Глава 4. Орден Теней. Лорейн
28 октября 2020 г., 23:12
Лорейн Ламбер была сильным теоретиком, но никаким практиком. И это еще слабо сказано. Даже те, кто вечно списывал, прогуливал, кто не прочитал и десятой части учебных материалов, всё равно умудрялись каким-то образом творить заклинания. А Лорейн, почти наизусть знавшая всю научную литературу, едва могла сотворить простейшую магию. По идее, этому ничто не должно было мешать — по крайней мере в случае магии Арканы достаточно чётко и точно сформулировать мысль, чтобы заклинание получилось. И они получались, конечно, но самая сильная её стрела могла разве что разрезать яблоко. Однажды она потратила несколько вечеров на тренировку, вложила все силы, и получилось нечто более убедительное, но от истощения потом целую неделю ходила сонная, а руки и ноги дрожали, как у наркоманки. Разгадка, конечно, оказалась проста — отрицательный талант, как говорилось раньше, или же «эффект негативной отдачи» на более корректном языке. Первое, впрочем, куда как точнее. Не спасал даже тот факт, что высокий интеллект должен бы, по идее, увеличивать силу заклинаний — а точнее, навыки удержания и высвобождения магии Арканы. Но увы, проклятый талант, как музыкальная глухота, ставил крест… Но на чём, если вдуматься? Далеко не каждому нужно сегодня творить практические заклинания. Мадам Финкель в своё время всеми силами заманивала Лорейн заниматься порталами.
Большинство людей не понимают, как работают порталы, считают, что создавать их просто: соединил две точки и ныряешь между ними через сферу Арканы. На деле всё куда сложнее. Нужно очень точно запрограммировать ускорение и замедление, чтобы груз и тем более человек не пострадали. Нужно очень точно проложить маршрут, создать наиболее обоснованную геометрию карманного пространства и задать нужные константы — так, чтобы перепады скоростей и давления не размазали пассажира в блин. И это только основы — нюансов на деле оказывается столько, что одну только математическую теорию прочитать всей жизни не хватит. И большая часть работы совершается именно через вычисления, теми, кто в жизни мог ни одного заклинания самостоятельно не сотворить. Инженеры-испытатели уже как раз и воплощают всё в жизнь, переносят математическую модель в реальность, соединяют две локации через поверхностный слой сферы Арканы, строят тоннель из чистой мысли, обращённой в энергию. Дух захватывает от одной мысли о том, какой невероятной сложности задача — соединить между собой континенты, как трудно и высчитать, и спроектировать этот незримый мост, даже опираясь на уже существующие и стабильные магические потоки. И всё же этим ей заниматься было не суждено. Предел мечтаний — считать формулы да, может быть, смотреть иногда со стороны, как другие делают то, что хотелось бы делать самой.
И так было всегда, во всём. Лучший за много лет доклад о фениксах? Пожалуйста. Видела ли она феникса хоть раз вживую? Конечно, нет. С тем же успехом можно знать всё о теории живописи и не быть в состоянии нарисовать домик — просто потому что от рождения кривые руки и нет пространственного мышления. Потому-то Лорейн и решила, что не будет заниматься ни порталами, ни автоматонами, ни строительством, ни производством. Она выбрала занятие пускай тоже сугубо теоретическое, но хотя бы интересное: социологию. Не в последнюю очередь и потому, что хотела понять, уяснить для себя — как это работает, почему у тебя может быть достаточный интеллект, но не быть таланта, «слуха» к магии? Почему у людей разные склонности, и что первично — характер ли определяет, к какой магической стихии тяготеет человек, или напротив — его тяготение к магии определяет характер?
Конечно, тема была заезженная, и её пришлось сузить: качественный анализ распределения талантов по различным популяциям. Эта область была разработана слабо, и Лорейн сначала обрадовалась. Магистерскую приняли хорошо, хотя хвалили как-то сухо, отстранённо, но тогда она ещё не понимала, к чему всё идёт. Поняла уже в процессе написания докторской, размахнувшись на грандиозный проект — проанализировать огромный массив данных с разбивкой по полу, возрасту, национальному и расовому происхождению, уровню достатка, образования, религии и сопоставить с распределением талантов и антиталантов — разумеется, в динамике. Тут-то и начались проблемы. Сначала выяснилось, что достаточного количества эмпирики всё ещё не хватает, хотя кое-что имелось. После Войны большая часть знаний была утеряна, в первый век было не до науки, а вот второй оказался золотым… Пока не пришли Трамбле и Альбрехт. Но и после них, при Ларошеле и далее, темпы восстановления и развития знаний продолжали замедляться. Отменили консервативную цензуру, свирепствовавшую ранее, но на смену ей пришла другая, и Лорейн вскоре пришлось с ней познакомиться поближе.
