Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      — Не смотри, Альбина. Это нехорошая тётя.       — Почему, мамочка?       — Видишь, какая у неё короткая юбка? Видно все ноги. Это очень неприлично. Так только плохие женщины одеваются, нескромные. Стыдно на такое смотреть.       Альбина послушно отвернулась — да и женщина в короткой разноцветной юбке уже прошла мимо. Альбина зарылась лицом в мамино длинное платье. Оно было таким мягким, так приятно пахло… Мама обняла её и погладила по голове.       С мамой всегда здорово гулять. Жалко, папа присоединяется только по выходным и иногда — вечером. По утрам здесь особенно красиво. На платформе от деревни до Университета и обратно ехать очень здорово — дух захватывает, но и гулять пешком тоже хорошо. В Париже не так хорошо, как в Университете, нет таких красивых домиков, таких гор, рощи, радуги в полнеба. Сегодня они прогулялись до поляны между речками. Перешли мост, и тут Влад убежал вперёд.       — Владик, милый, не убегай далеко! — крикнула мама. Влад не ответил.       — Милая, давай пойдём чуточку быстрее, хорошо?       Альбина кивнула.       Поляна была полна цветов и диковинных трав. Она располагалась на островке, между речками. Посреди поляны светилось нечто необыкновенное, тёплое и приятное, окружённое цветущими кустами — такими яркими, что обычные цветы рядом с ними выглядели тускло. Папа говорил, что это называется «источник». Здесь был источник магии Жизни — хорошей, доброй магии, которая помогает лечить людей и животных.       — Владик, не подходи слишком близко к источнику! Влад!       Брат, не оборачиваясь, подбежал к источнику, но остановился, натолкнувшись на невидимую стену.       — Я не могу пройти! — закричал он срывающимся голосом, — мама! Я не могу пройти! Я хочу туда! Открой!       — Но тебе туда нельзя, Влад. Источник может быть опасен вблизи.       — Я хочу! Хочу! Хочу! Я хочу войти и войду!       — Нет, милый, прости, не получится.       Влад со всей силы рванулся через невидимый барьер, очерченный странными светящимися буквами на земле, но лишь упал. Не вставая, Влад заголосил что было мочи, колотя по траве руками и ногами.       — Противный источник! Ненавижу! Открой его, сейчас же! Открой, открой, открой!       — Владик, солнышко, я всё понимаю. Ты очень хотел посмотреть на источник поближе, но у тебя не получилось и ты сейчас очень расстроен и злишься.       — Да! Хочу источник! — Влад немного успокоился.       — Ну сейчас не получится, но я поговорю с сэром Мерлином, может быть он разрешит тебе посмотреть поближе.       — Точно разрешит? — требовательно спросил Влад.       — Я очень постараюсь, милый.       — Ну ладно.       …Альбина вынырнула из воспоминаний. Нечасто она в последнее время думала о маме. А ведь лучше тех лет в жизни не было. Они всегда были вместе, они так любили делиться секретами, обсуждать всё на свете… Смотрели танцы по терранету и вместе болели за девушку с самой длинной юбкой. Альбина улыбнулась, вспоминая это, но тут же хотелось и заплакать, потому что больше мамы нет, теперь в их доме эта мерзкая стерва Лорейн… Нет, нельзя сейчас об этом. Сейчас есть дело, важное дело. Нужно внедриться в клуб феминисток. Точнее, особого внедрения и не понадобится — лишь надеть на себя маску другой женщины, по имени Сюзон Гуле.       Странное было чувство — стать кем-то другим, пусть лишь внешне. Что-то в этом было неправильное — как в той же косметике. Мама всегда говорила, что не нужно рисовать себе другое лицо, что любить тебя должны не за внешность. Тогда, впрочем, Альбина ещё не знала, что только за внешность мужчины любить и способны.       Личности, которых предстояло изображать, были подобраны с максимальным сходством — так куда проще и в магическом, и в психологическом смысле (Леманжан не уставал твердить, что для Тени между этими понятиями нет большой разницы). Сюзон Гуле напоминала Альбину даже внешне — тоже некрасивая и ещё более грузная. Была и разница, впрочем: Сюзон одевалась и красилась нарочито ярко, вычурно. В ней было не меньше обиды, желания доказать, что она ничем не хуже других, но действовала она иначе: назло всем подчёркивала и лишний вес, и некрасивые черты. Альбина так не могла и не хотела, но сейчас, волей-неволей, приходилось вживаться в образ. Становиться, насколько получится, человеком, который привык не молчать в ответ на пренебрежение, а настойчиво себя демонстрировать — смотрите, и держите при себе своё мнение.       