Глава 5. Последние рыцари. Антуан
28 октября 2020 г., 23:12
Маленькая угловая квартирка на втором этаже совсем не изменилась. Тесная, заставленная мебелью, коробками со старой одеждой, сувенирами, посудой, банками, пустыми и не очень, лет тридцать назад разряженными устройствами отопления и охлаждения, и, наконец, просто пустыми коробками.
Тётя встретила меня в коридоре — боком протиснувшись мимо ящика с обувью, которая всё равно в него не помещалась, я обнял Элен, отметив, что она, кажется, ещё сильнее похудела. Стараясь не раздавить её, я кое-как миновал прихожую и снял ботинки.
— Тото, милый, я как чувствовала, что ты сегодня придёшь. Я так волновалась, ну что же это, вы же новенькие, а вас уже на такое опасное задание. Как Алекс? А Элли?
— В полном порядке.
Мы пошли на кухню, и тётя принялась готовить кофе.
— Опасные у вас задания, — осторожно начала Элен.
Тут она, конечно, права. У меня до сих пор мороз по коже, стоит вспомнить драугра. Но ведь должен же кто-то и с таким бороться… А вот контрабандисты — ерунда.
— Нежить опасна для обычных людей. Для рядовых полицейских тоже. Но нас много и мы хорошо подготовлены. А всякие бандиты — слабаки.
Тётя осторожно кивнула.
— Помню, твоя мама говорила точно так же. А Марго всегда добавляла, что ей жалко оживших мертвецов и нужно поскорее освободить их от такого существования. Они ничего не боялись…
Я бы не стал по своей инициативе заводить разговор о родителях — тётю это слишком волновало. Но раз уж она сама заговорила…
— А мама… Она никогда не говорила, нравится ли ей в Ордене? Не сомневалась в своём выборе?
— Франсуаза всегда была скрытной, не любила говорить о своих чувствах, Тото, — Элен улыбнулась, погрузившись в воспоминания, — но я её всё-таки неплохо знала. Если она что-то решила, то её было не переубедить, такая упрямая. Помню, ещё до того, как нас мама с папой удочерили, Франсуаза как-то вытащила меня среди ночи из постели, провела по коридору детского дома, на крышу, показать звёзды и полную Луну. Мне было очень страшно и холодно, хотя было лето, но потом я привыкла и… Это было так красиво, я и сейчас закрываю глаза и вижу… А она мне тогда сказала: когда-нибудь мы с тобой увидим далёкие-далёкие края, где намного больше звёзд, и Луна вдвое больше, и нет тупых учителей и хулиганов, где свобода и бескрайний простор. Она всегда искала что-то необычное…
— Как и я, — сказал я.
— Да, в этом вы похожи, — вздохнула Элен, — как всё-таки жалко, что она так и не нашла этот край, о котором мечтала.
— Как знать, — сказал вдруг я, сам не понимая, почему так говорю, — может, правы те, кто говорит, что мы просто погружаемся в какую-нибудь из Сфер, когда…
Я осёкся, но Элен, кажется, не сильно разнервничалась, но всё же я решил сменить тему.
— Не видела новости? В Неаполе сделали лазанью площадью в гектар. Даже я бы такой наелся.
Элен хихикнула.
— А шутишь ты как Пауло. Будь он жив, наверняка бы сам попытался такую запечь.
Весь вечер мы пили чай с тортом, обсуждая новости и вспоминая ребят и родных. Мы вспомнили дедушку Бернара — как он брал Элен в поход, держа её на плечах, и с ним ей было совсем не страшно — а меня учил ловить рыбу.
Мы засиделись до полуночи, и я остался ночевать — ностальгия окутала тёплым одеялом, когда я лёг на свою кровать, в комнате, где ничего не поменялось с тех самых пор, как я закончил школу и переехал в общежитие Университета. Час или два я ворочался, листая воспоминания, как старый альбом, на душе было легко и покойно, и казалось мне, как в раннем детстве, что скоро случится что-то сказочное и совсем невозможное.