Сначала в журнале возникла непонятная заминка. Опубликовали куда более слабую статью — объективно более слабую. И даже тогда Лорейн не поняла, в чём дело. Уже потом, в разгар работы над этой проклятой диссертацией, паззл сложился, и даже Януш проговорился. В Академии очень не хотят, чтобы в свет выходили данные, которые бы показывали реальные различия в магических способностях и склонностях между мужчинами и женщинами, между чёрными и белыми, и так далее. Разрешено только избранным авторам, и с заранее оговорёнными результатами — только данные в пользу меньшинств. Конечно, Лорейн не вчера родилась и о цензуре слышала, но чтобы до такой степени… Теперь выходов осталось два — выкинуть в мусор дело всей жизни или вырезать всё имеющее какую-то реальную ценность, аккуратно оставив только политически верные данные. То есть фактически сделать научный подлог. Самое мерзкое, что ни Януш, ни господин Жижановский, многоуважаемый руководитель, до сих пор не могут произнести всё это прямо и обходятся тонкими, изящными намёками и выспренными речами об ужасах неравенства и угнетения.
Казалось бы — неужели не очевидно, что из самого факта различий не следует никаких дискриминирующих выводов? Почему из того, что кто-то умеет меньше других, обязательно должно следовать, что его надо уничтожить или сделать рабом? Только потому, что так считал один психопат сто лет назад? Разве люди и так не видят, разве у них нет глаз? Наука может это уточнить, выявить причины, найти способ преодолеть, наконец. Отделить рабочие методы помощи от нерабочих, от тех, что только вредят — прежде всего, замалчивания и квотирования. Увы, все аргументы Лорейн ушли в песок. Решения Совета Академии не обсуждаются, а выполняются, и точка. Вот вам и свободный и демократичный дух научного исследования. Хоть бы не болтали тогда о нём, а то всякие молодые дурочки верят.
Чуть легче было работать с проблемой измерения разницы магических сил — или так показалось сначала. Давно идут споры о том, что первично — врождённые данные или личные усилия. Наиболее надёжные исследования приходили к таким выводам: наибольший «вес» имеет, собственно, талант к той или иной стихии. Он не зависит от интеллектуальных или телесных способностей, это нечто вроде музыкального слуха, только к Сферам, и в то же время — зов, тяготение, интерес. Одни люди с рождения «слышат» стихию почти идеально, пропускают её через себя легко и непринуждённо, тогда как другим приходится прилагать в разы больше усилий. Есть средний уровень, в который укладывается большинство, и есть малое число тех, кто выше и ниже среднего. Иными словами, магические таланты вполне подчиняются нормальному распределению. Лорейн, увы, «повезло» родиться по левую сторону от середины. Многие путают таланты и способности, но способности вторичны. Речь идёт о качествах человека, влияющих на скорость обучения той или иной магии. Для Сфер, ассоциируемых с телесностью — Землёй, Жизнью и Смертью, ключевую роль играет развитие тела, его сила, ловкость и выносливость, для эмоциональных — Воды, Духа и Тени — способность чувствовать и понимать свои и чужие чувства, выражать их, и так далее. Чаще всего способности имеют положительную корреляцию с уровнем талантов, но есть, увы, исключения. Лорейн, имея интеллект на пятьдесят пунктов выше среднего, тем не менее, имела талант к Аркане, близящийся к нулю, да и с остальными стихиями обстояло немногим лучше. Бывает и наоборот — когда человек с низким интеллектом имеет слух к Аркане. Это, как правило, некто гениальный в своей узкой теме и круглый дурак во всём остальном. Лорейн иногда думала, не лучше ли ей было быть одной из таких? Много ли счастья принёс ей хвалёный ум, если его негде оказалось применить — ни в науке, ни в жизни?
