Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Чарли не успел заполнить все бумаги до того, как начался час посещений. Сенатская корреспонденция, письменные обращения граждан, отчёты по хозяйственной части…       Он знал, что некоторые находят десятки поводов, чтобы не пускать посетителей, но сам бы на подобное не пошел — это не пристало ни племяннику короля, ни помощнику сенатора. Поэтому Чарли поставил закладки в документы, резко выдохнул, чтобы подавить волнение, и нажал на кнопку — с той стороны двери загорелась надпись «открыто для посещений».       Закрыл на секунду глаза, выдохнул, поправил волосы, улыбнулся. Проследил, чтобы пальцы не дрожали.       Ему не повезло — первая посетительница вошла с криками, видимо, оттеснив кого-то из очереди.       — Вы кто? — бросила она неприязненно. Женщина средних лет с набрякшими веками, широкая, квадратная, с ярко-красными губами, в не очень уместном для такого случая красном платье и меховой шубе. Чарли сделал мысленное усилие, чтобы подавить неприязнь. Нельзя судить по внешности и сиюминутному настроению. Может, у неё действительно проблемы.       — Нет, я его помощник, Чарльз Грей.       — Англичанин, что ли? — поморщилась женщина, — я Валери Бонен! Писала вам уже пять раз! — каждое слово она произносила громче предыдущего, — у нас в ле Брёй этот бездельник Дюпре уже третий год не может починить портал до Амбазака! Вы слышите! Я добьюсь, чтобы его сняли! Депутат ничего не может, значит буду ждать здесь, у сенатора! А если не поможет наш сенатор, то и его снимут! Я инвалид! Мне портал жизненно необходим! Я не могу пользоваться флаерами, меня в них укачивает! Я не уйду отсюда, пока не получу ответа!!!       — Мадам Бонен, вам не было необходимости проделывать такой сложный для вас путь, я же отвечал на ваше письмо две недели назад, я прекрасно помню. Я сообщил господину сенатору. Он составил обращение, направил официальное требование властям ле Брёй…       — Плевала я на ваши бумажки! Почему Дюпре ещё не сняли?       — К сожалению, это небыстрый процесс, — Чарли чувствовал, как от волнения пересыхает в горле. Он прекрасно понимал, что если дело и сдвинется, то нескоро, пока выйдут все сроки для ответа на обращение, а именно сейчас у Шапелье совсем нет времени ездить в округ.       — Мошенники! — завизжала дама, — я так и знала, что этот ваш Шапелье — в доле с Дюпре! Так знайте, этот жулик Дюпре — мафиози! Где порталы? Где ремонт школы? Где кристаллы Жизни для больницы? По какому праву мы должны терпеть? Я знаю, он разворовал все деньги, а его покрывает и наш губернатор, и ваш Шапелье! Все — одна шайка!       — Об этом я тоже сообщу сенатору, мадам… Бонен. Пожалуйста, не могли бы вы написать заявление?       — Чтобы вы это под сукно сунули? Вот ещё! Я добьюсь, чтобы Шапелье немедленно ответил! Где он?!       — Он на заседании Сената. Прошу вас. Если он вас и выслушает, это его ни к чему не обяжет, а вот на официальный документ он обязан будет ответить. И ответит. Все силы сейчас занимает расследование…       — Какое еще расследование?       — Сенаторское. Вы правы, — сказал Чарли, — скорее всего, коррупция действительно есть, и тянется даже выше, чем до губернатора. Вы же понимаете, что Дюпре не снять, пока его покрывают вышестоящие?       — Это губернатор-то? — с сомнением спросила госпожа Бонен.       — Возможно, не только он.       — Так когда у нас будет портал? Когда нам отремонтируют школу? Когда привезут наши кристаллы?!       Чарли почувствовал, что ему на лицо попали брызги слюны, но виду не подал.       — Не хочу давать ложной надежды. Но я даю вам честное слово, что сенатор обо всём узнает! Я запишу вас…       — Вот ещё! Так я вам и поверила! Ещё и англичашка! Ничего, не надейтесь, вы от меня так просто не избавитесь…       Дверь открылась.       — Слушайте, женщина, сколько можно! — раздался дребезжащий женский голос, — у меня вообще-то ребёнок, тут очередь! Вы тут не одна вообще-то!       — Буду сидеть, пока этот жулик не появится, слышите! — взревела мадам Бонен мощным басом.       — Прошу вас, напишите заявление. По крайней мере, сенатор его сегодня прочтет и должен будет ответить. Я запишу вас на четверг, на двенадцать тридцать, он хотя бы успеет посмотреть ваше дело и точно вас примет…       — Уж будьте покойны, приду, — мадам Бонен встала, смерила Чарли презрительным взглядом, поправила шубу и, громко цокая каблуками, вышла.       Когда за ней закрылась дверь, в коридоре загремела перепалка.       Чарли подавил желание позвать охранника. Волнение нарастало, и он заставил себя успокоиться.       Следующей была та самая нервная молодая женщина — говорила о нехватке молочной смеси и, которую должны были поставить за второго ребенка. Денег тоже не хватало. Криков, нервов и угроз было не меньше, чем от мадам Бонен. Дальше был совсем уж невыносимый пенсионер — слышал он очень плохо, разговаривал очень громко, периодически порывался полезть в драку, требовал недополученных льгот, но не мог предоставить нужных бумаг. В социальной службе ему из-за этого отказали, и он решил, что сенатор Шапелье обязан исправить дело.       «Интересно, почему чем больше у человека инвалидностей и хронических болезней, тем бодрее он скачет и лезет в бой?» — думал Чарли, отвечая что-то на автомате, понимая, что не в силах ни помочь, ни успокоить посетителей. И ведь каждый из них уже побывал у депутата, который представлял их округ, не удовлетворился и пошёл выше. Так что месье Шапелье и ему, Чарли Грею, достались самые элитные, закалённые бойцы жалобного фронта. «Ненавижу дни посещений. Ненавижу эту беспомощность и этих людей. Нет, они не виноваты. У них проблемы. А кто виноват? Хорошо бы знать…».       Поток посетителей не думал иссякать, но, к счастью, пробил обеденный час, и на сегодня Чарли был от них свободен. После обеда придется вернуться к не менее унылой, но хотя бы спокойной бумажной рутине. Например, оформить все эти заявления, да ещё нарыть нужные материалы для расследования Шапелье — на это в основном сейчас время и уходит.       Кое-как размявшись, Чарли приготовил начальнику капучино и вошёл в кабинет.       — А, Шарль. Слышу, у тебя там бой не стихает?       Сенатору Шапелье было под семьдесят, но выглядел он на пятьдесят с небольшим. Он был высок, объёмен в плечах и талии, носил пышные усы, двигался энергично, говорил весело и громко. Депутатом он был, как говорится, пробивным. Став же сенатором (от консервативной партии), он вошел в комиссию по борьбе с коррупцией и принялся за дело со всем рвением. Выслушав рассказ Чарли о сегодняшних просителях, он шевельнул усами влево-вправо и сказал:       — Хм. Не хочу, чтобы ты решил, будто я — параноик, Шарль… Но почему-то именно сейчас, когда я начал копать под Тревиньона, на меня ворохом посыпались жалобы из региона. Все эти скандальные тётки, недовольные пенсионеры… Я знаю, проблемы есть, но создается полное ощущение, что меня хотят или утопить в решении местных проблем, или сделать так, чтобы мой мандат отозвали. Видел репортажи из терранета Оверни? Там молчат о депутатах, зато всё говно летит в мой адрес. Хотя региональные парламенты бездействуют, депутаты в Совете тоже, а отвечаю за всё я. При том что мой предшественник, господин Буальи, хорошо если раз в два года навещал Клермон-Ферран, где читал перед депутатами торжественную речь и садился с губернатором жрать лобстеров, а потом уезжал обратно в Париж, спать в зале заседаний и давить на кнопку голосования. Все жалобы, представь себе, выслушивали и разбирали депутаты региона… И что? У меня ушло лет восемь, чтобы только спихнуть эту жирную задницу… Ладно, ладно, сам я тоже не сэр Гарет, мягко скажем. Не в этом суть. В общем, Шарль, спасибо, что сдерживаешь эту лавину. Я тоже без дела не сижу. Встречался сегодня с коллегами, друзьями господина Эври. Разговор был плодотворный.       