***
Я планировал провести законные выходные за чтением и прогулками в одиночестве, но сбыться этому суждено не было: Алекс, едва поднявшись на ноги, немедленно созвал знамёна и повел всю нашу рать в бой, в наш любимый бар, «Синюю розу». Здесь не гремела музыка, мешая разговаривать, было не слишком людно, а меню всегда радовало, что для меня, само собой, особенно важно. Алекс был бледен и мрачноват, но на губах его играла хищная улыбка. Я знал — если он так улыбается, значит, не может решиться и сделать важный выбор. Таким он был, когда внезапно пропала его первая любовь — Алекс тогда гулял допоздна, влезал в одну драку за другой, гулял с разными девушками, но каждый день думал о ней. Я пытался как-то помочь, но что мог я, красневший при одной мысли о том, чтобы заговорить с девушкой, посоветовать ему? Только молчать и слушать, что я и делал, да иногда пытался отвлекать своей болтовнёй об утраченной магии и далёких краях, полных чудес. Мы шутили, пили и ели, вспоминая прошедший бой. Странно, но он показался слишком лёгким, куда проще обычной тренировки. По идее, так и должно быть. Мы не могли не сравнивать его с первым настоящим боем — память о нём была всё ещё такой свежей, будто он случился только вчера. Каждый запомнил его немного по-разному, но все были согласны: его не сравнить ни с одним из тренировочных боёв, каким бы жёстким он ни был. И дело совсем не в сложности заклинаний. Тогда все мы показали себя намного хуже, чем в самый плохой день тренировок. Нельзя передать или описать то чувство, когда впервые лицом к лицу сталкиваешься со смертельной угрозой, с чем-то, что пытается тебя убить и точно сделает это, если ты не убьёшь его сам. Мир замирает, как неподвижная картина, остаётся лишь этот просвет, обжигающий холод совсем другой реальности, предельно настоящей, настолько подлинной в своей мгновенности, что это практически невыносимо. В обычной жизни мы движемся будто на автопилоте, как автоматоны. В миг смертельной опасности мысли полностью исчезают, а реальность перестаёт идти сама собой, как мы привыкли, время останавливается и не движется, пока ты сам не приведёшь его в движение. Наконец, всем наскучило сидеть и разговаривать, и ребята умчались танцевать. Я расстегнул пару пуговиц на рубашке, рассчитывая взяться за еду посерьёзнее, но у Алекса, увы, были на меня другие планы. Не успел я даже доесть суп, как Алекс плюхнулся рядом. — Дружище, выручай, — сказал он, — один я не справлюсь. — Что случилось? — я уже примерно понял, к чему он клонит, но всё ещё не хотел верить, что мне снова придётся пройти через это. — Идём-идём. Ты отчаянно нужен. Кто-то должен говорить умные вещи и очаровывать. — Тогда я только помешаю. — Совсем наоборот. Ну же, я клянусь тебе, на этот раз всё точно будет по-другому. У меня сработала интуиция, брат, а это не шутки. Я усмехнулся. Чего-чего, а интуиции у Алекса никогда не было. — Проси у меня что хочешь, но сейчас ты обязан помочь. Как брат брату, ну же. Я понимал, что сопротивляться бесполезно, но какое-то время ещё упирался из пустой надежды, что смогу отсидеться, отделавшись просто сытным обедом. Надолго меня, впрочем, не хватило, и я поплёлся за Алексом. Конечно, он вёл меня к барной стойке, и, конечно, там были девушки. Сердце куда-то провалилось, под языком давило. Они были красивы — блондинка и брюнетка, просто классика. Красивые, стройные, а я вешу намного больше их вместе взятых, и это невозможно не заметить, и конечно они это заметили в первую же секунду. Я отвёл взгляд, чтобы не видеть этой секундной гримасы отвращения, которая появляется прежде, чем человек успеет надеть маску вежливости. Алекс представил нас друг другу. Блондинку звали Катрин, брюнетку — Софи. Меня он презентовал как самого умного человека, которого он знает и самого талантливого из новобранцев Ордена. Я почувствовал, как краснею от такой наглой и очевидной лжи, и мой взгляд уполз куда-то в угол. Пока я судорожно перебирал в уме возможные темы для разговора, каждая из которых казалась хуже предыдущей, Алекс беззаботно молол какую-то чепуху, смеялся — и девушки смеялись вместе с ним, невзначай касался их рук — и они, конечно, не отдёргивали. Из новостей о наших «подвигах» уже все знали, и Алекс рассказал то немногое, что было можно. — И как же вы сумели так ловко их всех одновременно задержать? — спросила Катрин. — И как вы поняли в той деревне, что это не простой упырь? — поддержала её Софи. — А вот об этом вам расскажет Антуан, — Алекс хлопнул меня по плечу, и я с ужасом осознал, что мне всё-таки придётся говорить. — Н-н-ну, по правде сказать, я вовсе не сразу это понял, — начал я, как никогда отчётливо осознавая, что голос у меня слишком высокий и при этом тихий, — сначала это было не очевидно. То есть, конечно, можно было догадаться, но… В общем… простите. Главным признаком было то, что вес покойника… Я более-менее