О влиянии врождённых факторов кое-какие данные были, хотя добраться до них становилось всё труднее, а новых исследований год от года становилось всё меньше. Лорейн надеялась, что хотя бы с приобретёнными будет легче. Отчасти так и оказалось: известно, что практика и глубина познания той или иной стихии определяет, в конечном счёте, и мощь заклинаний, то есть высвобождение, и магическую «выносливость», то есть удержание. Но кроме базовой информации, необходимой для средней и высшей школы, доступных данных было на удивление мало. Каков конкретно коэффициент прироста сил на единицу практики? Какие виды практики работают лучше? Каков коэффициент-множитель от способностей и таланта? Можно ли, наконец, с помощью практики и погружения в Сферы повысить талант или человек обречён оставаться с тем, с чем и родился? Наконец, как распределяются таланты? Если с умственными, волевыми и прочими способностями более-менее понятно, то о природе таланта наука знает исчезающе мало. Вроде бы есть наследственная корреляция, но слабая. Есть корреляция с временем и местом рождения, но объединяющей математической модели нет, а имеющиеся данные сплошь анекдотические. Твёрдо известно лишь то, что понятно, в общем, и обывателю: если середнячок будет долго и упорно тренироваться, то обгонит ленивого «природника» с абсолютным слухом к стихии, но если тот будет тренироваться столь же упорно, то догнать его шансов нет. Лучший пример — сэр Мерлин, но он упорно не желает становится объектом исследований, как и другие Хранители. Известна, конечно, и верхняя планка — предел удержания. Так, невозможно сконцентрировать в одной точке магическую энергию более миллиона мэл, поскольку она либо начнёт рассеиваться, либо провалится обратно внутрь Сферы. Исходя из этого можно, в принципе, количественно измерить средние показатели удержания у того или иного мага. Раньше было модно делать такие измерения и упоминать числа — но это чистой воды развлечение для обывателей. Алекс объяснял — боевые маги этим почти не пользуются, потому что этот самый предел постоянно и довольно сильно колеблется, так что опираться на такие данные — только себя в заблуждение вводить. Боевые маги иногда пользуются более крупной шкалой, завязанной на нормальном распределении: ниже среднего, средний, выше среднего, исключительно сильный и так далее. Одна шкала включает пять делений, другая — семь, но и такая классификация уже считается дурным тоном.
Алекс, Алекс… От одной мысли о нём хотелось плакать. Она попыталась заставить себя думать о Януше, но стало совсем тошно. Как же глупо и мерзко всё выходит. А ведь сначала выглядело совсем по-другому. Многие удивлялись их браку. Да и сама Лорейн тоже удивлялась. Она была наслышана о Януше Томашевском ещё до личного знакомства — родители зачитывались его статьями и книгами, постоянно о нём рассказывали. Были в восторге, что профессор Томашевский будет преподавать у их дочери. Лорейн он понравился — как человек. Интеллигентный, вежливый, умный, с чувством собственного достоинства. Сам он тоже выделял Лорейн — сначала как студентку, потом… Он был её научным руководителем, болел душой за её будущее, и Лорейн была очень благодарна. И не знала, как реагировать на его явное внимание. Они стали встречаться вне Университета, обсуждали не только научную работу, он много всего рассказывал, говорил комплименты… Были ли у неё романтические чувства? В общем-то нет, если не считать буквально пары моментов, когда на секунду казалось… Но будет ли вообще дружащий с головой человек придавать какое-то значение игре гормонов, химической реакции в организме? С тем же успехом можно принимать решения, выпив коньяку или курнув «седьмого неба». Да она и раньше никогда не влюблялась — так что не особо в эти «волшебные чувства» и верила. В общем, к вопросу брака Лорейн подошла, если угодно, с научной точки зрения. А выходило так, что мужа надо выбирать с умом, с учётом психологии, интересов и предпочтений. Между прочим, из Томашевских первым внимание на неё обратил Влад. У них была компания — Лорейн, Влад, Вероник, Аурель и Тристан. Влад активно пытался понравиться Лорейн, но его шутки всегда были грубоваты, если не сказать хуже. А уж когда Лорейн увидела, как он общается с семьёй…
С другой стороны, Януш вёл себя прямо противоположным образом, был вежлив и обходителен, тактичен сверх всяких ожиданий. Так и не подумаешь, что они отец с сыном, если бы не одинаковые фамильные подбородки. И вот, Януш тоже стал проявлять знаки внимания. По здравому рассуждению, он выходил лучшим вариантом. Они оба из культурной среды, работают если не в одной, то в смежных областях, уже давно наладили общение, уважают друг друга. Что ещё нужно? Любовь появится сама собой, в силу чисто физиологических причин. Куда важнее совместимость характеров, наличие общих интересов и общего социального контекста. В общем, предложению Януша Лорейн не удивилась и ответила согласием.
