Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Иронично: стоило только улучшить отношения с коллективном, как пришло время разделяться. Жан с удивлением поймал себя на мысли, что даже немного жалеет. Да и задание не из приятных — предстоит внедрение, а с актёрскими данными всё обстоит мягко говоря не очень. С другой стороны, тема всё же близкая, так что должно получиться. Жан выбрал амплуа натуралиста-путешественника, назвался Гюставом Пакеттом. Такой человек действительно существовал и даже был натуралистом, но пропал без вести несколько лет назад. Хорошо то, что знакомых у него было очень немного, популярностью в терранете он не обладал, да и по росту и телосложению Жану был близок. Минимальные косметические чары, новая причёска — и даже знакомые не отличат. А если он вдруг кого-то не вспомнит, всегда можно сослаться на таинственное проклятие, лишающее памяти.       Клуб «Древо Жизни», на удивление, соответствовал названию. Он располагался в Ботаническом саду, под землёй, среди корней огромного дуба. В стволе же дуба был проделан вход и лестница. По данным Ордена, в этом клубе собирались как видные члены партии зелёных, так и многочисленные активисты, веганы, зоозащитники и просто любители природы. Заглядывали и учёные, и как раз сегодня обещали интересный доклад. Удачный день для знакомства, одним словом.       Жан немного нервничал, протягивая пропуск, но всё прошло нормально. «Добрый день, месье Пакетт». Живой персонал у входа, никаких автоматонов. Обстановка атмосферная: минимальное освещение, вдоль стен тянутся корни, вместо нормального пола — слегка утоптанная земля. Обувь при входе пришлось снять, чему Жан ничуть не огорчился. Напротив, ощутил, как прибывают силы.       Приглядевшись, Жан увидел, что посетители клуба выглядят не вполне однородно. Большая часть была одета в тускло-зелёные балахоны, но небольшая группа резко выделялась: выстриженные виски, татуировки, кожа. Будто внезапное вторжение банды любителей гоночных дисков.       Первым выступал месье Боден, один из немногих, кто был одет в обычный костюм с галстуком (без обуви, впрочем, он выглядел смешнее, чем балахонщики).       Боден обошёлся без длительных вступлений.       — Название моего доклада, конечно, провокационное, «Наука против природы». Конечно, я вовсе не хочу сказать, будто наука убивает природу и всё в таком духе, это было бы не просто преувеличением, это неправда. И тем не менее, определённая степень напряжения есть. Под природой я понимаю не только биосферу, но всю материальную реальность в целом, под наукой — модели, которые мы используем для её познания. Наука действует методом проб и ошибок, и это значит, что она часто ошибается — и признаёт свои ошибки, что самое главное. И конфликт её с природой состоит в том, что последняя — механизм очень тонко настроенный, и вмешиваясь в неё, мы всякий раз рискуем вызвать дестабилизацию. Больше всего на слуху пример с кристаллами, о них и поговорим. Представьте себе экономику, в которой количество денег искусственно ограничено — например, привязано к золоту. Раньше такое было, и это ограничивало возможности роста, эмиссии новых денег. Так и с магией: раньше, на заре нашей эпохи, люди пользовались той магией, что могли собирать и удерживать сами. Естественно, это порождало и неравенство, и нехватку магии для всех нужд экономики. Но открытие и внедрение кристаллов, как отказ от золотого стандарта, позволило решить проблему вечной нехватки магии. Мир шагнул вперёд, мы создали полностью магическую экономику, добились небывалого изобилия. Всё, что нас окружает, создано магией — дома, одежда, транспорт, еда. Нет ничего, что мы могли бы производить без неё. Если представить, что мы отказались от магии, труд наш станет в сотни раз менее производительным, а урожаев не хватит, чтобы прокормить и десятую часть населения. И всему этому мы обязаны магическим кристаллам. К счастью, это возобновляемый ресурс, но проблема в избыточной добыче, нарушении тонкого баланса между Сферами и даже внутри самих Сфер. С вашего позволения, приведу некоторые цифры…       Боден принялся зачитывать данные