выровнял дыхание и закончил рассказ. Софи, брюнетка, вроде бы с интересом спросила, сталкивались ли мы до этого с нежитью и каково это вообще. Тут мне даже было что сказать, и о нежити я знал достаточно, хоть и намного меньше, чем мои наставники или Анжелик. Сам бы я к себе за справкой не обратился, нашёл бы кого-то более компетентного, но выбора не было, и я, стараясь избегать совсем уж лишних деталей, рассказал, что мог. Кажется, Катрин было скучно, а вот Софи (если мне не почудилось) слушала с интересом. Я рассмотрел её чуть внимательнее — невысокая, стройная, худое, изящное лицо, прямой нос, глубокие тёмные глаза, взгляд доброжелательный, мягкий, волосы чуть ниже плеч, родинка на левой щеке… Я забылся и не сразу отвёл взгляд, когда она посмотрела мне прямо в глаза, но когда осознал, что пялюсь, тут же отвернулся, сделав вид, что смотрю время (наверняка это выглядело оскорбительно) и, скомкав свой рассказ, кашлянул: — В общем, есть ещё много конкретных разновидностей живых мертвецов, но таков общий принцип… Наверное, не самая уместная тема для разговора… Катрин только натянуто улыбнулась, а Софи возразила: — Нет, что вы, мне было очень интересно… Хотя и страшно. Всё-таки сложно поверить, что такое ещё где-то существует, кроме фильмов и книг. Я была уверена, что исключительная редкость, нам всегда так говорили в школе и в колледже… Я не удержался и подхватил тему — уж очень она оказалась наболевшей. Мне было что сказать о нашей системе образования и о том, как сильно она цензурирует информацию. Дошло до того, что я признался — в Орден меня привело главным образом желание узнать подлинные факты, а не одобренные версии. Сказав это, я тут же осознал, какую сболтнул ерунду — мало того, что пафосно, так ещё и слишком личное. Кому охота слушать чужие признания спустя полчаса знакомства? Кроме того, Алекс и Катрин куда-то исчезли — видимо, ушли танцевать, и я остался с Софи наедине. Я умолк, мысли предательски сбежали все до одной, а паника вновь вернулась, нарастая с каждой секундой. — Мне кажется, вы очень храбрый человек, Антуан. И искренний. «Это ведь насмешка? Ирония? А если нет? Нет, конечно насмешка». — С-спасибо. Я не сказал бы, что храбрый. Я, если честно, сильно боялся, даже когда был уверен, что это простой упырь, так что какая уж храбрость. И потом… — Другой бы стал хвастаться успехами, — заметила Софи. — Что толку хвалить себя, да ещё не по делу, если в глубине души всё равно знаешь, когда врёшь? Так мы только станем уязвимее для магии Тени… — Наверное, вам нельзя об этом рассказывать, да? Очень жаль, потому что я мало знаю о магии, за исключением того, что приходится делать на работе. — А кем вы работаете? Ч-чем увлекаетесь? — спросил я, чувствуя, что лезу не в своё дело. — Ой, да ничего интересного, не то что у вас. Я менеджер младшего звена в большой компании, занимаемся логистикой. Из интересов… Люблю кино и фотографию, и мне тоже хочется увидеть что-то необычное. Жаль, путешествовать туда, где интересно, слишком опасно. Повисла пауза. Я снова набрался наглости посмотреть на Софи — мне нравилось её лицо, и особенно нравилось, что она смотрит на меня (вроде бы) без отвращения. Наверное, только это предположение и заставило меня забыться. Я набрал воздуха в грудь и сказал: — Здесь становится как-то душновато, вам не кажется? Может, выйдем на балкон? Сердце пропустило удар. «На балкон? С тобой? С жирным уродом? Может, ещё и поцеловать меня хочешь? Ты что там навоображал, жирдяй? Да меня стошнит, если ты окажешься ближе, чем в двух метрах от меня!». — Охотно, мне тоже душно, — улыбнулась Софи. Мы вышли, я чувствовал, что моим телом управляет кто-то другой. Это точно был не я, это какой-то автоматон. Ночь дышала свежестью, и я, повинуясь внезапному порыву (вроде бы так делают во всех фильмах), снял свой пиджак и предложил Софи — та согласилась и закуталась в него, как в халат. Некоторое время мы молчали, и я чувствовал, как мерцает таймер, отсчитывающий секунды до взрыва. Софи заговорила сама: — Впервые вижу человека своего возраста, который живет такой необычной жизнью. Я только мечтала, а вы взяли и пошли навстречу загадке. Но ведь Орден же в основном занимается борьбой с преступниками и шпионами, или нет? — Это правда, конечно. И я, наверное, зря рассчитываю, просто… Нас иногда посылают и за границу, в опасные места, вроде Пламенного Берега или… Ну, то есть не нас в смысле нашу команду, мы ещё пока слишком неопытные. Но, может, со временем… — Я бы точно не решилась. Всё-таки рискованно. Алекс, кажется, говорил, что ваши родители тоже служили в Ордене? Я рассказал о них и о родителях Элли. — Мне очень жаль. Вам, наверное, нелегко о таком говорить… — На самом деле, если честно, я почти их не помню. У нас остались фото и видео, но… — Это совсем не то, что живой человек рядом. И с кем же вы жили? Я рассказал про тётю, вспомнил пару