Если бы она знала, как сильно ошибается…
Нет, сначала всё шло вроде бы хорошо, как и ожидалось. Проблемы начались откуда не ждали — с секса. Об этом она вообще не думала, не считала сколько-то значимым. Оказалось, что это не слишком приятно, морально тяжело, и с каждым разом давалось всё труднее. Ей было неприятно, когда он к ней прикасался, и всякий раз, когда она видела слегка подрагивающую нижнюю губу, на которой блестела капелька слюны, когда его взгляд становился мутным, как у рыбы, когда он начинал глухо сопеть, накатывало отвращение, и она заставляла себя не подавать вида, делать ему приятно. Читала статьи в терранете на тему фригидности, искала способы искусственно себя возбудить. Хуже всего было то, что он всё-таки заметил, почувствовал (паршивая из неё актриса, кто бы мог подумать), и стал переживать, начал очень много говорить на тему доверия, проработки и чего-то ещё в этом духе. Даже предлагал «внести разнообразие». Она сначала не поняла, о чём речь, а потом догадалась, когда он упомянул свекровь… Лорейн пришла в ужас от этой мысли, и Януш закрыл тему. На время…
Семья мужа, кстати, стала отдельной проблемой. Её невзлюбили все и сразу. Влада, конечно, понять можно. Да и Альбину — Лорейн надеялась, что они станут подругами, но увы. В глазах падчерицы (как же странно звучит…) она была той, кто пыталась украсть место её матери. Попытки как-то сблизиться ни к чему не привели — может, не нашлось общих тем, а может, нужно было всё-таки учиться общаться с людьми. Кто знает. Анджею, было, если честно, всё равно, Лорейн до сих пор не была уверена, что он помнит, как её зовут. Что до Мадлен, то тут всё с самого начала пошло не так. Видимо, она просто не хотела ни с кем делить сына. Януш как-то обмолвился, что с первой женой Мадлен не ладила ещё сильнее. Сам Януш тоже стал какой-то странный. С одной стороны, он вроде бы искренне хотел разобраться и решить все проблемы, с другой же… С каждым новым разговором крепло ощущение, что он слышит и слушает только себя, что он повторяет одни и те же реплики, с минимальными вариациями.
Чувствуя, что сходит с ума, Лорейн решила проверить это, записывала их разговоры… Увы, ей не казалось. Переслушивая разговоры в записи, она вдруг поняла отчётливо и ясно: он вообще её не слышит. Он кивает, соглашается… А затем отвечает так, как будто она ничего не говорила. Всё те же слова — принятие, доверие, границы, открытость, развитие. Нет эмоциям и собственничеству, да здравствуют здоровые отношения. Раньше она с этим соглашалась, считала чем-то само собой разумеющимся. А тут вдруг поняла, что это просто бессмысленные, пустые словеса. Он буквально влюблён в свои священные фразы, влюблён настолько, что не слышит людей за разговорами о том, как важно слышать людей. Ей становилось трудно дышать при мысли о разговоре с мужем. А потом он заговорил о ребёнке, и стало совсем страшно — начались кошмары, расстроился сон. Наложились и проблемы с диссертацией — как раз стало окончательно ясно, что писать о чём хочется, не выйдет, и придётся кромсать свою работу. Януш встал на позицию Жижановского, твердил про опасность расизма, сексизма и прочей дискриминации.
Лорейн же поняла другое: это не мир плохой и глупый, как казалось вначале. Это она — просто очередной бесполезный человек. Да, интеллигентная и даже симпатичная умница, еще немного стараний — и уже даже доктор наук… А на деле — пустое место, избалованная девчонка, которая занимается никому не нужной чепухой. Плодит бесполезные статьи на вдоль и поперек исследованные темы, копирует и перетасовывает старые тексты, сдабривая ритуальными идеологическими возгласами. И чем скорее она покончит с остатками научной совести, тем быстрее получит заветную степень, войдёт лет через двадцать в Академию вслед за Янушем и Анджеем и будет, как они, перетасовывать на разные лады навязшие в зубах фразы. И что самое страшное — искренне поверит в то, что занимается важным и нужным делом. И будет потихоньку, мягко и интеллигентно обламывать таких же, как она теперь, юных идеалистов. Встраивать в механизм. Путь высветился наконец в полной ясности. И что она сделала, всё осознав? Конечно же, ничего.