Чарли заинтересовался. Робер Эври — вице-канцлер и министр иностранных дел, главный конкурент Тревиньона. Канцлеру пришлось оставить за соперником высокую должность и министерский портфель, иначе консерваторы грозились провалить бюджет и приостановить работу парламента.       — И что же они сказали?       — Инсайдов, конечно, не слили, зато намекнули, что Эври не против выступить против Тревиньона. И, кроме того, дали знать, с кем можно будет поговорить на предмет разных… слухов. Ты собрал информацию по Шаньону и его приближенным?       — Только начал, простите. Посетители…       — Ладно, ладно. До завтра успеешь?       — Успею. Но не могу ручаться, что…       — Понимаю, что прямых улик не будет. Но хотя бы где они были, с кем работали…       — Да, конечно…       — Эх, к Трэвису бы подойти, но он сейчас и слушать не станет, не то что говорить. Осторожен, скотина.       Саймон Трэвис занимал должность статс-секретаря по делопроизводству имперского правительства. Все посвящённые знали, к кому стоит обращаться, чтобы получить нужную информацию, организовать встречу, сделать так, чтобы тебя принял канцлер. Трэвис был очень осторожен и всегда держался наиболее сильной стороны, но Тревиньон обидел и его, обойдя в своё время должностью министра иностранных дел, которую тот некогда занимал и очень хотел вернуть.       — Нет, Шарль, ты оцени изящество этой скотины Тревиньона. Как он хитро обвел вокруг пальца, считай, всех. Прошлый срок он неплохо так куролесил, принял провальную реформу, раскормил своих людишек вроде Понти и Шаньона… Эври был уверен, что выборы выиграет… Уже договорился с Трэвисом, что даст ему МИД. А Тревиньон возьми и договорись с Моро, и центристы внезапно перескочили от консерваторов к прогрессистам, которые как были за реформу, так и остались… И обломились у Эври планы. Консерваторы выбили у Тревиньона кресла, а он на иностранные дела возьми и воткни Эври, а? Трэвис с его мнительностью тут же решил, что Эври его кинул. Вот вам и союз. Вот и думай теперь, что делать…       — Вы хотите снова восстановить между ними контакт?       — Да хорошо бы… Хм, а что если через Леклерка пойти? Он сохранил за собой минфин, но между ним и Тревиньоном пробежала кошка после этого договора с Карфагеном. Даже, собственно, раньше… Ты в курсе, почему?       — Мм… Вы говорили, что кампанию Тревиньона финансировал…       — Дуглас Маклоусон, второй олигарх Империи, то есть, прошу прощения, флагман крупного бизнеса. Что очень не понравилось старику Хельмуту, с которым так тесно дружит наш министр финансов. Ну а договор с карфагенскими магнатами Бостарами не нравится ни тому, ни другому. Но, думаю, деньжат канцлер на этом хапнул… Вот я и ищу, собственно, след. Альянсы недоброжелателей это, конечно, хорошо, но без солидных доказательств эту сволочь никто не скинет. А я, Шарль, уверен, что Тревиньон — не просто очередной авантюрист и проходимец. Он недаром назначил своих приятелей руководить полицией и армией. Недаром он и с Карфагеном заигрывает, хотя уж казалось бы, весь из себя левый и прогрессивный… Недаром он порвал с Маклоусоном, который его выкормил из рядовых сенаторов аж в канцлеры. Он хочет ни от кого не зависеть — по крайней мере, здесь, на континенте. Потому и нашёл себе новых спонсоров в Африке.       — Вы думаете, он планирует переворот?       — Скажем так, думаю, он создает целую мафию, ему подконтрольную, и одновременно пытается избавиться от всех обязательств и зависимостей. Если он сможет править весь свой новый срок, боюсь, ему это удастся. И тогда таких вот контрактов, продающих нашу независимость, будет только больше, а народ будет только беднеть, к чему уже не первый год дело идёт. Кризис же и не думает заканчиваться. А ты знаешь, как левые любят спекулировать на риторике недовольства и обращаться к бедным. Будет винить во всём тех, кто ему не уступает… А дальше уж — докуда сможет дотянуться.       — Значит, нужно найти доказательства…       — Именно! Как видишь, мне всеми силами пытаются помешать. Но есть и хорошие новости. Если мы добудем доказательства, Тревиньон лишится поддержки собственной партии и… Эх, мечты. Ладно, Шарль, давай перекусим и за работу.       Так они и сделали.       Чарли как-то успел найти основную информацию — читал, пока глаза не заболели, а зад не стал ныть. Наконец, рабочий день закончился.       Покинув величественное здание Сената, Чарли решил погулять по Люксембургскому саду. Впрочем, красоты и растущие даже зимой цветы его не восхищали — мысли вернулись к ней, к Каролин, едва только их перестала наполнять рутина.       В любви ему, честно говоря, никогда не везло. Женщин Чарли побаивался. Родителей он видел редко, они проводили время в основном в Лондоне, он же был на попечении суровой мисс Кэтрин Смолл, их с Мелоди гувернанткой. Ей он обязан успехами в учёбе, спорте, прекрасными манерами и страхом хотя бы выражением лица или интонацией возразить старшим и вообще высказывать своё мнение.       Его первую любовь звали Луизой. Они познакомились на его первом светском балу в Лондоне, ему тогда было почти шестнадцать. Она была мила, умна, внимательна… И смотрела на него так нежно, так тепло, как никто раньше… Чарли был на седьмом небе, сочинял ей стихи, мечтал о будущем — и она мечтала вместе с ним…       Счастливую грезу разрушил старый камердинер, Альберт. Его Чарли и Мелоди любили, как родного дедушку, и тот всегда был добр с ними. Сам он едва не плакал, когда рассказывал то, что видел — Луиза проводила много времени в обществе молодого человека, служившего на конюшне.       Сначала Чарли даже не поверил. Но разве Альберт стал бы ему врать? Чарли, ненавидя себя за низменный, презренный шпионаж, сидел, как дурак, в кустах, пока не выследил их — она и этот Джонни, развязный конопатый пошляк, целовались взасос в лабиринте из кустов. Не помня себя, он набросился на негодяя, уронил его, а потом получил в челюсть и сам оказался на земле.       Больнее всего было от того, что Луиза, даже не глянув в сторону Чарли, тут же кинулась с Джонни с криком «милый, он тебя ранил!».       А какие слова говорила она Чарли… Какие высокие, нежные слова, какие клятвы! Когда история всплыла, мисс Смолл наказала его. Чарли хотел взбунтоваться, воспротивиться, но… не смог. Понял, что не готов принять последствия, не готов остаться один, сам по себе, без поддержки высокой родни, без денег и будущего. Наверное, после этого он перестал себя уважать. И перестал верить, что его в самом деле кто-то может полюбить — не из-за денег и положения, а просто так, исключительно как личность. Потому что он не личность, а трус. Наверно, это все и так видят. Джонни, впрочем, тоже уволили — по-тихому, без скандала.       А потом Чарли исполнилось семнадцать, и он переехал на континент, к дяде Франсуа, в Университет. Там он изучал юриспруденцию, специализировался на конституционном праве. И вот теперь оказался здесь, в помощниках у сенатора Шапелье. Как тот сам объяснил, мало кому можно доверять, но члена королевской семьи вряд ли подкупят. Что ж, это правда.       Конечно, за годы учёбы в Университете девушки иногда знакомились с Чарли — сам он подходить не решался. Пару-тройку раз даже ходил на свидания, но поцеловаться ему так и не удалось. Робость сковывала движения и язык, и на второе свидание он ходил лишь однажды — лишь для того, чтобы убедиться, что разговор как бы ненавязчиво сместится в сторону его родственников и богатой жизни.       