забавных и не очень случаев из жизни. Мне было на удивление легко говорить, и я даже перестал заикаться, как дурак, на каждом втором слове. Мы вернулись в зал, я угостил Софи коктейлем. Мы говорили ещё о чём-то, но я чувствовал, что снова начинаю паниковать, не зная, какую ещё придумать тему. В отчаянии, я стал искать взглядом Алекса. Он, как выяснилось, уже смотрел на меня. Я округлил глаза, пытаясь послать ему сигнал бедствия. Он кивнул и показал большой палец, а потом жестом изобразил танец, потом — что берёт данные терранета, и — что уходит. Как бы я ни паниковал, но пантомиму понял. От этого мне, впрочем, легче не стало. — Софи! — обратился я спертым голосом. — Да? — Не… Я… Может, потанцуем перед уходом? — О, конечно! — Только я не очень умею… — Ничего! Это совсем не страшно. И правда, оказалось не так страшно. Мы просто взялись за руки и несколько минут медленно качались туда-сюда, и я думал, что, наверное, моя неуклюжесть заставит её одуматься и больше никогда со мной не разговаривать. Однако, Софи по-прежнему улыбалась, смотрела мне в глаза, и мне было столь же тепло, сколь и неловко. Когда мы закончили, Софи сказала: — Не проводите меня до остановки? Уже поздно, а я собиралась вернуться до ночи. Оставите мне свой профиль? Я, не веря в реальность происходящего, не своим, механическим голосом продиктовал контакт. Софи включила монтр и быстро записала. До остановки было идти две минуты, и мы почти всё это время молчали. Я собирал волю в кулак, слова застряли в горле, как рыбья кость, голова горела. И всё же я смог себя заставить и произнёс не своим, спёртым голосом: — До встречи… Вы не против, может быть… Если бы мы на днях… Встр… Увиделись где-нибудь? — Конечно, с радостью! Буду ждать! Я вернулся в бар, и с трудом удержал себя от того, чтобы начать прыгать и смеяться. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Я, забывшись, пригласил на свидание живую женщину, а она взяла и согласилась. Может, это просто из вежливости? Может, когда я напишу, сообщение так и останется без ответа? Да, наверняка так и будет. Не наверняка, а точно. Без вариантов. Ну да, не отказывать же ей было мне прямо в лицо. Всё-таки она явно воспитанный человек… И тем не менее, я был счастлив. Мне казалось, что расскажи я кому, мне поверят не больше, чем если бы я поведал, что на прошлой неделе встретил Некроманта и лично его победил. Я вернулся в Розу, и ребята встретили меня одобрительным гулом. Уши горели, будто их подожгли заклинанием, но я стоял и улыбался, как полный кретин. Я сел, борясь с дурацкой улыбкой, а все хлопали меня по плечу, даже Каролин. Алекс тут же позвал автоматона-официанта и заказал самое дорогое шампанское. Как я ни пытался объяснить, что праздновать тут пока нечего и с вероятностью в девяносто девять процентов я Софи больше никогда не увижу, Алекса было не переубедить, и весь остаток вечера мы пили и смеялись, а я сидел, как оглушённый, почти не слыша разговоров, снова и снова прокручивая в голове жесты, взгляд, тонкую фигуру в безразмерном пиджаке, тёплую и гибкую талию под своими неуклюжими пальцами… Нет, это не могло быть реальностью. Со мной такого произойти не могло, я проснусь сейчас, точно проснусь… И всё-таки я не просыпался, сколько бы ни щипал свою руку. Я долго не мог уснуть, а следующим вечером, как советовал Алекс, написал Софи, предложил встретиться в парке Монсо. Когда раздался звук сообщения, меня подкинуло на кровати. «Отказ, отказ, она откажется, у неё срочное дело…». Она согласилась.***
Все два дня до назначенной встречи я терзал Алекса расспросами. Я составлял десятки сценариев, представлял сотни случаев, в которых понятия не имел, как правильно действовать. Алекс только посмеивался и хлопал меня по плечу. — Не пытайся ничего планировать, вот что главное. И поменьше сверяйся со своими черновиками. Будь с ней, а не у себя в голове. Ты ей уже нравишься, просто беседуй, как если бы это был я… Но не совсем. Не бойся дать ей понять, что она тебе симпатична, но не говори пошлостей, это тебе не идёт. Можешь сказать комплимент, если захочется, но специально — не надо. Вот и всё, в общем-то. Говори о том, что интересно, постарайся и её узнать, что за человек. Умей слушать, это важно. А там, глядишь, само всё случится. Проще, проще будь. Не дрейфь, ты слон, ты большой и интересный. — Мне бы твою уверенность, Алекс… — Да, немножко бы не помешало. Вот, держи, — и он отвесил мне щелбан. С таким напутствием я и отправился на свидание. Одежду мне, конечно, тоже подобрал Алекс — пальто средней длины, чёрные брюки, рубашку, кофту без рукавов — тёмно-бордовую, без лишних рисунков. Тщательно побрился, расчесал волосы — и всё это время руки были словно два куска льда. В парк я прибыл за пятнадцать минут до встречи — чтобы на всякий случай отрепетировать разговоры, хотя бы для затравки, чтобы не начинать с неловкого молчания, а там, и