исследований. Для Жана во всём этом не было ничего нового, однако в толпе зрело праведное негодование. Наконец, Боден перешёл к выводам:       — Таким образом, мы в каком-то смысле живём в долг. Покуда есть запасы кристаллов, чтобы покрывать экологические проблемы с помощью вливания новой магии в проблемные регионы, всё решаемо, но в перспективе это несёт угрозы. Опустынивание, катаклизмы, эффект привыкания и, что самое страшное, падение качества образования — вот о чём нужно думать, и не просто думать, но действовать, и срочно. Но прежде всего я хочу предостеречь от поспешных и неразумных решений. Так, многие предлагают полностью избавиться от добычи кристаллов и фабричного производства. Но это не только обрушит экономику, это грозит непредсказуемыми последствиями для экосистемы. Если резко опустить уровень добычи, это вызовет не менее разрушительные катаклизмы…       — Мы требуем остановиться немедленно! — послышался вдруг истошный детский визг. Жан поискал взглядом — звук исходил от девочки-подростка, стоявшей в первом ряду. Она схватила руками свои косички и завопила ещё громче, чуть присев:       — Вы уничтожаете планету, вы уничтожаете животных своей промышленностью! Мы требуем немедленно остановить производство, остановить добычу кристаллов, или мы вас не простим! Не простим! Не простим!       Публика взвыла на разные лады. Какой-то тощий тип с бородкой проблеял, воздев палец: «Ребёнок, ребёнок изрек истину! От имени экологического…», но его кто-то задел локтем в порыве восторга, и он поперхнулся. Когда вой слегка улёгся, Боден продолжил, немного нервно улыбаясь:       — Как я, собственно, сказал, это не выход. Мы лишь вызовем катаклизмы. На мой взгляд, настоящий выход в том, чтобы повышать производительность магии, добываемой из кристаллов. Это позволит постепенно уменьшить затраты, снизить вредные выбросы, плавно снизить добычу…       — Вы просто забалтываете вопрос! Вам платит правительство! — крикнул кто-то из зала.       — Долой полумеры!       — Соглашательство!       — Агент капитала!       — Разрушить фабрики, закрыть шахты!       — Да запретите уже, наконец, рожать!!!       Последний крик вызвал у толпы такую бурю восторга, что Жан всерьёз испугался, как бы всё это собрание не погребло под обвалом.       — Спасибо за доклад! — рявкнул самый высокий и мускулистый среди кожаных. Удивительно, но ему удалось перекричать возбуждённых балахонщиков.       — Что ж, я рад, что хотя бы до кого-то смог донести свои мысли. Значит, уже не зря выступал. Всего доброго.       И он спешно ушёл, заставив Жана сочувственно вздохнуть. Кажется, это был верный момент, чтобы переходить к внедрению. Кожаные, рассудил Жан, больше похожи на закрытую тусовку, к ним лучше не лезть в лоб. К балахонщикам, очевидно, втереться проще — достаточно повторить какую-нибудь кричалку. Так он и сделал — голос звучал тихо, от осознания глупости хотелось провалиться ещё глубже под землю, но что поделать…       Жан подошёл к самому большому скоплению и стал слушать.       Обсуждали, конечно, доклад. Внимание к себе привлекала женщина с длинными, до пят, волосами, по которым нельзя было с уверенностью сказать, что их когда-либо мыли или расчёсывали. Она была одета в такой же балахон, как и прочие, только куда более выцветший и сильно заплатанный. По его состоянию Жан предположил, что именно в нём эта женщина и ходила примерно всегда, в отличие от прочих активистов, которые надевали их только для походов в подобные клубы и на митинги.       — …и потому мы должны спросить себя: а не мы ли — болезнь Природы? Давайте ещё раз вспомним то, о чём мы услышали в докладе. Нам дали факты, но как всегда побоялись сделать правильный вывод. А он ведь простой и однозначный! Мир существует в равновесии, покуда в него не вклинивается человек. Вы сами всё слышали, не так ли? Наша деятельность, наше существование — это причина, по которой страдает мир, умирают животные, леса превращаются в пустыни. Планету терзают катаклизмы, бедствия, выбросы тёмной магии… И всё почему? Только из-за нас, больше ни из-за кого. Мы — убийцы. Человек по природе своей — насильник и палач Природы. Мы так много переживаем из-за войн, из-за геноцидов, мы до сих пор каемся за фабрики смерти Альбрехта… Но разве кто-то собирается покаяться за фабрики смерти, которые работают здесь и сейчас, в эту минуту, в эту секунду, и не думают останавливаться? Целая индустрия смерти, животноводство… Мы держим другие виды в рабстве и поедаем их трупы. О каком гуманизме после этого можно говорить? О каком милосердии, сострадании, доброте? Разве это не лицемерно? Альбрехт не считал за людей тех, кто не принадлежал к европейской расе. У неполноценных народов, у магически неодарённых не было чувств, они не хотели жить, и можно было считать себя добрым человеком и рассуждать об искусстве, с утра уничтожив десяток себе подобных. А мы — чем лучше? Что у нас чуть шире круг, за которым разрешено убийство и каннибализм? Да, каннибализм, ведь мы тоже животные, как и все прочие, мы тоже живые. Мы — дети Жизни, но одни из этих детей возомнили себя старшими, возомнили, что они вправе заковать в железо своих братьев, пытать их, мучить, убивать, поедать…       — Но ведь одни животные едят других, разве нет? — крикнул кто-то из толпы.       Женщина на минуту остановилась. Глаза у неё были бледно-зелёные и напоминали чем-то цветущий пруд.       — Я часто слышу это, про хищников. Конечно, хищники тоже аморальны. Я держу у себя кошек, но они едят только мясо из растительного белка. Я думаю, со временем хищничество отомрёт в природе. Но это другое. Хищники, даже если принять их как явление, всё-таки охотятся прямо, открыто. Они убивают, что ужасно, но они убивают для себя, для своих детей. Мы же делаем другое, мы создаём индустрию смерти. Мы создаём рабство, и до недавних пор мы охотно заковывали в цепи и друг друга.       — Значит, проблема в цивилизации? — спросил Жан.       — Да! — зрачки проповедницы расширились, и она медленно подняла в воздух палец, — именно так! Наш ум — это наше проклятие. Мы думаем абстрактно, а абстракции — это путь к жестокости. Всякий раз мы рассуждаем об абстракциях и забываем о конкретной жизни, а ведь на самом деле существует только конкретная жизнь, конкретное существо, испытывающее боль. С тех пор, как мы придумали цивилизацию, и началось порабощение — и нас самих, и природы. Магия лишь позволила нам укрепить эти оковы. Теперь из-за нас страдает и гибнет сама планета — а ведь она живая. Мы убиваем её, как рак, как опухоль, как некроз… Ещё немного, и стихии просто распадутся, и тогда будет уже поздно. Ужас цивилизации с её машинами, её логикой, беспощадной машинностью, бессмысленной погоней за количеством… Нужно положить этому конец. Мир расцветает там, где нет человека. Жизни мы не нужны, мы убиваем её, уничтожаем. Цивилизация — это агент Смерти.       Зелёные одобрительно загудели.       — Нам вообще всем нужно вымереть! — крикнула какая-то девушка с короткими волосами, — нужно законодательно запретить размножение!       — Это было бы не худшим выходом из ситуации, — сказала Мари, — действительно, такому человечеству лучше не существовать. В конце концов, и Война, если подумать — это способ самозащиты Природы. Есть и другой путь — немедленно приступить к демонтажу цивилизации, всех её опор — государства, школы, церкви, воспитания и так далее. Нужна новая религия, религия Жизни, религия живого мира. Наше тело — это храм Природы. Если и учить, то этому. Жизнь священна в любом её проявлении, и нет ничего, кроме конкретных жизней. Всё прочее — несущая смерть живому цивилизация.       На этой ноте она наконец выдохлась. Жан присоединился к аплодисментам, а тем временем за соседним столиком (роль которого играл большой пень) разгорелся новый спор.       Кое-кто из кожаных всё-таки проник в группу балахонщиков и завёл очевидно провокационный разговор. Это был парень примерно возраста Жана, с убранными в хвост длинными волосами.       — …обыкновенный христианский антропоцентризм. Для Жизни важны не индивиды, а виды, гены, популяции. Они продолжаются во времени и процветают, а отдельные индивиды — дохнут, Жизни до них никакого дела нет. Животные друг друга и так постоянно убивают и жрут, а Жизнь при этом процветает. Вы вашей христианской моралью только мешаете Жизни развиваться.       