Видимо, тренировки в Ордене всё же дали какие-то плоды — по крайней мере, знакомые Сюзон не стали подозрительно коситься. Леманжан предупреждал: большинство людей вообще не смотрят на окружающих. Незнакомые им неинтересны, а знакомые слишком привычны. Иной раз можно вообще и без магии под носом у толпы людей целый день выдавать себя за другого человека и не вызвать подозрений. Альбине же такое мастерство и не требовалось — любые странности спишут на нервы или усталость, а не на то, что перед ними самозванец. Раньше всё это, как бы складно ни звучало, всё же не убеждало, но теперь Альбина убедилась сама — даже позабыв половину имён и фактов о знакомых, даже нервничая и путаясь, она пока что справлялась вполне успешно — только одна подруга спросила, всё ли в порядке и хватает ли ей ресурса на работу.       Работала Сюзон в центре поддержки и реабилитации жертв домашнего насилия. Даже первого дня хватило не на один год впечатлений. Страшно было даже не то, в каком состоянии иногда приходили женщины: с синяками, сломанными руками и ногами, в ожогах; страшно было то, как отчаянно они боролись с самой мыслью о том, чтобы уйти от тех, кто всё это с ними делал. Обычно это были мужчины, но порой и другие женщины — чаще, чем можно было подумать. Некоторые из числа пострадавших находили в себе силы уйти, написать заявление в полицию и добиваться справедливости, но их было на удивление мало. Куда чаще пытались спустить на тормозах: кто рассчитывал просто «припугнуть», кто отчаянно искал оправдания тем, кто избивал и насиловал за любой пустяк — невовремя сказанное слово, косой взгляд, плохо приготовленный обед. Находились и те, кто очевидно врал: наглые богатые девицы, обвиняющие в побоях и домогательствах отцов и отчимов, отказавших в покупке дорогого флаера, откровенные шантажистки, не брезгующие побиться лицом об угол, чтобы сфабриковать обвинение, просто не вполне здоровые психически.       Больше всего запомнилась одна дама, с которой Альбина занималась в третий день: никаких повреждений у неё не было, что не мешало ей вопить на весь центр, требуя не отходить ни на шаг. Она утверждала, что на неё накричали на работе, а муж добил, не проявив чуткости, и теперь её психика непоправимо искалечена. Она требовала курс лечения от клинической депрессии и справку о причинённом психическом ущербе. Конечно, в центре были и такие постоялицы: те, кого не трогали физически, но день за днём изматывали унижениями и оскорблениями, работой и домашними делами, пока те не падали без сил. Крикливая дама, впрочем, ни малейших признаков депрессии не проявляла, ела за троих и постоянно отвлекала сотрудниц, занятых другими пациентками: сочла, что одной служанки в лице Альбины-Сюзон ей недостаточно. Приходилось тратить все силы на то, чтобы не сорваться, потому что дама чем дальше, тем больше напоминала ей Мадлен своими жалобами и ежеминутными капризами — то ей холодно, то жарко, то скучно, то оставьте в покое, то принесите поесть, то у неё пропал аппетит… Под конец приходилось просто опускать взгляд и держать кулаки, чтобы не сказать лишнего, и только вечером удалось выговориться коллегам. Те всё понимали без слов — таких посетительниц всегда хватало, но их терпели, чтобы случайно не отказать тем, кто в помощи действительно нуждался. Увы, именно такие в основном и боялись обратиться.       К концу пятого дня Альбина уже молилась о том, чтобы поскорее вернуться в Орден — даже тренировки так не выматывали. Всё увиденное до сих пор казалось ей каким-то не то фильмом, не то розыгрышем, настолько это было не похоже на собственную семью. Мама и папа никогда даже голоса не повышали, и только Влад омрачал жизнь. Только теперь Альбина вполне прочувствовала мысль, что его насмешки и издёвки — далеко не худшее, что может случиться. Как они в принципе оказывались рядом с такими уродами, почему так долго терпели и не уходили, как именно им помочь — вопросы теснились в голове, пока Альбина на автопилоте накладывала исцеляющие заклинания и говорила слова поддержки — одни и те же, как на фабричной ленте. Самое удивительное, уже к концу недели каждая новая подробность, каждое зверство уже не так сильно шокировало, не отбивало аппетит, не крутилось в голове перед сном.       