правда, пойдёт как пойдёт. Внезапно, в дальней стороне парка, у палатки с уличной едой, я увидел знакомую фигуру — это была не Софи. Это была тень из прошлого. Видение, призрак, небыль. Я почти убедил себя, что на самом деле эти встречи были моей выдумкой — но это и правда была она. Блондинка в розовом, в сапогах на высоком каблуке, длинные, до середины бедра, волосы убраны в два хвоста… Нет, конечно, это просто совпадение… Не может быть, что это она. Но я шагнул за ней, всё быстрее и быстрее, тело моё двигалось само собой, а в груди отчего-то стало пронзительно холодно. …Её звали Жюли. Почему-то я никому о ней не рассказывал — ни тёте, ни даже Элли с Алексом. Первый раз я встретил её в детском парке, где мы гуляли. Тётя куда-то отошла на минуту, что вообще-то было на неё не похоже — первая странность. И тогда ко мне подошла она. Мне было шесть или семь лет, и она тогда показалась мне очень высокой — и невероятно красивой. Даже тогда, будучи ребёнком, я это понял. Большие бледно-голубые глаза, широкая, ласковая и весёлая улыбка. — Здравствуй, маленький Тото, — сказала она, взяв обе моих руки в свои и пожав их. — Здравствуйте. Вы меня знаете? Как вас зовут? — Меня зовут Жюли, — сказала она, — Жюли Примо. А ты Антуан Гроссини. Конечно, я тебя знаю. Я твой друг, хоть ты об этом и не знаешь. — Друг? — Ага. А ещё я твоя фея-крёстная, — она держала мои руки и смотрела мне прямо в глаза, не отрываясь, и улыбалась всё шире. — Разве они существуют? — Я такая единственная, — сказала она, — и я всегда за тобой присматриваю, чтобы у тебя всегда всё было славно. Я что-то ещё спросил, она что-то ответила, но я уже не помню, что именно — как отрезало. Её длинные пальцы с алыми ногтями коснулись моей щеки, провели по ней — её прикосновение показалось и горячим, и ледяным. — До встречи, мой маленький Тото. Я буду скучать. Она развернулась и ушла, и буквально через минуту вернулась тётя — она, как оказалось, внезапно сильно захотела содовой. Я почти убедил себя, что мне это приснилось, но второй раз я встретил её, когда мне было пятнадцать. Я помню тот день — я набрался смелости позвать Элли на свидание. Она смутилась и сказала, что сегодня занята, а потом я увидел, как она ушла гулять с Эдмоном. Сам я тоже побрёл куда глаза глядят. Мне хотелось плакать от тоски и бессилия, хотелось бить заклинаниями в деревья, пока не опустеют все парки Парижа. Я сидел на скамейке, обхватив себя, зажмурившись, и давил рыдания. По счастью, день был пасмурный, и мой позор, наверное, мало кто видел. Когда мне на плечо опустилась рука, я вскрикнул от неожиданности. — Кто обидел моего Тото? Кому наколдовать смертельное проклятие? — её голос был низкий, но женственный. Я судорожно вытер глаза, отряхнулся. Это была она, но теперь она не казалась мне такой высокой. Она была на голову ниже меня, чуть выше ростом, чем Элли. — Ж… Жюли? — Как же я рада, что ты меня помнишь! Мой малыш Тото… Хотя какой же ты малыш, правда? Ты не малыш, ты уже почти мужчина. Кто же тебя расстроил? Не стесняйся, плакать — не стыдно, даже если ты взрослый парень. Всем бывает одиноко. Всем однажды не везёт в любви. Это не страшно, ведь лучшее впереди, главное — никогда не терять надежды. Однажды ты вспомнишь эти слова, обещаю. Не борись со своими чувствами, прими их, разреши себе побыть раненым. С тобой всё в порядке, — она говорила всё тише, почти перешла на шёпот, и я невольно придвигался ближе. Когда такие слова говорил кто-то другой, мне было сложно поверить, но в устах Жюли они почему-то звучали убедительнее. Я посмотрел на неё, и мне показалось, что мы почти ровесники. Она была в модном пиджаке и короткой юбке, в её одежде была лёгкая небрежность, которая тем не менее казалась очень уместной. Я вдруг заметил, насколько тесно был натянут её пиджак — под ним была такая округлость, что я заволновался и опустил взгляд ниже. Моему взгляду открылась узкая талия и широкие бёдра, и я запаниковал, чувствуя очень неуместное движение у себя в штанах. Она, кажется, заметила и положила руку на мой пах. Я замер от стыда, молясь, чтобы никто этого не увидел, но оглядевшись, с удивлением понял, что парк абсолютно пуст. Мне стало чуточку легче. Я хотел что-то сказать, но не успел — Жюли обвила мою шею тонкими руками, а затем её пухлые, мягкие губы коснулись моих. Потом всё было как в тумане — помню только, что сначала было странно и мокро, а потом так сладко, так горячо, мягко, что… Её язык протиснулся в мой рот, её руки, сильные и нежные, гладили меня то по спине, то в паху, и меня вскоре затрясло. Я гладил её, трогал везде, где только мог, чувствуя, что творю что-то нехорошее, но такое заветное, тайное, сладостное… Я не знаю, сколько продлился тот поцелуй — мне тогда казалось, что целый час, не меньше. Когда мы расцепились, она сидела у меня на коленях, и мои штаны рвались от жара и давления. Я гладил её, как во