Надо было уйти ещё тогда, как только она поняла, что у диссертации нет перспектив, что она не хочет жить с этим человеком, не хочет заниматься этой деятельностью. Но она никчёмная трусиха, не смогла этого чётко проговорить даже себе. А Януш, стоило издалека приблизиться к этой теме, тут же начинал суетиться, беспокоиться, судорожно что-то готовить, дарить подарки… Снова заводил разговор о полиамории… Как будто чувствовал, что будет, и готовился заранее.
Нет, всё это бред, самооправдания. Всё это она говорит себе, чтобы спихнуть ответственность. Правда в том, что она понимала, что нужно уйти, но боялась сделать Янушу больно. И в итоге сделала куда больнее. Куда уж лучше. Она боялась позора, каких-то абстрактных разговоров за спиной. «Бросила науку». «Не смогла дописать диссертацию. Ума, наверное, не хватило». «Ушла от мужа. Она фригидная или он импотент?». А как она посмотрит ему в глаза? Вдруг он что-то с собой сделает?
В итоге Лорейн делала то, что лучше всего получалось — плыла по течению, надеясь, что всё как-то решится само собой, что жизнь куда-то да вынесет. Что ж, вот и вынесла.
В её жизни появился Алекс. Нет, она не влюбилась с первого взгляда. Она вообще сомневалась, что такое бывает где-то, кроме дурацкого кино. Не было никаких внезапных вспышек. Просто ей понравилось, как он поставил на место Влада — а кому бы не понравилось? Потом они поговорили наедине, и он умудрился её чем-то задеть, уколоть. Но это было не то чтобы неприятно… Скорее, вызвало возмущение и азарт, как проигрыш в игре. Сразу захотелось отыграться и поставить нахала на место — в конце концов, она почти доктор наук, а он кто? Простой студент? Да она ему может двойку за зачёт поставить, а он с ней так дерзко разговаривает, да ещё в глаза нагло смотрит…
Они пикировались, а потом он начал рассказывать про интересное и смешное — школьные и студенческие проделки (раньше это казалось глупостями), про Орден, про магию, про друзей — Элли и Антуана, про то, как они дружили с первого класса, про то, как их родителей убили неизвестные. Она слушала, затаив дыхание, представляла всё в красках, смеялась, грустила. Он рассказывал так увлеченно, что она будто своими глазами всё видела. Он открывал ей новый мир, в котором всё было по-другому, в котором о магии не читали и не писали статей, а жили ей. Она восхищалась ими, завидовала им, и вдруг в какой-то момент поняла, что живет их встречами, дышит ими, как воздухом, думает о нём каждый день.
Он не наглел, не лез с прикосновениями… Должно быть, поэтому она и упустила момент, не сумела прекратить всё это, пока не стало поздно. Он часто смотрел ей в глаза, и она смущалась, отводила взгляд, потому что внутри что-то сжималось и дрожало. Их руки иногда случайно соприкасались, когда она протягивала ему чашку или книгу, и она чувствовала, как краснеют щёки и уши. Она так краснела только в детстве, когда стыдилась читать стихи перед друзьями родителей. Случайное прикосновение пульсировало в такт сердцебиению, горело как ожог на коже… Если бы ожог мог быть настолько приятным. А потом он прикоснулся к ней в открытую, сжал её руку, заглянул в глаза. Она поняла, что он хочет, и что она хочет, и… Вышла из себя, накричала, велела убираться прочь и не приходить больше никогда, грозилась пожаловаться на домогательства, кажется… Он выдержал её взгляд, извинился и вышел. А она похолодела с головы до ног при мысли, что больше не увидит его… и заплакала, впервые за много лет. Написала ему в терранете, что погорячилась, наговорила глупостей и гадостей, и очень ждёт в гости. Он ответил, что сам позволил себе лишнее и такого больше не повторится. Вроде бы проблема была исчерпана, но с тех пор Лорейн не просто думала о нём постоянно, ежеминутно, но и представляла то, чего не имела права представлять. И от этого на душе было невероятно противно. Тошнило от себя, бесполезного существа, которое ещё и норовит предать близкого человека. В те редкие моменты, когда она спала с мужем, она ничего не могла с собой поделать, закрывала глаза и представляла, что это Алекс, а потом ревела в ванной, включив душ и ненавидя себя. Она клялась себе, что между ними ничего никогда не будет, и представляла то, чего у них никогда не будет, каждую ночь, а иногда и во время лекций. Потом он пропал — понятно почему. Она слышала, что у него была другая, и хотелось вырывать себе волосы, выть на Луну, как оборотень. Она стала ошибаться в лекциях, отвечала людям невпопад — даже Януш понял, что что-то не так, и снова завел разговоры о полиамории — дескать, это нормально, не нужно стигматизировать… Но она видела по его глазам: ему будет так же плохо, как ей сейчас, если он узнает. Она врала про депрессию и пила таблетки.