В четверг приезжала куратор от министерства социальной защиты, мадам Жупиль. Это была очень полная дама средних лет, вся в розовом, с искусственной завивкой. Она с порога крепко обняла Альбину и расцеловала в обе щёки. Насколько Альбина знала биографию Сюзон, они с этой женщиной не были давними подругами, но вскоре выяснилось, что мадам Жупиль ведёт себя так со всеми — она говорила очень тоненьким, девчачьим голоском, называла всех ангелочками, зайчиками, радостями и сладостями, заваливала невероятно подробными вопросами о питании, качестве сна, то и дело порывалась погладить по голове, обнять или чмокнуть в щёку, давала всем сотни одинаковых советов — как правильно лежать, что есть, что не есть, как не простудиться и так далее. Поговорив таким образом с каждой пациенткой, чиновница не меньше часа уточняла самые мелкие подробности по работе центра, а потом ещё долго выспрашивала, чем Альбина питается, не мёрзнет ли на улице и не чувствует ли недомогания. Наконец, её удалось спровадить — конечно, такое участие было приятно, но после визита сил совсем не осталось, словно еле вырвалась из каких-то зыбучих песков или трясины.       Жизнь вошла в привычную колею, и, залечивая очередной синяк или перелом, успокаивая очередную суицидницу, Альбина думала об обеде или о том, что будет писать в отчёте Шону. И всё же усталость копилась, и Альбина всё сильнее боялась, что не выдержит и сорвётся. Из последних сил она заставляла себя сидеть с коллегами в веганском кафе — сил говорить не было, поэтому только слушала. На шестой день терпение было наконец вознаграждено: оказалось, что в воскресенье, в клубе при Партии состоится большой круглый стол, где будут присутствовать все видные деятельницы феминистического движения — даже те, кто давно и сильно разругался. Основной идеей было объединение расколотого движения во имя борьбы против наступающей патриархальной реакции. Что-то подсказывало, что эта встреча может быть важной.

***

      Попасть на круглый стол оказалось проще, чем думала Альбина. Всё решили заслуги Сюзон — она давно была на хорошем счету, а в эту неделю так и вовсе отличилась. На удивление, почти никто так и не заметил странностей в её поведении — да и Альбина освоилась, перестав путать местоимения и суффиксы. Единственное, что она так и не смогла заставить себя делать — так это, следуя модной экологической теме, питаться с помоек. Пусть ей и объясняли, что заведения и магазины выбрасывают ещё вполне свежие продукты и, имея информацию, можно бесплатно питаться вполне нормальной едой, Альбину всё равно передёргивало. Видимо, даже уроки выживания в Ордене, вспоминать которые не хотелось, не помогли победить брезгливость.       Так или иначе, благодаря успехам в лечении пострадавших, заявку Альбины на участие одобрили в тот же день, и у неё было место даже не в зрительном зале, а за одним из столиков, что означало главное — возможность остаться на закрытую, неформальную часть мероприятия. Это-то и было нужно.       Разумеется, мужчин на мероприятии не было — даже автоматоны у входа и в гардеробе были женской модели. Подобные мероприятия в последние годы стали редкостью: феминистическое движение разделилось на три лагеря, между которыми со временем оставалось всё меньше и меньше взаимопонимания. По мысли устроителей, сегодняшний круглый стол и должен был помочь навести мосты.       Первым течением был классический, либеральный феминизм. Среди выступающих Альбина сразу же узнала Фиону Грант: это была высокая, немолодая, но ещё красивая женщина, строго одетая и с не менее строгим выражением лица. Фиона была не только известной деятельницей ещё самого первого движения за права женщин — задолго до Трамбле и Альбрехта; но и весьма талантливой волшебницей, что, впрочем, было очевидно уже из её возраста. Альбина знала её лично — Фиона преподавала в том числе в Университете, была в хороших отношениях с сэром Мерлином. Иногда она заходила и к Томашевским — обсудить что-то с папой, который её всегда безмерно уважал, или прочитать политинформацию маме: упрекнуть за безоговорочную веру словам мужа.       — Иронично, не правда ли, — говорила она, чуть улыбаясь, — мы боремся с патриархальной практикой, когда жена во всём соглашается с мужем, но что если он проповедует ей феминизм, а сама она воспитана патриархалкой и хочет ей быть? С одной стороны, нельзя не поддерживать просвещение женщин, с другой — мужчина навязывает женщине свои взгляды.       Папа краснел и заверял, что ни в коем случае ничего не навязывает, мама со всем соглашалась и накладывала суп — папе, Фионе, детям. Папа считал, им полезно слушать такие разговоры.       Альбина заметила, что Фиона находится в явном меньшинстве. Что ж, не секрет, что отношения даже между старейшими ветеранками движения оставляют желать лучшего. Настолько, что Фиона не так давно даже ушла из Партии — к центристам. Это был скандал, после которого попытка примирения стала неожиданностью.       Второе крыло, радикальный феминизм, возглавляла Шарлотта де Транкавель. Это была женщина высокая, темноволосая, с глазами чёрными, словно тлеющие угли. Одета она была в чёрное и красное — намного ярче, чем почти все её сторонницы, наглухо запахнутые во что-то серое, длинное, мешковатое.       Шарлотта была самой высокопоставленной фигурой среди всех присутствующих: она входила в президиум Партии, много лет возглавляла комиссию по вопросам равноправия и ряд других.       Наконец, третье крыло, самое молодое, представляла Катрин Башелот. Она выглядела экзотичнее всех — татуировки, пирсинг, короткие цветные волосы и так далее. Альбина знала, что её движение расширяет вопрос угнетения женщин до меньшинств как таковых, включая расовые и трансгендерные — и о последних как раз велись ожесточённые споры.       На правах почётного гостя первой выступила Фиона.       — Прежде всего, я благодарю вас, сёстры, за этот шаг к диалогу. Меньше всего на свете мне хочется видеть, как движение за права женщин погрязает в распрях. Мы почти забыли о том, что нас объединяет; о том, что мы женщины, о том, что наш враг — патриархат, наша цель — свобода и равноправие. Но я не хочу закрывать глаза и на вполне реальные причины, из-за которых между нами растут разногласия. Я помню, как и с чего всё начиналось. Когда-то давно вопрос о равных правах вообще не стоял, это было очевидно для всех и каждого. Я не застала эти времена — я родилась в разгар Войны. И я могу вас заверить — армии живых мертвецов было плевать, мужчина ты, женщина, чёрная или белая — они убивали всё живое, и у них почти получилось. Я хочу ещё раз напомнить то, о чём так часто забывают: у возвращения патриархата были объективные причины. Живых почти не осталось. Война уничтожила три четвертых человечества — и многие ещё умерли после войны, от нехватки еды, тепла, магии, от разрушенной экологии, от остаточной эпидемии. Многие тогда писали, что Некромант на самом деле победил, ведь у остатков человечества шансов нет, и мы обречены на постепенное вымирание. И вот, триста лет спустя, мы здесь — в богатом, безопасном и совсем не вымирающем мире. Давайте не забывать и об этом, говоря о проблемах нашего времени.       Но каким образом, какой ценой человечеству удалось восстановиться? Отвечу: ценой порабощения женщин, ценой возвращения патриархата и даже, пусть ненадолго, многожёнства. Нам запретили учиться и работать, чтобы мы всецело посвятили себя задаче, которую только мы в силах выполнить — воссоздать человечество. О да, сначала нас неустанно благодарили за эту жертву, за этот подвиг. Но исподволь вернулись все прелести старого порядка — бесправие и полный контроль со стороны мужчин. И ещё раз повторю то, что никому здесь не понравится слышать — тогда это был единственно верный выход. Я сама была замужем и рожала детей — больше десяти, если кому интересно. Это стоило мне немалого здоровья, но свой вклад я внесла. И я не жаловалась, я понимала, что и зачем мы делаем. Да, мы фактически стали объектом, несущим утилитарную функцию, но и мужчины