На несколько секунд кожаный утонул в гулкой волне возмущения, невозмутимо переждал и продолжил:       — Ну и в чём я не прав? Вам жалко коровку, потому что у неё глазки красивые, плак-плак. Это подход магии Духа, то есть гуманистической, христианской деградации, сочувствия к убогим и ублюдочным. Это ничего общего не имеет с Жизнью. Жизнь избавляется от больных и убогих, она стремится к силе, к экспансии. С точки зрения Жизни одомашненные животные находятся в наилучшем состоянии, потому что их всё больше, они много кушают и размножаются. А вот мы вымрем, потому что мы отвернулись от принципов Жизни в пользу упадочного, декадентского христианства, магии Духа, гуманизма и прочего нигилизма.       — Какое нам дело до видов! — крикнула девушка с короткими зелёными волосами и кольцом в носу, — ты живодёр! Если другое существо страдает, мы должны с этим бороться, вот и всё! Взгляните им в глаза! Они всё понимают, они хотят жить! Ты слышал, сколько сейчас происходит катастроф? Это наша кара за то, что мы эксплуатируем и убиваем ежедневно, ежечасно… Всё из-за вас, мерзких трупоедов! Из-за поедания трупов копится магия Смерти, из-за трупоедства все болезни!       — Ну, собственно, о чём я и говорил. Не нужно слушать женщин, когда дело касается серьёзных вещей, мы об этом забыли. Теперь принято мыслить по-женски, а это убьёт нас как вид. Вот эти все сопли, слюни над жучком и коровкой, это делает нас слабыми, рыхлыми, беззащитными. Пора уже перестать ассоциировать себя с жалкими и ничтожными. Каждый заслуживает того, что с ним случается, и если я ем корову, я радуюсь, а не реву! Повод реветь — это когда вас едят. И вас съедят, если вы будете и дальше слушать женщин. Или ешь ты — или едят тебя, всё очень просто в этом мире.       Снова возмущённые крики, но на этот раз вперёд выступил худой, коротко стриженый мужчина средних лет.       — Я понимаю, о чём вы говорите, но не могу с вами согласиться. Вы говорите о конкуренции, но наш вид отличается способностью к кооперации, а она невозможна без взаимной поддержки и сочувствия. Не вижу проблемы в том, чтобы распространять его и дальше.       — Проблема в том, что так мыслят слабые, так мыслят рабы, которые просто боятся победителей, боятся борьбы. И со временем они уничтожают всё, что делает нас мужчинами. Плодятся паразиты — все эти дикари на социальных пособиях, инвалиды, бездомные животные, крысы, голуби, собаки и прочие вредители…       — КАК! ТЫ! СМЕЕШЬ! ТАК! О СОБАКАХ! — один из парней в балахонах, до этого слушавший спор вполне спокойно, вдруг в одно мгновение покраснел, глаза полезли из орбит, в уголках рта вспенилась слюна, — ублюдок, мать твою, как ты посмел такое сказать о собаках?! Да они… они лучше нас в тысячу, в миллион раз!       — Попустись, чувак, — кожаный заметно побледнел и сделал шаг назад, — да, о собаках, что с того? Ты слышал, сколько случаев нападений собак на людей каждый год? Они разрывают на куски детей, стариков…       — Заткнись! Заткнись, сука! Заткни пасть! И пусть! И пусть разрывают! Значит, сами виноваты! Их бросили люди! Их спровоцировали! Ни одна собака просто так не нападёт! На хорошего! Человека!       — Ты совсем больной, что ли? Они нападают, потому что это их территория. И чем их может спровоцировать маленький ребёнок? Да их надо просто истреблять и всё…       — Что? Что ты сказал, ублюдок? Да я тебя… Я с тебя кожу спущу, за собак… Я детей твоих на твоих глазах буду резать, сожгу, расчленю, сука, и смотреть заставлю, потому что ты, ты не человек, ты не заслуживаешь, если смеешь такое о собаках… Я тебя… Я тебя убью!       