сне, и не мог остановиться. — Ну что, ты уже не такой грустный, да, мой Тото? Я хочу, чтобы ты был счастлив, счастлив как никогда, ведь я твоя фея, не забыл? — П-правда… Кто же вы… ты на самом деле? Ты же мне не приснилась? — сказал я и почувствовал себя дураком. — Вот уж не знаю. Хочешь, давай проверим? Я сделаю тебя мужчиной. Тебе понравится. Она смотрела мне в глаза, совсем как тогда, в детстве. Её взгляд вцепился в мой мёртвой хваткой, и я просто не мог отвести глаз, хоть и стеснялся так, что хотел провалиться. Жюли улыбалась широко — очень широко и искренне. Я чувствовал в ней жар, страсть, пламя… И всё же меня продрало холодом до самых костей. Я снова осознал, что в парке никого нет, и почему-то мне стало не по себе. На улице же даже не было дождя, а в это время всегда кто-нибудь гуляет. — Ну так что? — она встала и потянула меня за собой. Теперь ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть мне в глаза, но взгляда она не отвела ни на долю секунды. Её светло-голубые глаза, почти серые, большие и красивые, смотрели до странности неподвижно, и всё-таки её губы были так красивы, что я не удержался и наклонился, коснулся их. Она потянулась навстречу, и мир снова пропал, пусть и ненадолго. У меня закружилась голова, но когда поцелуй закончился, я снова очнулся и мне стало ещё больше не по себе. Внутри вдруг появилось какое-то сопротивление, животный ужас, как будто я осознал что-то важное, какую-то странность, но никак не мог понять, что именно. Всё это было слишком дико, в конце концов. — Неужели ты отказываешься? — спросила она неуловимо изменившимся голосом. — П-п-прости, я… Я люблю другую! Её улыбка стала ещё шире. — Тоже мне новость. А Элли в курсе, что ты её любишь? Меня снова окатил страх. — Откуда ты всё-таки нас знаешь? Ты… Ты из Ордена? Ты знала моих родителей? Она кивнула два раза, продолжая улыбаться. Её взгляд пронзал меня насквозь, и мне казалось, что она читает каждую мою мысль, вплоть до самых потаённых секретов. И почему-то мне вдруг подумалось, что вся она живая и горячая, как огонь, но взгляд её холоден, как у мертвеца. — Я… Мне… надо идти… — пискнул я. — Ну тогда иди, мой Тото. Всё равно ты мой, потому что я очень-очень тебя люблю, Тото. Твоя Жюли будет тебя ждать. Обещаю, мы с тобой обязательно поиграем. Ты сможешь делать всё, что только захочешь. Можешь голову мне отрезать, например. И если тебе будет грустно, если тебя сдавит тоска и ты будешь задыхаться от горя, знай, я всегда буду рядом, только позови. Она встала на цыпочки и поцеловала меня ещё раз — легко, всего секунду, и тут же развернулась и ушла. Я смотрел, как она идёт вприпрыжку, пританцовывая, разглядывал безо всякого стыда её короткую юбку и соблазнительные очертания того, что та небрежно скрывала. Впрочем, стыд очень быстро вернулся, и я зажмурился, а когда открыл глаза, Жюли уже не было. Парк заполнялся людьми, и я понял, что стою весь красный и, наверное, в штанах у меня что-то торчит, и тут же в панике сел обратно на скамейку, прикрывшись упавшей на тротуар сумкой. …Потом я убедил себя, что и эта встреча мне привиделась. Может, это был сон наяву, может, я был в таком сильном отчаянии из-за Элли и Эдмона, что просто выдумал эту фантазию… Я почти поверил, что так и было, но теперь… Это точно была она. Я смотрел ей в спину, и всё… Всё было точно, как тогда, почти десять лет назад. Она вновь ни капли не изменилась. Моего локтя кто-то коснулся, и я едва не вскрикнул. — Ой, простите! Антуан! Это я, Софи! Вы какой-то бледный, всё в порядке? — Да, — я улыбнулся, и холод в груди сменился теплом. Мир снова стал нормальным, и в нём снова происходило чудо, — да, я в полном порядке. Проголодались? Конечно же, заготовленные темы для разговора я забыл. По пути в ресторан мы болтали о погоде и тому подобной ерунде — вроде бы, зевать от скуки Софи не начала. Я немного перекусил перед свиданием, чтобы не показаться обжорой. Софи сказала, что не очень голодна, так что мы заказали кофе с пирожными. Неожиданно, она предложила перейти на ты. — Наверное, вам нельзя рассказывать о своих заданиях, но может, расскажешь то, что можно? У меня жизнь самая обычная, так что ничего удивительного так сразу и не вспомнить, — сказала Софи. Я невольно засмотрелся на неё, думая, как ответить на вопрос. Крохотные морщинки вокруг глаз, а глаза большие, блестящие, и от этого почему-то на душе делается тепло. Я спохватился, что пялюсь, и тут же уставился на чашку. — На самом деле, мы видели не так уж много необычного, ненамного больше, чем все прочие. Пожалуй, необычнее всего сам Университет. — А какой он? — Софи чуть подалась вперёд, — я видела его в терранете, конечно, но вживую — никогда. В детстве думала о поступлении, но быстро поняла, что мне там делать нечего. Он ведь в горах — как там вообще живётся? — Ну, там всегда прохладно, — я невольно усмехнулся, вспомнив ворчание