тогда трудились не меньше нашего, тратили здоровье и жизни на восстановление почти уничтоженного мира, работая по двенадцать, по четырнадцать часов в день во вредоносных условиях. Проблемы начались позже — когда положение выправилось, население и экономика устойчиво росли, знания понемногу восстанавливались, семьи богатели… Казалось бы, не пора ли отменить чрезвычайные меры? Но увы, к хорошему привыкаешь быстро. Кто же откажется от такой жизни, когда имеешь право распоряжаться женщиной как домашним животным: запирать дома, наказывать, выдавать замуж дочерей и иметь секс с женой в любой момент, не спрашивая разрешения. Не учитывать её мнения, не договариваться, а приказывать. Разумеется, возобладала идея, что это не временные меры, а возрождение старого доброго, давно утраченного порядка, возвращение не то к природе, не то к божественным установлениям — у кого как. Некоторые даже начали воспевать Войну, благодаря которой они получили эту власть; этот бич божий, покаравший развращённое свободой человечество за отступление от законного порядка.       И надо помнить, что далеко не все мужчины поддержали этот новый патриархат. Многие выступили против. Многие были убиты как «предатели». Сейчас их имена пытаются вычеркнуть со страниц борьбы за права. Этого я не приму никогда — я знала лично многих из этих людей, многих потеряла. Говорить, что они — такие же подонки, как те, кто избивал нас на митингах, кто истязал нас на площадях и в спальнях, сжигал заживо и под пытками заставлял отрекаться — это кощунство. Они, наши сподвижники, братья, мужья, отцы, своей кровью заслужили вечное уважение. Уравнивать их с ублюдками вроде Гершнера, Трамбле или Альбрехта только на основании общего пола — такой же сексизм. Это они, а не мы, судят по врождённым качествам, по природной принадлежности. Нам же важны действия, личный выбор каждого. Потому что мы хотим свободы — а она бывает или для всех, или ни для кого.       Мы победили худших наших врагов — после падения Трамбле мы наконец добились политических прав в полном объёме. Это правда, что борьба ещё не окончена, что консерваторы жаждут реванша, что остаётся много инерции, много практик старого времени, предрассудков и так далее. Но, сёстры — мы не ожесточились, когда нас убивали и насиловали. Почему же мы ожесточаемся сейчас, когда все битвы происходят в парламенте? Да, насилие всё ещё есть, но закон преследует его, а не поощряет. Неужели дело в том, что мы вкусили той самой власти, возможности преследовать наших противников, опираясь на силу закона и полиции? Я не верю. У нас были свои радикалки, были те, кто шёл путём террора, кто убивал мужчин без разбора — но эффект от их действий был обратный: нас лишь сильнее закрепощали. Мы победили не радикализмом, а солидарностью и упорством. Мы доказали, в конце концов, что патриархат попросту отжил своё и вредит не только нам, но и мужчинам. Требования к патриархальному мужчине вредят и ему самому, не только нам. Поэтому наша борьба всегда была и остаётся борьбой за свободу именно людей, человечества в целом. Мы, женщины, были авангардом этой борьбы, но наша цель — свобода, безопасность и благополучие, а не истребление и не порабощение половины людей — неважно, какой именно. Так давайте искореним остатки этой ядовитой практики, пережившей свой век — ради людей. Мы хотим конца рабства, а не своих собственных рабов. У меня всё.       Хлопали ей немногие — большинство слушательниц молчали, многие топали и свистели. Фиона, впрочем, ничуть не смутилась. После слегка затянувшейся паузы встала и заговорила Шарлотта.       — Спасибо тебе большое, Фиона, — голос у неё был низкий, хриплый, — что напомнила нам о своих выдающихся заслугах. Разумеется, кто же посмеет отрицать их. Кто посмеет не согласиться с заслуженной ветеранкой нашей общей борьбы? Дави авторитетом — несомненно, один из полезных приёмов, почерпнутых у врага, не так ли? Я знаю, сёстры мои, как велик соблазн вот этого вот сладкого, либерального, срединного пути. Как приятно думать, что есть шанс на единство и равноправие. Рабам милостиво даровали те же права, что и хозяевам. Господа великодушно сняли наши цепи, спрятали в шкаф кнуты и уздечки. Ты говоришь, мы победили мирно — но и Альбрехта, и Трамбле стёрли в порошок — жаль, не мы. Можно было ещё триста лет ходить на митинги и уговаривать вернуть нам отобранное — может и кинули бы ещё подачку. Но ты, Фиона, рисуешь заведомо ложную картину, чтобы подвязать свою половинчатую, соглашательскую позицию. Тебе кинули кость — одну, вторую — и ты уже довольна. И у тебя не вызывает ярости само по себе выражение «дали права»? Дают слабым, дают тем, кто внизу. Вот на чём стоит твоя ложная утопия — на иллюзии равенства, которого на деле никогда не было. Это удобная для господ морковка — за ней можно бежать по указанной тропке сколько угодно. На деле же мифы о золотом веке равенства — лживые басни. Всегда был патриархат, просто после Войны он накинулся открыто, почувствовал слабость. Никто не заключал никаких договоров — нас просто вернули туда, откуда мы ненадолго вырвались. И эта война будет длиться, покуда мы не победим, а мы не победим, пока у нас будут сохраняться иллюзии о мире, иллюзии, будто волки и овцы могут добиться равных прав, прийти к компромиссу, мирно сосуществовать. Нет. Любой компромисс — это передышка между войнами. Передышка в пользу того, кто лучше подготовится к новой войне. Да, нам приходится драться хитрее, быть умнее. Но мы и так от природы умнее, совершеннее мужла. Потому-то они нас и боятся, потому и стремятся нас поработить. Они знают, что не нужны нам. Они, конечно, любят тех, кто готов за милостыню выступать с их площадок, и ненавидят тех, кто понимает — нет ложного равенства, есть победители и побежденные, хозяева и рабы. Мы будем править или будем в рабстве — вот и весь выбор. И нет более опасной и лживой иллюзии, чем пресловутая частная жизнь, о свободе которой ты так трогательно печёшься, Фиона. Нет ничего частного, сёстры. Когда ты женщина, всё на свете — вопрос политики. Твоя внешность, твои привычки, твой дом, твоя одежда, то с кем ты спишь и то, что ты ешь. Всё это — политика. Нас разделяют и формируют через эту иллюзию частного, навязывают нам вкусы, язык, предпочтения. Это глупо и недальновидно — считать, что патриархат только в принуждении к деторождению, запретах учёбы, магии, участия в выборах. Нет, патриархат начинается с языка. В самом языке заложено правило: есть главные и есть подчинённые, есть хозяева и рабы, большие буквы и маленькие, есть хорошее, сильное, доброе, мужское — и есть плохое, слабое, злое, женское. Нам дают язык, дают внешность, рассказывают, что мы хотим секса с мужлом, хотим рожать им ублюдков, хотим выглядеть так, чтобы им было приятно смотреть. Вот что такое патриархат. Это вся без исключения культура, это вся жизнь. То, что нам улучшили условия в этой тюрьме, не означает, что нас из неё выпустили. Устроят новую войну — и отберут обратно. Поэтому все мы, сёстры, должны осознать простую истину — или мы зрим в корень проблемы, готовимся уничтожить её целиком, или нас устраивает пайка получше и добрый хозяин вместо злого. Враг у нас действительно один, Фиона, и я, в отличие от тебя, предлагаю его всё-таки победить, а не вступать с ним в сговор.       — А я вот сегодня аж дважды вступила в сговор с врагом и предала женский род, — сказала вдруг красивая брюнетка, сидевшая неподалёку от Фионы, — занималась проклятым гетеросексом. Ужасно, правда? А знаете почему? Потому что мне это нравится.       — Нет, потому что тебе внушили, что тебе это нравится! — крикнули ей в ответ со стороны Шарлотты, — тебе внушили, что ты любишь секс с мужлом, что ты хочешь быть худой, что хочешь соответствовать стандартам красоты для себя, что…       — Ой, а иди-ка в вагину, сестра, — оборвала её брюнетка, — нет, вы в самом деле не видите? Ничего не смущает? То есть сначала нам мужики объясняли, что мы «на самом деле» хотим сидеть по домам и обслуживать мужа. Теперь же дорогие сёстры нам, глупышкам, объяснят, что мы на самом деле не знаем, чего хотим, а вот они знают. И расскажут нам подробно, как можно одеваться, а как нельзя, какую можно носить причёску, а какую нет, с кем можно спать, а с кем нельзя, что мы должны хотеть, а что нам «навязали». Ведь когда они нам диктуют, что можно, а что нет — это не навязывание, ведь мы же «друзья». Очень умно, только идите-ка туда же, куда и мужики с их традиционными ценностями. Мне как-то до одного места, кто именно мне будет приказывать носить мусорные мешки вместо одежды, спать с тем, с кем я не хочу и внушать, будто я малое дитя и не в состоянии даже собственных желаний осознать. У нас уже есть феминизм, и это — свобода делать то, что я хочу, и чтобы никто мне не указывал, как жить. Что нам нужно, так это запирать в психушку всех, кто пытается указывать другим, как жить, и мне без разницы, какие у них лозунги.       