Ещё на предпоследнем курсе, на дне рождения Алекса Рошфора, он встретил её, Каролин. Она сразу ему понравилась — такая эффектная, дерзкая, ироничная… За внешним цинизмом чувствовалась подлинно духовная жизнь, глубокие переживания. Она с самого начала держалась насмешливо, но при этом нет-нет да показывала расположение, интерес, внимание… Или так ему казалось. Они пару раз пересекались в клубе профессора Томашевского — и там она всё время ехидничала, а потом вдруг заговорила серьёзно, и они проболтали весь вечер…       Чарли знал, что она — будущий рыцарь Ордена, и вроде бы она была свободна… Но это ничего не значило — один раз она согласилась на встречу, но никаких нежных взглядов не было, и Чарли так и не осмелился даже взять её за руку. А сам думал о ней всё больше и больше, писал — она могла не отвечать неделями, а он всё равно радовался, как дурак. Иногда она снисходила до того, чтобы поделиться какими-то мыслями, иногда они говорили о литературе. Он льстил себе надеждой, что, быть может, сначала станет для неё другом, интересным собеседником, а потом…       Последний год он заканчивал учёбу, она — проходила обучение в Ордене и почти не выходила на связь — говорила, всё строго секретно.       Наконец, с осени Чарли начал работать у Шапелье и первое время ему самому было ни до чего — но о Каролин он помнил и забыть не мог. Стоило закрыть глаза, и он видел перед собой жгучую черноту волос, зелёные ведьмины глаза…       …Он поёжился, дернул плечами. Встал со скамейки, пошёл к остановке. По пути проверил терранет — Каролин не отвечала на последнее сообщение, хотя была в сети.       В животе потянуло.       «Написать ещё что-нибудь. Какую-нибудь шутку… Нет, всё равно не ответит. А если…».       Мысль пронзила его насквозь, засела намертво. Если взять флаер до её дома… Можно будет хотя бы глянуть. Она снимает сейчас однокомнатную квартиру в четырнадцатом округе. От шестого добираться вовсе даже недалеко…       Поколебавшись минут пять, он всё-таки решился.       Чем ближе он подъезжал, тем сильнее колотилось сердце, тем больше холодели руки — и всё равно прибытие застало врасплох. Чарли вышел и поплёлся на негнущихся ногах.              Она жила в небольшом трехэтажном доме с красной крышей и уютными балкончиками. В окне горел свет, но её самой видно не было. Лишь раз проскользнула тень, и Чарли тут же похолодел. Если бы он мог красиво петь… Хотя тогда, наверное, остальные жильцы вызвали бы полицию.       «Раз уж пришёл — так хоть позвони».       «Напроситься в гости? Но это же верх бестактности! Да и какой у меня может быть повод?».       «Что же теперь, постоять и уйти?».       «А что ещё остается?».       Голос рассудка был, конечно, прав. Повода у него нет, и вряд ли кто-то обрадуется незваному гостю под вечер. Но уходить не хотелось… Не хотелось ещё раз показаться самому себе трусом и тряпкой. Впрочем, ничуть не больше хотелось пережить очередной оскорбительный отказ. Так он и стоял, не в силах ни позвонить в дверь, ни уйти, медленно, но верно замерзая, когда вдруг кто-то коснулся его плеча. «Ну вот, кто-то принял меня за маньяка и решил разобраться…».       Мгновение спустя он обернулся и увидел Каролин: она была в тапочках и полупрозрачном чёрном пеньюаре. Чарли почувствовал, что краснеет.       — Да вы ещё и шпион, ваше высочество? Удивлена.       — Я… Был недалеко по поручению сенатора и…       — В другое время я бы послушала, как вы неуклюже пытаетесь врать, но сегодня холодновато. Заходите уж, раз пришли.       Чарли последовал за ней. Взгляд машинально опустился вниз — Каролин тут же обернулась, её губы тронула усмешка. Чарли покраснел ещё сильнее, если такое было вообще возможно.       — Да пялься, если нравится. Даже королю можно смотреть на кошку. А полезешь меня лапать — сделаю так, что руки отсохнут. Как раз хотела проверить одно заклинание…       — Я и не думал, поверьте!       — Даже не думал, серьёзно, ваше высочество? Пфф. Я разочарована.       Сбитый с толку, Чарли покорно плёлся за Каролин. Он был, с одной стороны, счастлив — ведь она сама пригласила его в гости, с другой — чувствовал себя глупо и беспомощно.       — Ну что, чай будешь? Чёрный устроит?       — Д-да, вполне. Спасибо. Извините ещё раз, что вот так вот…       — А другого и нет. И давай, извинись ещё раз десять, пожалуйста. Ну почему ты такой симпатичный и такой зануда, вот скажи?       — Я… Не знаю даже. Наверное, просто опыта мало…       — Так кто мешает приобрести?       — Видите ли… дела…       — Тебе нравится твоя работа?       Чарли честно задумался…       — С одной стороны, да, нравится. Но есть моменты…       — Например?       — Ну вот сегодня. Посетители попадаются крайне невежливые, не понимают, к тому же, порядок обращения, и сами же…       — Ой, не начинай. Думаешь, почему я в Орден пошла?       — Ммм… Вам нравится риск?       — Мне нравится лежать в кровати и писать плохие стихи. Но что я больше всего ненавижу, так это бумажную рутину, разговоры о деньгах, торговле и всякой бюрократии. Чтобы такое могло нравиться, в черепушке у человека должна быть древесина.       — Ну… Это не так уж и скучно на самом деле. Там не только рутина, иногда я узнаю что-то о политике…       — А что можно о них узнать, кроме того, что это ярмарка тщеславия, террариум и так далее?       — Я бы не стал так однозначно говорить. Везде есть очень разные люди. Кто-то действительно эгоистичен и жаден, но, например, сенатор Шапелье вполне…       — Я тебя умоляю. Нет, ты ужасающе наивен, ваше высочество.       — Ну… А как ваши… Твои дела в Ордене? — Чарли решился сократить дистанцию.       — О, мальчик уже совсем осмелел… Дела отлично. У нас очень интересные испытания. Например, нам сдирают кожу, а потом выращивают новую. Ещё нас учили дистанционно подглядывать за тем, что делает человек, где он находится… Или вот проклятие, способное убить кого угодно где угодно — стоит только записать его имя на клочке бумаги…       — Не бывает такого… Это слишком невероятно…       — Ну да, с последним я уже перегнула. Хотя было бы неплохо. Итак, чем думаете развлечь даму, ваше высочество?       Чарли, слегка паникуя, окинул быстрым взглядом комнату. Взгляд его зацепился разве что за стоящую в углу гитару.       — Вы… ты играешь?       — Тысячу лет не брала в руки инструмента. Хотя когда-то жить без неё не могла. Ладно, принц, дельные предложения будут?       — Это… в смысле…       — Ну? Я жду.       — Может, встретимся как-нибудь на выходных? Сходим в кафе…       Каролин откинула волосы и приложила ладонь ко лбу.       — Ладно. Допивай чай и иди делать променад до дома. Ты же во дворце живешь?       — Д-да.       — Нехило. Может, познакомишь меня со своим дядей? Хотя на кой мне это…       — Я не…       — Что, ты мне отказываешь?       — Я с радостью бы попробовал, просто Его Величество…       — Слишком занят. Рискну предположить, что обедами. Ладно, не очень-то и хотелось.       — Так насчёт выходных…       — Может быть. Если будет настроение. Всё, я хочу спать. Или почитать. Ещё не решила.       — Тогда доброй ночи… Позвольте…       — Не позволю. Всё, иди уже, ваше высочество…       И он вышел, спустился по лестнице, машинально считая ступеньки. Так успех это всё-таки или провал? Всё же встреча возможна, она не отказала… Пожалуй, писать ещё раз было бы слишком навязчиво. Значит, остается одно — ждать. И делать свою работу — так и ждать легче.