Летом Алекс и его друзья сдали экзамен профессору Кею и выпустились. Нужно было порадоваться, что эта пытка наконец закончится, что она справилась с собой. Но, осознав, что она больше никогда не увидит Алекса, Лорейн впервые в жизни задумалась о самоубийстве. Когда он пригласил её с Вероник и Тристаном отпраздновать, она согласилась, уцепилась за это, как за соломинку, надеясь, что этого дня ей хватит на всю оставшуюся жизнь, что она сможет жить дальше, дыша им. Поклялась, что не допустит ничего… И в итоге чуть не занялась сексом. Хотя, наверное, и поцелуй — уже измена.
Потом Алекс пропал совсем — его словно поглотил этот мрачный, чёрный замок. Она постоянно думала о том, какие же ужасы там происходят. Януш как будто тоже чувствовал. Позволял себе думать, что она переживает только из-за Альбины, как и он, и не подозревал, о ком его жена мечтает день и ночь. О том, кто проходит сейчас жестокие тренировки, кто потом будет служить в самых диких краях, подвергать себя риску, смотреть опасности в лицо… А она будет всю жизнь писать статьи и диссертации, потом вырезать из них всё хоть сколько-то интересное, а за остальное получать награды и деньги. Жить с нелюбимым мужем, от которого всё сильнее хочется отгородиться тоннами архивов и книг, и…
Так прошло ещё полгода. А потом они с Алексом встретились — в торговом центре, в Париже. Она слонялась просто так, чтобы убить время, он стоял возле лавки с доспехами. Видимо, хотел купить новые или улучшить те, что были.
Она хотела уйти, но замерла на месте, как вкопанная, пожирала его взглядом, затаив дыхание, чувствуя, как бьется сердце, как по коже ползут мурашки.
Он тоже заметил её — и подошел.
— Как ты здесь? — выдохнула она.
— У нас… увольнение, на выходные. Выпускают иногда.
— Как вы там? — спросила она, чувствуя себя дислексичной дурой.
— Отлично. Но страшно. Местами.
— Там опасно?
— А как иначе! Мы всё же уже почти рыцари. Такова служба.
— А как Альбина?
— Держится, — Алекс помедлил перед ответом.
На минуту она ощутила укол ревности — Альбина ведь влюблена в Алекса. Тоже. А вдруг…
— Ладно, мне пора… — она хотела уйти, но Алекс взял её за руку. Прикосновение обожгло, и рукав плаща не спас. Она замерла, дрожа, чувствуя, как жар охватывает её целиком, как пропадают из головы все мысли… Кроме одной.
Лорейн укусила до крови губу и высвободила руку.
— Мне правда пора, — сказала она, сдерживаясь, чтобы не обхватить его, не впиться поцелуем в губы и не отпускать, весь день, всю ночь…
— Да, мне тоже. Был рад тебя увидеть.
— Я тоже! Я беспокоилась… за вас.
— Не стоит. Это наша жизнь. Ну, пока, Лорейн.
Когда он произнёс её имя, её окатила ещё одна волна — от ног к затылку.
— Пока, — выдавила она, глядя в сторону.
До той встречи ей уже начало казаться, что она почти выздоровела, почти забыла о нём. Как же она ошибалась… Теперь она вновь думала об Алексе каждый день, каждый час. Так прошло ещё полгода, и ещё больше.
