимая и чмокая Альбину в нежно пахнущую розами щёку, обнимая руку Алексу и Тото, стискивая упирающуюся Каролин. Её невозможно не тискать — она похожа на вредную чёрную кошку, которую хочется гладить и таскать тем больше, чем больше она упирается, царапается и шипит. Хотела обнять и Дэйва, но остановила себя — вроде как ещё не настолько близкие друзья. Он, впрочем, широко улыбнулся и потряс руку — сильно, но не больно. Все вместе двинулись за Альбиной. Она, конечно, очень постаралась — белое платье, завивка, туфельки на несвойственном ей высоком каблуке… Всё это было хорошо в теории, но именно ей не очень-то шло. «Ну почему ты меня не попросила, я бы помогла одеться как надо… Нет, надо было самой предложить, ей ведь неловко. Нехорошо, Элли. Не подумала».       По дороге болтали о тренировках — и снова Альбина не могла найти себя в разговоре, лишь время от времени громко смеясь почти на любую фразу Алекса, проверяя его реакцию не очень умелым быстрым взглядом. Тяжело всё-таки, когда первая любовь случается только в двадцать два…       — Как у папы дела? То есть, у профессора, — поправилась Элли, — что сейчас пишет?       — А, у него несколько статей и план будущей книги. Он пока, правда, держит в секрете тему, а вот новая статья будет об этике равных возможностей…       Разговор всё ещё не клеился, но, к счастью, уже пришли. Томашевские жили в таком же коттедже, как и Элли с бабушкой, только в трёхкомнатной квартире. Профессор уже ждал у порога — поприветствовал всех, проводил в гостиную. Элли была здесь как дома, да и интерьер соответствовал: всё очень светлое, мягкое, округлое, много игрушек и милых сувениров. Иногда, правда, возникало ощущение лёгкой нарочитости, но это, скорее всего, просто дело вкуса. В гостиной уже ждала Лорейн и ещё пара незнакомых парней. Жаль, что Альбина упорно не хочет дружить с мачехой — хоть та и жена профессора, но всего-то на три года старше их самих — училась вместе с Владом, её старшим братом, а теперь оба заняты диссертацией. Может, Лорейн и не очень сильна в общении, но держится дружелюбно и искренне хочет подружиться. Увы, Альбина из тех, кто ни за что не увидит самого очевидного, пока сама не захочет. Элли поздоровалась с Лорейн и незнакомыми ребятами.       Оба — интересные типажи. Один — тощий, лохматый, в мятом свитере и затёртых серых джинсах, измождённое вытянутое лицо, но на губах теплится улыбка. Другой — спортивный, подтянутый красавец. Голубые глаза, отливающие бирюзой, ровный пробор густых светлых волос, идеальная осанка, будто палку проглотил. Изящным, но немного скованным движением он поднялся и представился, чуть робея: Чарльз Грей, можно просто Шарль. Вспыхнула мгновенная догадка — в том, как он держался, чувствовалось что-то аристократическое. Очень скоро догадка подтвердилась: Каролин, возложив себя в самое уютное кресло, оправила длинную полу чёрного платья и, бесцеремонно, в упор изучив парня, прямо в лоб спросила:       — Грей — это совпадение? Или вы у нас в самом деле благородный гость?       Тот очень смутился.       — Нет, боюсь, это не совпадение. Но, заверяю вас, я никоим образом не хотел бы делать акцент на своём происхождении. Здесь мы все — гости профессора, не более…       — Ну что вы, ваше высочество, — Каролин изобразила поклон, не вставая с кресла, — я бы предпочла пасть ниц. Ведь вы, часом, не родственник ли нашего почтеннейшего монарха, правителя Империи?       На мгновение стало очень тихо. Чарли смутился ещё сильнее.       — Я его племянник. Моя матушка, леди Марго — родная сестра Его Величества…       — Вот видите, плебеи, в каком высоком обществе вы, недостойные, волею случая очутились?! Ниц, ниц!       — Каро, перестань уже, — Элли нахмурилась, заметив, что бедняга Шарль совсем потерялся.       — Ладно, ладно, умолкаю. Не сверли уж так насквозь-то взглядом…       Наконец, пришёл профессор, внося большой поднос с чайником и чашками. Профессор был в домашнем свитере и мягких брюках. Аккуратная бородка и баки, мягкая улыбка и взгляд, тёплые тона в одежде — он был очень уютным, хотя, как ни печально, на лекциях всё же порой навевал скуку, хотя и старался рассказывать интересно.       — Что ж, вижу, Шарль представился. А наш второй гость — Этьен Колери. Он пережил непростой опыт и хочет с нами поделиться. Этьен, ты уверен, что чувствуешь себя достаточно хорошо для этого? Не чувствуешь какого-либо принуждения?       — Нет, что вы, — улыбнулся он как бы через силу, — я специально за этим и шёл. В каком-то смысле можно сказать, что мой опыт — из таких, которые в общем, наверно, проходит каждый, рано или поздно. Обычно, правда, только в мыслях, но иногда и нет… Я говорю о самоубийстве.       Это было внезапно, как оголодавший упырь посреди детского праздника.       — Да, понимаю, тема не очень весёлая… Но главное ведь что хорошо кончилось, правда же? В общем… Всё банально, на самом деле. Друзей у меня не было, каких-то прям интересов — тоже… Все говорили — найди друзей, увлечения, веди себя уверенно. Но как? Как, если я знаю, что это всё будет фальшивка, притворство? Я много что пробовал, но ничего не было интересно. Смотрел на вас, понимал, что вам-то жить не скучно. Видимо, это во мне что-то не так. Ведь если отбросить пропаганду, не у всех есть таланты. Не все в принципе могут чем-то увлечься. Может, я бы чувствовал себя лучше, если бы у всех так же, но нет. У всех вокруг жизнь кипит… В общем, я решил со всем этим покончить. Набрал ванну, взял бритву… Всё было бы кончено, если бы отец накануне не выпил прокисшего молока и не ворвался в туалет ровно в эту минуту. Меня едва успели спасти, но я… я ничего не помнил. Просто очнулся в госпитале, как будто через секунду… Но это была секунда темноты, такой пустой, такой абсолютной, беспросветной… Я так сильно испугался, что понял: так больше нельзя. Я… я просто не ценил, не осознавал важность того, что имею. Просто быть, живым и здоровым, не болеть… Я даже вкуса еды не ощущал, зато теперь… В общем, я понял, в чём суть. Я был неудачником не потому что ничем не интересовался. Я ничем не интересовался, потому что был неудачником.       — Этьен, — мягко возразил профессор, — ни в коем случае не хочу обесценивать ваш опыт и ваши переживания, но… Вам не стоит к себе столь критически относиться. Вы сделали большое дело, провели внутреннюю работу. Но если вы будете себя обесценивать, есть риск рецидива.       В носу защипало, в горле встал комок. Получается, каждый день мы ходим мимо человека, который умирает от одиночества, беззвучно кричит, а его никто не слышит… За мгновение до того, как слова сорвались с языка, Алекс сказал ровно то, что собиралась сказать Элли:       — А не хочешь отдохнуть с нами в эти выходные? Мы будем рады.       — Да, приходи! — присоединилась Элли.       — Я… правда? Можно? Спасибо большое! Вот уж не думал, что меня когда-нибудь позовут в такую крутую компанию…       Каролин молча приосанилась, но взглядом не удостоила.       — Вот, Этьен, я же говорил, что социализация — ключ к выздоровлению, — улыбнулся профессор, — итак, друзья мои, давайте же приступим к нашей беседе. Я собирался посвятить этот вечер теме ненасильственного общения и невидимых барьеров, но, пожалуй, действительно ненасильственно с моей стороны было бы спросить вас, о чём бы вы сами…       Его речь прервало появление Влада — старшего брата Альбины. Он был похож на отца — тот же длинный подбородок, такие же глаза — но взгляд высокомерный, презрительный. Элли, впрочем, уже привыкла к его выходкам и уже даже не пыталась призвать к совести — призывать было не к чему.       — О, твоя секта унылых бесед всё ширится? Ну, и о чём сегодня? Радуга? Розовые единороги? Мир во всём мире?       — Ты напрасно иронизируешь и пытаешься нас задеть, — ответил профессор с улыбкой, — мы обсуждаем серьёзные, научные вещи.       — Болтовня — не наука, не оскорбляй великое слово своей чепухой. О, сестрёнка, а чего так вырядилась? Соблазняешь что ли кого? Выглядит так себе.       — Влад, это было совсем неуместно, — сказал профессор, всё ещё продолжая машинально улыбаться, а Элли уже привычно, без запала, подумала, что зря профессор не лупит своего сыночка ремнём — а лучше бы розгами. Впрочем, таков уж он, профессор — последний человек на земле, кто бы пошёл на такие непопулярные, но очень назревшие меры. Собственно, он как раз с таким «варварством» и боролся.       — Очень даже уместно, — по лицу Влада скользнула довольная усмешка, — я просто говорю правду, а вы, лицемеры, поддакиваете очевидному вранью, хотя каждый из вас думает то же, что и я.       — То есть ты правда считаешь себя крутым, говоря людям гадости? Нечем больше в жизни похвастаться, чем нападать на тех, кто тебя любит и поэтому не ответит? — Алекс вновь озвучил то, что Элли хотела сказать — и не раз говорила, совершенно без результата. Что ж, недаром все шутят, что у Элли с Алексом один нейрон на двоих. Чистая правда.       — Мне, в отличие от вас, кретинов, очень даже есть чем гордиться. Пока вы кирпичи ломаете, я создаю программы для автоматонов, которые вы даже понять не сможете. Так что послушайте того, кто умнее вас всех вместе взятых, и…       Дэйв вскочил на ноги, но Алекс успел его перехватить.       — Влад, тебе в самом деле лучше уйти, — сказал профессор, — ты ведёшь разговор токсично и неконструктивно, и мы не будем в нём участвовать.       Что ж, разумно. Таких либо пиздить, либо игнорировать, третьего не дано. Влад оглядел гостей с видом победителя и ушёл в свою комнату.       — Прошу прощения за инцидент, — неловко улыбнулся профессор, — у нас с Владом давний спор на тему естественных и гуманитарных наук, вот он и увлёкся… Итак, может, кто-нибудь хочет предложить свою тему?       Тото воспользовался возможностью.       — У меня к вам вопрос как к историку… Насчёт Века Героев. Всё-таки как к нему ни относиться, но это начало нашей истории, новой эры. А мы ничего не знаем по существу… В мире появилась магия, потом произошла революция, Европа объединилась и стала Империей… С того времени остались наш Университет, Лютеция, Академия… Мы знаем только то, что это было ужасное время, но ничего конкретного, а я вижу, что… те, кто создал этот замок, и другие, это не просто какие-то варвары, это… Другая цивилизация как будто. Почему же от нас держат всё в тайне? Неужели это так страшно, что мы просто не выдержим?       Профессор снова улыбнулся — слегка натянуто, как показалось Элли.       — Я понимаю твоё беспокойство, Антуан. Ты прав, политика замалчивания — не самая лучшая идея, но это вынужденная мера. Видишь ли, мир не всегда был таким взрослым, зрелым, как сейчас. Когда-то бал правили мрачные, страшные силы. В центре мироздания был не Человек, не гуманизм, как теперь, в наш Век Гармонии, а всякие «высшие силы», «надличностные ценности», вера в единого Бога, во всеобщую истину и прочие опасные, разрушительные идеи. И опасны они в первую очередь тем, что они заразительны, притягательны своим романтическим пафосом, особенно для молодёжи. Да и мир тогда был, если образно выразиться, в подростковой фазе развития. Но и сегодня такие идеи могут быть неправильно поняты, могут очаровывать своим воззванием к чему-то большому и грандиозному, культом эмоций, страстей — всё это таит огромную опасность, а потом уже становится поздно, и льётся кровь.       