Собачник кинулся на кожаного, и Жан вдруг подумал, что он хочет буквально загрызть оппонента. Тело же действовало само, инстинктивно: пасс руками, и земля под ногами буйного становится мягкой. С громким чавканьем он провалился в грязь, на четвереньки. Жан коснулся затылка, заставляя психа уснуть. Посмотрел на кожаного — тот, кажется, опешил от неожиданности, застыв на месте. Его оппонент подошёл к Жану, извинился перед кожаным и поблагодарил Жана. Кожаный, придя в себя, тоже поблагодарил и представился — его звали Люка. Он пригласил Жана на ближайшее собрание своего движения, на что Жан, разумеется, согласился. Остаток дня Жан провёл в беседе с доктором Дюраном — так звали вегана. Тот оказался разумным и адекватным собеседником — не считал, что человечество должно вымереть или уйти жить в лес, а просто работал ветеринаром и делал, что было в его силах.       — Очень неловко за подобные происшествия. Они всегда заметны, и по ним о нас составляют мнение, — сказал доктор, — хотя мы всего лишь выступаем за внимательное отношение к природе, более гуманное отношение к животным…       — Но сегодняшнего докладчика освистали, — заметил Жан, — думаю, если бы он кричал, что нужно убивать всех, кто ест мясо или там, ввести штрафы за деторождение, все были бы в восторге.       — Не все, конечно, далеко не все, но… Да, что тут говорить, сложно не заметить, что год от года люди становятся всё радикальнее, и не только у нас. Взвешенную позицию называют трусостью, а глупость — решительностью. И всем выгодно. Элитам — потому что можно вводить непопулярные меры, опираясь на крики радикалов, радикалам — потому что чем громче кричишь, тем больше властям кажется, что ты говоришь за большинство.       — И только большинству в итоге хуже, — добавил Жан.       — Точно так. Вот немногие заметили, закон прошёл тихо, но приняли жёсткие нормы по экологии на фермах — очистители, стандарты, список сертифицированных удобрений и добавок, и так далее. Ну что думаете — теперь мелкие фермы позакрываются, потому что им такие траты не потянуть, а крупный бизнес в восторге. И не думаю, что это бы так легко протолкнули, если бы не все эти акции и скандалы.       Разговор шёл сам собой. Доктор знал немало о внутренней кухне — и о том, как самые громкие защитники животных этих животных убивают и мучают, и о реально работающих центрах, еле сводящих концы с концами из-за нехватки денег — всё уходит на крикунов и скандалистов. Жан поделился опытом выживания и путешествий и наконец вернулся домой с чувством если и не сделанной работы, но по крайней мере относительного успеха. В конце концов, то, что он сегодня узнал, явно тянуло на коррупцию. Другой вопрос — такая ли уж это тайна?       Уже дома, за ужином, почему-то вспомнился эпизод из давнего прошлого. Ещё в старшей школе Жан неплохо освоил базовые исцеляющие заклинания и подрабатывал тем, что лечил скотину и домашних животных соседям. Всё шло хорошо, пока однажды одноклассница не попросила его вылечить котёнка. Жан назвал обычную цену, но она вдруг наотрез отказалась платить. Вместо этого стала давить на жалость, показывать фотографии, упрекать в бесчувствии. Всё бы ничего, но денег у неё точно хватало — иначе вряд ли бы она каждые выходные обедала в дорогих кафешках. Видимо, котёнок был ей дорог, но не настолько, чтобы заплатить цену чашки кофе с пирожным. Когда Жан так и сказал, в ход пошли слёзы и обвинения. На него это эффекта, конечно, не произвело, но Виктор, другой его одноклассник, с презрительным видом перевёл Жану деньги.       Котёнка Жан вылечил, но не раз спрашивал себя — а стал бы он лечить, если бы ему так и не заплатили? Конечно, не хочется подавать плохой пример. Один раз позволишь не заплатить — так и все начнут требовать халявы. С другой стороны, котёнок-то не виноват, что у него хозяйка такая… Что же до одноклассников, они, конечно, после этой истории долго с Жаном не разговаривали, что его, в принципе, вполне устраивало. И, конечно, вся эта история многое дала понять о людях как таковых. Почему вдруг теперь это вспомнилось? Может, потому, что нечто похожее ощущалось и в этих людях. Экзальтация, влажные глаза, эмоциональные выкрики… А стоит ли за этим реальное стремление помочь животным? Эти господа и дамы явно любят помитинговать возле ферм, облить краской кого-нибудь в шубе, а вот есть ли у них реальная готовность что-то сделать? Готовы ли они ежедневно работать от рассвета до заката, по уши в навозе, искать решения всё новых проблем, или им это всё скучно и неинтересно? Доктор Дюран, сразу видно, из тех, кто работает, а не болтает. Но много ли таких?