Встретились они зимой, а сейчас уже осень. И всё же выбросить его из головы до конца не получается. Ничего — время лечит. Так она думала.
***
С неделю назад прогремела новость об убийствах. Нежить, упырь, вставший из могилы покойник… Всё это казалось такой странной, архаичной нелепицей. И всё-таки это было по-настоящему, люди погибли… Лорейн представила, как кто-то из её знакомых умирает, а потом приходит в дом, воняя разложением и могильной землёй… И сворачивает ей голову. Жутко. И всё же до конца не верилось. Януш от этой новости распереживался, даже капли пил. А потом выдал в терранет целую речь о пагубности деревенского образа жизни, о том, что только город и цивилизация побеждают мрачную сторону природы, которая живёт в нас в виде склонности к насилию, и так далее… Лорейн кивала, стараясь не вслушиваться. Она успела вспомнить, что вообще-то упырей хватает и в городах, но говорить об этом не стала, чтобы не вступать в спор. Так прошло несколько дней. Упыря всё никак не могли поймать. С утра проверила почту. Пришёл ответ от Жижановского — снова сотня правок, как обычно. Пробежала глазами. Оформление, ссылки, там недостоверный источник, тут методология, фразу переписать, определение не нравится, снова оформление, что-то по стилю… Лорейн хлопнула по столу, закрыла терранет. Разумеется, он автоматически сохранял изменения. Злость злостью, но кому охота заново ковыряться с внесением очередной тучи правок? Так что приходится и раздражение выражать аккуратно, не то себе же хуже сделаешь. А спалить бы это всё… Ну да, спалить. Как же. Лорейн поняла, что не напишет сегодня больше ни строчки. Какое счастье, что Януш пока не пришел, и Влада тоже нет дома. Можно хоть немного успокоиться, потупить в терранет. Полистала каналы — какие-то дурацкие фильмы, песни, которые невозможно слушать. Остановилась на новостях. Послушала про экономику — нахваливали новые контракты, которые канцлер Тревиньон заключил с Карфагеном. Кто-то, наоборот, говорил, что это выгодно лишь канцлеру и его приближённым, а экономическая независимость Империи под угрозой… Процент иностранных капиталов растет… Потом было резкое включение — наконец уничтожили того упыря, который, вроде как, оказался даже не упырь. А что же тогда, интересно… А дальше сказали такое, от чего Лорейн пролила чай. Мертвец был упокоен группой новобранцев Ордена. Четверо получили лёгкие ранения, один — в тяжелом состоянии. В висках что-то ритмично колотилось, закружилась голова. «Это он. Это с ним. Это его ранили. Я чувствую это. Ну конечно. Он ведь у них всегда на передовой. Принимает удар на себя. Как настоящий рыцарь… Но ещё ведь есть этот… Медведь, как его… Жан. Может, он? Какая же я дрянь… Нет, я чувствую, чувствую, что это он!». Она боролась с собой полчаса, но не могла даже на минуту присесть. Она видела перед собой его бледное лицо, закрытые глаза, ужасные раны… Сильные плечи… «Нет, не пойду, не моё дело. Сказали же, пострадавшим оказывается помощь. Госпиталь святой Сесиль, главная больница Парижа. От меня там никакого толку не будет». «Всё, остаюсь дома», — решила Лорейн. Через пятнадцать минут она уже была в центральном портальном зале Парижа, искала флаер до госпиталя святой Сесиль.***
Пока она шла, поминутно сбиваясь на бег, в голове было пусто, только стучала в такт сердцу мысль: «Это он. Он ранен. Он ранен. Это он». Когда вошла в госпиталь, вдруг осознала: а на каком основании её вообще должны пустить? Даже была мысль уйти, пока не поздно, но вместо этого Лорейн подошла к женщине из регистратуры, заикаясь, наплела что-то про друзей семьи. Оказалось, предчувствие не обмануло: и правда, в палате такой-то лежал Алекс Рошфор. Сердце сжалось так, что она непроизвольно приложила руку к груди. Поднялась на нужный этаж. Там, около палаты, стояла Альбина. Увидела её, встретила предельно мрачным взглядом. — Что ты тут делаешь? — Тебя