Её слова утонули в гуле возмущения, шиканья, свиста. Шарлотта подняла руку, сжала губы, но ответила спокойно.       — Давайте не будем обострять. Мы и так много ссоримся, на радость патриархату. Да, мы во многом не согласны, но давайте всё же выслушаем друг друга и попытаемся найти общую почву. Катрин, извини за задержку. Мы тебя слушаем.       Катрин Башелот заговорила не сразу — её голос оказался монотонным, начисто лишённым пауз и выражения.       — Мы много спорим о том кто прав кто неправ. Но это бинарный подход, логический, а логика это порождение белой мужской цивилизации. Логика — это расистский, сексистский концепт. Потому что какое определение у логики? Это то, что принадлежит европейцам мужчинам белым гетеросексуальным. Нам не нужно спорить, это ведёт только к иерархии. Нужно вести инклюзивную горизонтальную политику. Везде должны быть представлены только представители меньшинств. Нужно отменить финансирование мужской белой культуры. Системное угнетение происходит по множеству оснований, в особенности ориентация, гендер, раса, финансовое положение, здоровье. Нужно запретить на законодательном уровне демонстрацию в положительном ключе гендерной нормативности, употребления языка ненависти. Нужно изолировать тех, кто пишет негативные комментарии в терранете в адрес репрессируемых дискриминируемых меньшинств. Нужно требовать включения представителей меньшинств в образование, правительство, корпорации. Иначе победить сексизм расизм гомофобию трансфобию не получится. Такова наша программа.       Девушка с короткой стрижкой, сидевшая в первом ряду, вдруг вскочила и закричала:       — Да сколько можно этих полумер! Почему вы не говорите главное, что всё зло — от мужла? Кто совершает все насильственные преступления? Кто домогается, убивает, насилует женщин? Только они, эти скоты! Сёстры, мы же все знаем, как создать мирное, процветающее общество, в котором не будет насилия! Аборты! Нужно абортировать все эмбрионы мужла, и проблема насилия будет решена! А на тех, кто всё-таки выживет, нужно повесить ошейник с камерой, чтобы следил круглые сутки, а лучше всех сразу изолировать, превентивно. Селекционировать этих животных, пока не отучатся от насилия, и только от таких брать сперму для искусственного оплодотворения. И не будет ни войн, ни преступности, ни насилия! Вот и всё! Если кто считает иначе — она предательница! Не смейте спать с этими животными! Не смейте предавать других женщин!       Повисла пауза — а потом раздались аплодисменты. Шарлотта, выждав минуту, подняла руку и снова заговорила:       — Я вас услышала, сёстры. Соглашусь, нам иногда не хватает обратной связи, мы увлекаемся азартом борьбы. Да, у нас жёсткая позиция касательно того, кого мы считаем женщиной и как вести борьбу, но не стоит забывать, ради чего это всё — для нашего общего блага. Поэтому я открыта к диалогу. Вы правы в главном — нам нужно оставлять позади авторитарные практики патриархата, нужно выстраивать общество иначе. Мы не такие, как они, мы умнее, мудрее, дальновиднее. Я хочу расширить состав комиссии по равноправию и включить в неё сестру Катрин и тех, кого она сама выберет. Я бы хотела, конечно, сотрудничать и с тобой, Фиона. Если у нас ещё есть общие цели и ценности.       Фиона кивнула.       — Не думайте, что я совсем не понимаю, о чём вы говорите. Это правда, что патриархат проник глубоко повсюду — в культуру, в язык, в быт, во множество таких вещей, которые кажутся естественными и не вызывают вопросов. Возможно, я недооцениваю, насколько это бывает незаметно для других — я ведь выросла в другом мире, меня не окружали с детства патриархальные культурные и языковые мотивы, я застала их уже в сознательном возрасте. Я ни в коем случае не отрицаю необходимости бороться с этими проявлениями, не спорю и с тем, что возможен реванш патриархальных сил, особенно в случае новых потрясений. Я призываю к другому — не ожесточаться и не разрушать то хорошее, что было создано в этот период, не крушить всё без разбору, не уподобляться нашим врагам в худшем — в жестокости, стремлении к господству, неразборчивости в средствах, в сведении всего к врождённым, природным факторам. Я знаю, мы не такие, мы лучше.       Потом слово взяла женщина в коричневом костюме — не слишком примечательная на общем фоне. Это была Вивьен Дусе, выдающаяся феминистическая философка.       — Должна сказать, Фиона, что на самом деле ты не понимаешь всей глубины проблемы, хоть и утверждаешь обратное. Дело не в том что патриархат пропитал культуру. Государство как таковое есть математическое множество всех множеств, зависящее от состояния бесконечности. Субъект такого государства не достигает точки бесконечного распределения в языке, пользующемся стандартным континуумом. Всякое знание, как мы помним, производится в конкретной исторической эпохе, а следовательно, социально предопределено. Аргументы логики в модальности Арканы для нас считаются свободными от сексизма, но так ли это? Нет логики вне исторической континуальности в рамках заданности от нуля до единицы. Сексистская жёсткость суждения отвергает текучесть, неопределённость, плавность недвоичного предела, ставит в женскую роль, демонизирует. Высчитывая скорость, мы привилегируем…       На этом моменте Альбина сдалась и перестала пытаться вникать в смысл сказанного, хотя Вивьен и Фиона ещё какое-то время продолжали дискутировать. Кажется, остальные их тоже не очень-то понимали.       Следующие выступающие уже не произносили каких-то программных речей — делились личными историями, проблемами, и Альбина снова удивилась: даже не тому, как причудливо были перемешаны жуткие, поистине омерзительные и кровавые преступления и рассказы о невероятных душевных муках, причинённых неправильным местоимением или предложением понести тяжесть. Её поражало, что аудитория одинаково серьёзно воспринимает и то, и другое, возмущённо гудит, словно им не бросается в глаза эта пропасть. Под конец даже мелькнула мысль, что быть может, этой пропасти и правда нет, и из придерживания двери каким-то образом неизбежно вытекают изнасилования, избиения, похищения и всё остальное. Потом, на секунду, возникло другое ощущение — что всё это какой-то безумный, абсурдистский спектакль, в котором она — единственный зритель, а все остальные — актёры, дружно сводящие её с ума нарочитой нелепостью и карикатурностью речей и костюмов. Она отмахнулась разом ото всех мыслей и принялась вглядываться в аудиторию, сама толком не понимая, что именно она ищет.       …Закрытая часть, на которую Альбина так надеялась, увы, разочаровала. Их, человек тридцать, собрали в причудливо расписанной комиксами комнате. Председательствовала там Шарлотта, но присутствовала и Катрин. Альбина ждала, что сейчас услышит что-то важное, но это снова были речи об объединении и общей борьбе. Продюсерка Наоми отчиталась о снятии какого-то режиссёра с очередного блокбастера, прокурорка Арнольендо — о нескольких новых резонансных делах по вербальной дискриминации. Альбина подумала, что разговоры о новой судебной практике, презумпции правоты жертвы, могут представлять интерес, но этот разговор развития не получил. Мадам Тордониос, которая тоже присутствовала, жаловалась на засилье устаревших и некомпетентных белых мужчин в профессии, о необходимости радикальной смены преподавательского состава — стало обидно и тревожно за папу. Наконец, уже в конце встречи, Шарлотта и Катрин договорились о нескольких совместных протестных акциях — против Ордена в частности и патриархата в целом.       Решив, что просто во всех подробностях передаст услышанное, не пытаясь делать собственных выводов, Альбина, выжатая досуха, наконец вышла на свежий воздух, кое-как добралась до дома Сюзон и принялась составлять отчёт. Закончив лишь к утру, она отправила отчёт и уснула прямо за столом.