Каролин, кутающейся в меха, — и ветер сильный. Но на этом, пожалуй, минусы заканчиваются. Я… Когда я впервые там оказался — через портал, это было очень необычное чувство. Когда прилетаешь куда-то флаером, то всё появляется постепенно, издалека. Сначала холмы, предгорья, потом постепенно открывается сама долина… А когда порталом, тебя просто выкидывает, и ты сразу внутри. Это ощущается как отдельный мир, планета, своя собственная вселенная. Не знаю, как это полноценно передать, но мне всегда казалось, что там, в пределах долины, какие-то свои собственные законы, что она отдельна и независима от внешнего мира. Сэр Мерлин — мне всегда казалось, что он не вполне человек, а некое божество, сила природы. Да он и выглядит так — высокий, сильный, борода до пояса, мантия, шляпа… И взгляд у него такой, будто он тебя насквозь видит и знает всё на свете. — А ты с ним разговаривал когда-нибудь? — Увы, — я не стал врать, хотя Софи такой ответ наверняка разочаровал, — очень хотел, но так и не смог придумать, под каким предлогом отнять у него время. Но несколько раз он со мной здоровался в коридорах, и мне почему-то всегда казалось, будто мы уже давно знакомы. Странно, правда? — Кажется, что такие необычные люди могут быть только в таких необычных местах, да? — Точно! Я так и думал иногда — как странно было бы встретить его в Париже, он бы смотрелся каким-то городским сумасшедшим… А там, в Университете — нет. Там было бы неуместно и нелепо, если бы он носил обычный серый пиджак и галстук. У нас большинство преподавателей, конечно, выглядели как обычные люди, как везде, но главы домов… — Да, расскажи пожалуйста, что за дома? Там где я училась, такого нет, да и в других университетах тоже, кажется. — Да, это наша отличительная особенность, — начал я, — тут придётся немного издалека начать, если ты не против. — Конечно не против! — Так вот, почему, собственно, Университет находится в таком странном месте… Ты ведь знаешь, что такое сопряжение? — Источник сразу нескольких видов магических кристаллов, да? — Ну да. В местах, где течение какой-то из Сфер образует излишек, формируются источники, и обычно это какая-то одна из стихий, потому что соединение разных делает их нестабильными. Но бывает, очень редко, когда сразу несколько Сфер пересекают свои течения в одной точке, и эти энергии не отталкиваются, а закручиваются и застывают в хрупком равновесии. Поэтому наш университет и называется «Эквилибриум» — в нём есть кристаллы всех стихий, кроме Света и Тьмы. В общем, мы точно не знаем, кто и когда основал Университет, но почти уверены, что первоначально это было не столько учебное заведение, сколько исследовательский центр. Скорее всего, после Открытия Магии, когда она только-только появилась, в этом месте нашли мощный источник и решили изучить его. Так вот, про дома. У нас есть традиция — студентов распределяют жить в кварталы университетского городка по принципу склонностей к одной из материальных стихий — Игнис, Террум, Аквеус, Аэрум. Раньше, говорят, им придавали больше значения, сейчас это больше формальность, но тем не менее… Главы домов — это заместители ректора, которые возглавляют наши «стихии». Очень интересные люди, кстати… Мы расплатились и вышли на улицу — Софи, кажется, всё ещё не потеряла интереса, и я, чувствуя небывалую смелость и воодушевление, продолжил рассказ: — Они даже одеваются, как бы сказать, в духе стихий. Например, глава Игниса — у него и волосы ярко-жёлтые, и одежда жёлтая с оранжевым, и говорит он так, будто вот-вот взорвётся… А глава Аэрума — в чёрном балахоне и красной чалме с пером, речь такая быстрая и громкая… Остальные тоже одеваются, выглядят и говорят в духе своих стихий, да и имена у них говорящие — Фирелли, Зефирус, Опалесенс, Блэктайд… Как будто это какие-то персонажи из сказок. Они работают в Университете намного дольше, чем кто-либо помнит, как и сам сэр Мерлин. — Наверное, у них это тоже псевдонимы? — Скорее всего. Ну не бывает же таких совпадений, да ещё в таком количестве. Мне не хотелось покидать Университет, потому что осталось чувство, что я лишь скользнул по поверхности тайны… Она поманила меня, а ответов так и не дала. Но что если весь наш мир — загадка? Я осёкся, понимая, что звучу, наверное, очень странно. Но Софи подхватила мою мысль: — Странно, я как будто никогда вот так об этом не думала, но сейчас, когда ты это сказал, мне кажется, что эта мысль всегда была во мне. Даже не мысль, чувство. Всегда хотелось увидеть, узнать хоть что-то необычное. Может, это потому что жить всегда было так просто и понятно… Детский сад, школа, колледж, работа — всегда всё хорошо, спокойно, ровно, как прямая тропа. Грех жаловаться, конечно. Где-то люди живут в бедности, не знают, что будет завтра, а мы здесь, в больших городах, знаем и завтра, и послезавтра, и на десять лет вперёд. Мои родители тоже так жили, даже бабушки и дедушки