ищу. Януш волновался, просил зайти. Сам пока не может. Альбина опустила взгляд, закусила губу. Да, отца она любит нежно, и очень старается не огорчать. И как же легко, без раздумий, получилось соврать… — Ладно, схожу к нему. Он у себя? — Д-да. Должен быть в крыле Аэрума… — Хорошо. Альбина смотрела в упор, явно ожидая, что и Лорейн не останется здесь ни минутой дольше. — А ты… Не видела Тристана? Вероник заодно просила ему передать, — она махнула пакетом с едой. — Без понятия. Должен быть на третьем этаже. — Поищу тогда там. И Лорейн отправилась вниз, на ходу набирая Янушу сообщение о том, что случилось, что с Альбиной всё в порядке и скоро она будет у него. «Что я делаю? Какого черта я делаю?». Она замерла в коридоре третьего этажа, дождалась, пока сверху пройдут шаги. Руки тряслись от холода и волнения, она не могла решиться и вернуться на лестницу, боясь столкнуться с Альбиной, чувствовала себя, как нашкодивший ребенок, которого вот-вот поймают. Алекс рассказывал, что его за проделки наказывали физически — Лорейн понятия не имела, что такая дикость вообще существует в реальном мире, но, наверное, детям в эти моменты так же страшно, как ей сейчас. Наконец, выждав все десять минут, решилась. Поднялась, замирая, этажом выше, постучалась в палату. Услышала голос Алекса — такой слабый… Толкнула дверь, вошла. Сердце сжалось ещё раз — уже от жалости. Он лежал, бледный, перевязанный. Но тут же, увидев, кто пришёл, приподнялся на локтях, жадно впился в неё взглядом. «Что ты творишь? Отдай фрукты и иди домой». — Лорейн? Вот уж не ожидал… — Прости. Я… — Извиняешься, что не зашла раньше? — он улыбнулся, показывая, что шутит. — И за это тоже. Просто сейчас сообщили в терранете… — Неужели я уже прославился так, что моё имя звучит на всю Империю? — Пока нет… Но я догадалась, что ты был ранен. Он улыбнулся. — Присядь. Пожалуйста! Она не смогла отказать, села у самого края кровати. «Что ты творишь…». — Я и надеяться не смел, что ты придёшь. Не думал, что вообще обо мне вспомнишь. — Как я могла не… Конечно, я… Она не успела договорить — он взял её за руку, потянул на себя, садясь — и поцеловал. Его руки гладили её волосы, спину, от него пахло лекарством — и им… Голова кружилась, а в руках не было сил, чтобы сопротивляться. «Что ты творишь… Прекрати, прекрати немедленно…». «Я умру, если с ним что-то случится, а мы так и не будем вместе ни разу. Моя никчёмная, бессмысленная жизнь просто закончится, потому что я упущу лучшее, что в ней было за все двадцать семь лет. Какая мне теперь разница…». А потом мысли и вовсе пропали — он просто раздевал её, неловкими, ослабевшими руками, а она помогала ему, целовала его жадно, ненасытно, шепча какие-то безумные слова, чувствуя жар и желание, а потом блаженство, неистовство, исступление — и только и могла что твердить себе «так не бывает, так не бывает, неужели так бывает в этой жизни…». А потом пришла в себя, поняв, что лежит рядом с ним, гладит шрамы под бинтами, целует его плечи, щетинистую щёку, глаз, губы… Сколько так прошло времени? — Скоро Альбина вернется. Мне пора идти. — Пять минут. Не уходи. Прошу тебя. — Что я наделала. Как теперь… — Теперь мы будем вместе. Иначе и быть не может. Невозможно было уйти, отпустить его руку, перестать смотреть на него. Когда он был рядом — всё было хорошо, и ничто не могло напугать и встревожить. Но стоило выйти из палаты, как накатила тошнота, подкосились ноги. «Януш. Он не переживёт, если узнает. Вот и дожили. Вот и докатились». Шальная мысль — прыгнуть из окна. Подошла, выглянула — отшатнулась. Страшно. Паника нарастала. И всё-таки оставалось ощущение чего-то нереального. Как будто не с ней это и случилось. Не может же такого быть в самом деле, правда? Криво улыбнувшись, Лорейн нашла уборную, наспех поправила одежду и причёску и покинула госпиталь. По пути ей не встретился никто из знакомых.