Элли невольно задумалась. С одной стороны, что, как не страсти, всю жизнь тащило по самому краю пропасти? С другой — а есть ли смысл жить, если совсем без них? Может, есть какой-то баланс…       — Но тогда получается, всё решили за нас? — Тото нахмурился, — а что если мы всё-таки встретим эти идеи, и не будем готовы им противостоять? Что, если Война… Как думаете, она правда больше никогда не повторится?       — Я… согласен, что, возможно, лучше знать врага в лицо, но… Это требует правильной подготовки, определенного багажа знаний, предварительной работы с опытным психотерапевтом. Тогда мы можем быть уверены, что эти идеи не нанесут вреда. Это не авторитарное давление, как любят говорить правые радикалы. Это просто мера предосторожности, как с кристаллами тёмной магии или опасными болезнями, ядами… Что же до Войны, здесь я уверен. Я знаю позицию коллеги Кея, у которого вы учитесь, однако… Видите ли, он всё-таки практик, к тому же, как это ни печально, он остаётся жертвой травматического опыта. Я же рассуждаю более объективно, с опорой на строгие научные данные. А они нас подводят ко вполне однозначному выводу: последние сто лет мы наблюдаем неуклонное снижение уровня насилия и преступности вместе с ростом уровня жизни. С падением режима Трамбле и концом преступлений Альбрехта человечество, наконец, выучило урок…       Этьен громко чихнул и извинился.       — Будьте здоровы. Так вот, неуклонное снижение насилия, а также, что важно, применения тёмной магии неопровержимо свидетельствует в пользу прогресса. Это объективный и неуклонный процесс, и скептики раз за разом оказываются посрамлены. Возможно, уже на нашем веку мы застанем окончательное торжество прогресса и гуманизма, новую эру, эру свободы и истинной, всеобщей любви. Тёмная магия исчезнет, как и неравенство в магических силах, а с ними и капитализм, и эксплуатация человека человеком.       Каролин демонстративно зевнула, а Дэйв вдруг нахмурился и спросил:       — Простите, профессор… Вы сейчас говорите только о Европе?       — Что вы, конечно нет. Обо всём мире, разумеется. Да, мы в авангарде, а Северный Союз идёт по пути прогресса впереди нас, однако и остальной мир следует в том же направлении. Время — линейно, кто бы что ни говорил, и рано или поздно весь мир придёт к тому же.       — Но значит ли это, что мы должны просто стоять и смотреть, как в Султанате убивают людей? Все эти комиссии и резолюции ни на что не влияют, им плевать… Мои предки — из тех, кто чудом спасся от этого режима, а многим так не повезло. Неужели ради прогресса нужно просто стоять и смотреть, как творится зло?       — А что вы предлагаете? — профессор сложил руки в замок и улыбнулся.       — Объявить им войну! Свергнуть этот кровавый, людоедский режим, научить их демократии.       — Но для этого нам придётся самим стать империей. По-настоящему, по сути, а не по названию, как сейчас. Мы это уже проходили, к сожалению. Увы, насилие порождает лишь насилие. Будут гибнуть люди, с обеих сторон, и мы утратим всё, чего достигли — свободу, гуманизм, ценность жизни; научимся жестокости. Нет, так мы только умножим зло, а не победим его.       И вновь он был прав, конечно, но всё-таки…       — Но тогда мы беззащитны перед агрессией? Что делать, если тебя убивают?       — Великий гуманист и величайший писатель в истории, Лука Федотов, научил нас тому, что зло побеждается непротивлением ему. И, как видите, последние сто лет мы справляемся. Больших войн нет уже давно, да и малые сходят на нет. Так что не стоит сбрасывать со счетов объективные тенденции. Что ж, у кого-нибудь есть ещё вопросы? Если нет, я бы хотел начать свой небольшой рассказ. Итак…       Элли вдруг вспомнила о родителях. Непротивление злу? Как быть с тем злом, что их убило? Они явно противились, а не дали себя убить, как скотину. Они защищали тех, кто был им дорог, тех, кто не хотел умирать и становиться жертвой, пусть и морально правой. Выходит, они ошибались? В груди больно укололо, но Элли не стала вступать в спор — к чему это? Она честно попыталась слушать о техниках правильного общения, но внимание ускользало даже стремительнее, чем на обычных лекциях, и Элли тихо активировала монтр, листая новости. Шутки, коты, еда, каталоги товаров… Элли разглядывала ботинки на шнурках — как раз на осень пригодятся — когда наткнулась в очередной раз на рекламу какого-то чудо-волшебника. Белозубая улыбка, уверенный взгляд. Революционный подход к изучению магии, тайные знания, новый мир. Чушь какая…       Время ползло явно нехотя, и Элли еле высидела. Разговор постепенно затих, и гости стали расходиться, благодаря профессора за вечер. Не сговариваясь, все пошли погулять по городку, захватив в палатке разных блинчиков. Каролин властно забрала себе Шарля и принялась допрашивать о королевской жизни. Альбина старалась заговорить с Алексом, тот поддерживал беседу, Этьен дрейфовал между ним и Элли, не зная, к кому приткнуться, Тото брёл в задумчивости, не глядя по сторонам. Элли хотела было подойти к нему и поболтать о чём-нибудь, но её перехватил Дэйв.       — Как тебе вечер? Если честно, я не могу сказать, что доволен ответами. Я очень восхищаюсь профессором, но мне кажется, он немного ушёл от ответа. Как думаешь?       Кажется, Тото хотел ему ответить, но передумал. Элли всмотрелась в Дэйва повнимательнее. Когда он говорил о том, что нельзя терпеть зло, которое творится у нас на глазах, он говорил искренне. В нём был огонь, стремление к добру, справедливости — и это делало его намного красивее, чем он показался изначально.       Они бродили меж улочек, в направлении озера — хотели посидеть на берегу и выпить пива. Время ещё оставалось, и прогулка была приятной. Дэйв болтал о том о сём, задавал кучу вопросов и слушал ответы, что было особенно приятно — не просто ждал своей очереди высказаться. Элли успела рассказать почти всю жизнь, когда наконец спохватилась — на часах было уже двенадцать минут одиннадцатого. Элли быстро со всеми попрощалась и на всех парах рванула домой. Она понимала, что встряла по полной. Хотя ей почти ничего не запрещали, к немногочисленным правилам бабушка с дедом всегда относились строго. Вот и теперь бабуля, едва Элли вошла в гостиную, велела ей лечь на диван, прочитала нотацию и крепко отшлёпала.       Пятнадцать минут спустя Элли, всё ещё шмыгая носом и потирая горящие ягодицы, усиленно зубрила параграф. Привычное, но горькое лекарство, конечно, работало — внимание не рассеивалось, хотя из-за капающих с носа слёз читать было не очень удобно. Закончив, наконец, с зубрёжкой, Элли решила посмотреть перед сном фотографии родителей.       Они с бабушкой делали это часто — не каждый вечер, но часто. Как это всё-таки больно: видеть родные лица, такие близкие, такие живые — и понимать, что они никогда тебе не ответят. И всё же — вот они, так близко и так далеко. Они оставили детям тысячи фотографий, сотни видео — ещё задолго до того, как Элли и Антуан родились, ещё когда были в том же возрасте, что и их дети теперь. Они теперь останутся такими вечно: мама, вылитая Элли, только чуть выше и ярко-рыжая, как дедуля в молодости, с улыбкой до ушей; папа, с кислой ироничной миной и такими же, как у Элли, карими глазами; тётя Франсуаза, одновременно суровая и отвязная, вся в коже и цепях; огромный и круглый, как Тото, но подвижный и прыгучий, как воздушный шар, дядя Пауло. Элли листала фотографии, сотню за сотней, плакала и улыбалась — а когда уснула, ей снилось, что все ещё живы — и её родители, и родители Тото, и дедушка, и все они смеются, танцуют и радуются жизни.