в целом похоже. Но им почему-то никогда не казалось, что это странно. Никогда не хотелось увидеть что-то совсем непохожее, а мне немного не по себе думать, что я уже в целом всё увидела и теперь дальше так и будет, чуть лучше или чуть хуже — как у родителей, друзей, знакомых… Мы хорошо живём… — И вроде бы жаловаться неблагодарно, да? — Точно. Как будто не ценишь, но это не так, просто… — Зачем всё это? То есть да, мы люди, мы хотим жить, знать, что будущее обеспечено, всё так, но… Как только подумаю, что вот это — всё, что в мире больше ничего нет, кроме такой вот хорошей жизни, где всё от и до понятно, и… Мне почему-то так тоскливо становится… — Я никогда этого не говорила, — призналась Софи, — как будто чувствовала, что меня не поймут. — Я не хочу, чтобы происходили какие-то потрясения или катастрофы, нет конечно, но… Словами даже не выразить — дело ведь не в новых местах, не в каких-то особых явлениях природы или общества, а в самом смысле, в том, для чего жить, что вообще такое жизнь, неужели она просто о том, чтобы день за днём происходило что-то обычное — и больше ничего? А что не обычно? Выживание в пустыне? Наверное, но ведь для местных и пустыня обычна, разве нет? Может, нам просто скучно? Я столько читал книг и текстов, все говорят — ты сам должен решать, для чего жить и во что верить, не позволяй обществу тебе навязывать. Хорошо, это так, я согласен — но это ведь не ответ, не ответ! «Сам решай» — это ведь ответ на другой вопрос, вопрос-то был — «что есть истина, что есть хорошо и плохо, для чего всё?», а не о том, кто должен это решать. А если я не знаю? То есть знаю, наверное, на уровне человеческих отношений, но глобально, но в целом? Разве нет чего-то общего, для всех, что не зависит от моих желаний? Разве это только внутри меня, разве нет чего-то такого, что стояло бы позади, вне, над миром, охватывало его, как бы невидимое… Ой, прости. Я наверное какой-то бред говорю, да? — Нет, нет. Мне кажется, я тебя поняла, я чувствую, о чём ты. Но давай сначала узнаем друг друга? Ты говорил, твои родители погибли — не расскажешь, как они познакомились? Я рассказал — о маме и тёте, о том, как их родители пропали, а потом их забрали из детского дома и удочерили бабушка и дедушка Элли. О том, как мама и тётя Марго, мама Элли, вместе поступили в Университет и там познакомились с папой и дядей Джеком, как они вчетвером, неразлучные, облазили Университет и все Альпы, как вместе поступили в Орден, стали там одними из лучших и как трагически погибли — как Элли поклялась узнать, кто их убил, и отомстить. — А я до сих пор не уверен, хочу ли знать, хочу ли мстить. Неужели это значит, что я недостаточно люблю их? — Я так не считаю. Мне кажется, вы любите их по-разному, потому что вы с Элли разные. Она была права, и сейчас я будто впервые это понял. Софи рассказала о себе, явно стесняясь. Жизнь её была обычной, хотя то же самое я сказал бы и о своей. — В общем, ни ссор, ни конфликтов, ни драм. Даже как будто несчастной любви не было. Так, ерунда в старшей школе, уже даже не помню, как всё было. В семье всё хорошо, родители живы и здоровы, живу пока с ними, потому что аренда слишком дорогая, а от них до работы близко. Так что, как видишь, рассказывать особо и нечего. Мы помолчали, но на этот раз я почему-то не нервничал из-за тишины. Напротив, я как-то расслабился, будто не нужно было больше напряжённо думать о том, чтобы не произвести плохого впечатления, не сказать что-то глупое. Я вдохнул полной грудью, оглядел парк. Софи попросила её сфотографировать, и этот кадр запечатлелся не только на снимке, но и в моей памяти, застыл, как в янтаре: зимний вечер, лёгкий снегопад, жёлтые огни фонарей и цветные — гирлянд, вывески и окна, скрип снега и запах свежего хлеба, припорошённые снегом скамейки — и Софи, в самой сердцевине этого маленького мира. Мы шли и даже что-то говорили, а мир будто всё ещё замер, застыл, и я почувствовал счастье, которое держалось на нескольких несвязанных, но очень важных фактах — на том, что лёгкий ветер колышет её тёмные волосы, а она поправляет их, что её воротник и рукава оторочены мехом, на который ложатся снежинки, на том, что её ухо маленькое и розовое, на скулах — ямочки, глаза чуть щурятся, когда она смотрит вдаль, на том, что руки в перчатках такие маленькие, а талия так резко сужается… Это были реальные, подлинные факты, это был тот самый, настоящий мир, который я искал — его части, маленькие фрагменты огромной, непостижимой картины. Я заглянул в этот мир, и хотя все эти вещи вроде бы были такие же, как в том, что я привык видеть, прежде всякая вещь лишь вызывала во мне вопросы и будила непонятный мне самому голод. Теперь же я, впервые за всё время, получил ответы, которые, наверно, только мне одному что-то и скажут. И всё-таки я ощутил в этот день, в этот вечер и в этот бесконечный миг, что я наконец вернулся домой.