***

      В целом, клуб «Волчье логово» оказался ровно тем, чего Жан и ожидал. Типичный крохотный бар любителей гоночных дисков — постеры с волками, тиграми, драконами и прочей брутальной фауной вперемешку с полуобнаженными красавицами; пивные бочки, за столиками бородачи в коже. Люка ждал Жана у входа: встретил, усадил, познакомил. Разговор пошёл на удивление легко — расспросили о дальних странах (пришлось напрячь память), рассказали о поездках, собраниях. Народ оказался на первый взгляд очень даже адекватный. Из идеологии секрета тоже делать не стали: они называли себя неоязыческим движением «Пять Стихий». Главным у них был некий Бьорн Ларссен: высокий лысый тип, светлая раздвоенная борода, весь в татуировках. Говорил он негромко и редко, но когда говорил, остальные молчали. Впрочем, объяснения он предпочёл оставить на Люка — тот был главным оратором движения.       Суть он изложил так: мы, люди, ошибочно считаем себя чем-то отдельным от других животных, мы часть стихии Жизни, как и они, но мы оторвались от этого корня, увлеклись дегенеративной магией Духа и Арканы (из-за христианства и его последствий), и теперь всё перевернулось с ног на голову. Сила, экспансия, расширение жизненного ареала порицается, а поощряются идеи, ведущие к угасанию жизненной силы. Сострадание приводит к тому, что общество добровольно выращивает в себе паразитов, которые его же и прикончат. Конечная цель движения — восстановить прежний, природный стиль жизни: кочевой, основанный на единстве с природой, бесконечной экспансии и маскулинных ценностях.       — Да ты только посмотри, во что превратились современные типа мужчины! — вмешался один из слушателей, накачанный обладатель замечательной квадратной челюсти, — они вообще на мужчин-то не похожи! Маленький подбородок, узкие плечи, боятся к женщине подойти и слово сказать, мямлят себе что-то под нос. Результаты женского воспитания! Не лезь, не кричи, не дерись, сиди тихо, делай что говорят. В итоге тестостерона всё меньше, и мозгов кстати тоже. А женщины наоборот ведут себя нагло, агрессивно, настойчиво — по-мужски. И это пропагандирует вся культурная индустрия. Мужчина бесполезный, слабый, робкий, всё время мямлит и спрашивает совета у женщины, а она сильная, решительная и бьёт мужиков направо и налево. Равенство? Сказочки для идиотов! Власти они хотят, а не равенства!       — Потому что равенство придумали леваки, — подхватил Люка, — нет в природе никакого равенства, это ложь, это выдумка! Есть только иерархия, борьба за власть. Если мы уступим, то из нас сделают баб, половых тряпок — да уже сделали! Поэтому правильное устройство общества — где есть иерархия, где правит природная аристократия. Кто сильнее, тот и прав — это просто факт. Идеи про равенство пришли из христианства. Что ещё можно ждать от религии, адепты которой сами себя гордо называют овцами? Вот они и превращают мужчин в овец, только теперь называют себя светскими гуманистами, а суть-то та же.       — Но заметь, — сказал обладатель челюсти, — в реальной жизни женщины всё так же охотно себя отдают тем немногим, кто ещё проявляет мужские черты, даже если на словах их ненавидят. Но природу-то не обманешь. Они хотят всё того же — сильного, доминантного самца, которые не спрашивает их, чего они якобы хотят, который знает, чего хочет сам и делает это. И их это заводит.       — А это доказательство того, что нет на самом деле никакого разума, никакого сознания, воли и прочих Санта Клаусов. Человеком движут инстинкты, гены. Мы состоим из мяса и ничего другого в нас нет и быть не может!       — Но есть же магия Света, Арканы и так далее, как с ними быть? — спросил Жан.       — А это как посмотреть. Сейчас принято думать, что все стихии пошли от Света и Тьмы, но это христианский взгляд на мир. Сегодня наука считает иначе, что всё пошло наоборот с тела, с магии Жизни. Это просто вопрос интерпретации, не более. Можно считать эту магию подвидом магии Жизни — таким, который разросся и вызвал деградацию. Мы вернём всё в правильный, природный порядок. Всё, что способствует усилению, росту и доминированию Жизни — хорошо, всё, что подрывает — плохо. Всё очень просто устроено. И к этому мы и должны вернуться.       — Собирать черепа врагов и уводить в наложницы их женщин! — воскликнул челюстной.       — Разве такое общество не более примитивно? Разве оно не проиграет современной цивилизации с её армией, боевыми автоматонами, наукой, бюрократией и прочим? — спросил Жан.       Повисла небольшая пауза, и тут вдруг заговорил Ларссен.       — А вот это уже хороший вопрос. Вы слышали о великанах, месье Пакетт? Об ограх?       Жан обдумал ответ. По данным Ордена, Гюстав Пакетт действительно бывал в опасных и далёких экспедициях, и, как утверждается, имел контакт с нечеловеческими — вернее, получеловеческими расами. После войны те из них, что выжили, прекратили практически любое общение с людьми. Жан не раз думал, что на их месте поступил бы так же.       — Возможно, не только слышал, — осторожно сказал Жан, обозначив улыбку.       — Тогда вас не удивит, что они куда лучше обычных людей владеют магией Жизни. А драконов встречали?       — Однажды видел, только издалека, — кивнул Жан, отчаянно желая, чтобы когда-нибудь этот ответ стал правдой.       — Значит, вы представляете силу этих созданий, значительно превосходящую современные летательные средства.       — Но дракона ведь не заставишь так просто лететь куда тебе заблагорассудится. Бывали многие, кто пытался их приручить, но все заканчивали одинаково.       — Вы безусловно правы, — кивнул Ларссен, — но из этого не следует, что такое невозможно. В конце концов, цивилизация заглушила в первую очередь связь со стихией Жизни и её порождениями. Но есть способы её восстановить, и есть те, кто может научить нас.       — Вы же не о шаманах в изолированных племенах говорите? Их магия на деле мало чем отличается от нашей и сильно ей уступает.       — Нет, не о них. Я говорю о богах.       Жан подумал, что ослышался, однако остальные не удивились.       — Простите?       — Я понимаю ваше удивление, месье Пакетт. Для современных людей, пропитанных сказками атеистов, это звучит бредово. Но боги вполне себе существуют, и это не какие-то трансцендентные сущности вроде христианского Бога. Нет, это вполне себе конкретные существа, живущие внутри Сфер. Наиболее развитые и могущественные элементали, если хотите.       — Но разве знания о том, как погружаться вглубь Сфер, не были утрачены после Войны? Да и сами Сферы всё ещё нестабильны…       — Мир меняется, месье Пакетт. Он исцеляется и оживает, и наступает новая эра. Когда-то давно у нас украли наших богов. Тех, с кем мы жили бок о бок, с кем общались наши предки, с кем у нас были тесные связи. Пришло время вернуть то, что было у нас отнято, оживить родную землю, отдать дань предкам. Если помните, наше движение называется «Пять стихий». Остальные четыре, как вы догадались, думаю — это Огонь, Вода, Земля и Воздух. Материя, из которой создано всё вокруг, включая нас самих. Мы не используем и десятой доли того, что могли бы. Мы слепы и глухи к стихиям, потому что забыли свою природу. Не пора ли начать её слушать?       — Допустим, вы правы. И как же начать её слушать? — спросил Жан, чувствуя, как внутри что-то замирает, как в груди шевелится холодная точка — предчувствие чего-то важного.       — Присоединяйтесь к нам, и мы вам покажем. Это здесь, в городе, мы пьём пиво, гоняем на дисках и деремся со всякими… Парни развлекаются, чтобы не терять тонус. Мы выезжаем на природу, учимся слушать её. Думаю, вы человек опытный, быстро освоитесь. Иногда организуем и дальние, опасные экспедиции. Мир полон интересных тайн, это тоже не мне вам рассказывать.       — Это правда. Но скажу вам прямо — хоть я и знаю, как выживать в одиночку в джунглях или в горах, знаю повадки зверей, не теряюсь без карты и так далее, я никогда не видел никаких богов, о которых вы говорите.       Ларссен спокойно кивнул.       — Это нормально. Некоторые вещи невозможно найти случайно, если не знать, что именно ищешь. Хотите попробовать?       — Ну а зачем же я здесь? Ещё никогда Гюстав Пакетт не отказывался от похода.