Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Как ни странно, Элли так не нервничала даже перед заданием с драугром. Казалось бы: в этот раз нужно всего лишь войти в приличное общество, пообщаться, покрасоваться на светских собраниях да пособирать слухов. И всё-таки под ложечкой тянуло до тошноты, и больше всего хотелось обратно в глухомань, проверять себя в бою, а не за столом. Но что толку мечтать? С полноценной заменой личности начальство решило не заморачиваться, и Элли не без интереса приступила к перевоплощению. Перекрасилась в блондинку, сделала волосы чуть более волнистыми, а глаза зелёными, прилепила на левую скулу родинку. Старое, ещё школьных лет обтягивающее платье село идеально, подняв настроение. Довершила образ колье, серёжками с изумрудом и белыми туфельками на шпильках — посмотрела в зеркало и саму себя захотела. Проверка прошла успешно — из парней сразу узнал только Алекс. Значит, можно выступать на охоту.       Первый шаг прошёл более чем успешно: очевидно, консервативная партия страдала от недостатка молодых красивых девушек в своих рядах, и приём прошёл на ура. Документы Элли выдали от одной из провинциальных внештатных сотрудниц, давней активистки партии, так что формальные требования проблемой тоже не стали. В первый же день, едва придя на собрание, Элли поняла: больших усилий прилагать не придётся. Стоило всего-то неспешно пройтись от входа — к барной стойке, повернуться так и сяк, как бы невзначай повертеть попкой, поулыбаться стенам и окнам — и вот со всех сторон слетелись вежливые и приятные, молодые и не очень люди в изящных дорогих (и не очень) костюмах. Спустя минут пятнадцать или двадцать учтивого роения наиболее нетерпеливые отсеялись, уступив двоим самым настойчивым. Один был симпатичный, тонкий, похожий на ласку — представился Жасмином Лаферье. Второй — примерно ровесник Элли, высокий, крупный, но уже с намечающимся животиком и серьёзной бородкой, которая смотрелась немного странновато на слишком молодом лице. Лицо это, впрочем, было исполнено такой серьёзности, что неуклонно гасило все улыбки. Звали серьёзного молодого человека Клодом — едва только успел улыбчивый Жасмин отпустить пару не слишком оригинальных комплиментов и шепнуть, что он-де работает секретарём у самого месье Стивенса, как Клод решительно и бескомпромиссно перехватил русло разговора.       — Не правда ли, мадемуазель Жюли (говорил он Элли), эти левые совсем посходили с ума. Разрушают семью, навязывают эту терпимость, а если ты выступишь просто за нормальные, здоровые ценности нормальных людей, так тебя просто затопчут.       — О да, безусловно. Недавно как раз…       — Вот стоит сказать, что ты не поддерживаешь всех этих извращенцев, бесконечный ввоз этих черножопых дикарей, что ты стоишь за нормальные семейные ценности — где я, мужчина, глава семьи, я зарабатываю деньги, а моя жена сидит дома и занимается хозяйством, растит моих детей. Где моя страна, мой дом — для меня и моих детей, а не для этих обезьян и извращенцев, так тебя сразу запишут в фашисты. Полнейшее лицемерие.       — Конечно, хотя…       — Да, будь моя воля, я бы просто выкинул всех этих дикарей прочь, а всех этих трансгендеров, содомитов, всех этих раскрашенных чучел — на принудительное лечение. И никакого в этом нет фашизма. Просто защитная реакция общества, не более. Общество это организм, в конце концов. А леваки — это зараза, и если иммунитет ослаблен, то организм в целом находится под угрозой. Причина ведь в зависти. Вот я, в свои годы, работаю под началом самого месье Лебона, и имею собственный бизнес…       …Он говорил и говорил, намного дольше, чем можно было себе представить — о том, как он не тратит ни одной лишней минуты на бесполезные занятия, потому что время — прямой эквивалент денег, о своих достижениях и успехе, о том, какой он купил дом и флаер, как он собирается избираться в депутаты и о том как ему, будущему молодому депутату-консерватору, не хватает лишь приличной, красивой, традиционно воспитанной жены, которая родила бы ему не менее шести детей и посвятила бы себя их воспитанию.       Потом зачем-то развернул целую теорию о том, что женщины, оказывается, делятся на два класса: одни для семьи, а другие для телесных удовольствий. «Да, у мужчины есть потребности, — говорил он, — но семья была и будет главным приоритетом». В былые времена деление женщин на качественных и некачественных, грязных и чистых было чётко закреплено, и всем было хорошо. Сейчас же женщины (главный двигатель левой заразы) захотели иметь все права и никаких обязанностей, перестали рожать и, разумеется, угрожают погубить европейскую цивилизацию. Потом отругал идею разводов, индустрию кино, показывающую «сильных и независимых», высмеивающую роль традиционной, чистой и целомудренной жены и матери, и, наконец, объявил, что не может уважать тех, кто довольствуется «пользованным, протухшим мясом», и что его жена должна непременно быть воспитана в полной традиционной семье, прилично одеваться и быть девственницей.       Элли наконец улучила момент и сказала ему что-то приятное, попутно согласившись с каким-то из его многочисленных тезисов. Клод горделиво приосанился, его взгляд маслянисто блеснул. Элли ненавязчиво провела рукой по бедру, разглаживая несуществующую складку на платье.       Ожидаемо, Клод и непонятно почему ещё не ушедший, хоть и притихший Жасмин устроили состязание. Элли намекнула, что без ума от умных мужчин и ничего бы не пожалела, чтобы хоть одним глазком посмотреть на по-настоящему увлекательный разговор. Оба кавалера пригласили её на полузакрытое партийное мероприятие: большой круглый стол правых сил, от либералов до ультраправых. Темой была заявлена деградация современного мира, её причины и пути борьбы с нею. Получив заветный билет в первый ряд, да ещё и с афтепати, Элли из последних сил выдумала какую-то отговорку и покинула своих кавалеров.       В ушах всё ещё звенели рассуждения Клода, а Элли машинально думала о том, что совсем отвыкла от тесного платья и высоких каблуков. В таком не то что не побегать — ходишь как будто мумия, вся замотанная, и чётко осознаёшь, что в такой одежде надеяться и правда остаётся разве что на героического защитника, даже если ты сама рыцарь. Зато, кажется, благодаря растущей тревоге улыбка получается как надо — не слишком дерзкая и слегка испуганная — как раз то, что больше всего заводит. Отметив про себя, что мода и правда вещь очень продуманная, Элли, кое-как вернувшись на квартиру, наконец разделась и легла прямо на ковёр, наслаждаясь покалывающим ворсом и долгожданной свободой.

***

      Неудивительно, что перед встречей волнение было ещё сильнее — и всё-таки Элли настроилась на «победу», что бы это ни значило. На самом деле, очень не хотелось думать о том, чем может закончиться подобное мероприятие и на что придётся пойти, чтобы добыть информацию, если возникнет шанс. Втайне надеясь, что ничего интересного и подозрительного так и не будет, Элли, в полной боевой готовности, пришла ровно в назначенное время. Кавалеры, которым Элли чуть не забыла улыбнуться, не соврали — провели буквально за соседний с докладчиками столик, достаточно близко, чтобы эффектную, сочную блондинку в обтягивающем платье было хорошо видно во всех подробностях. Это было не очень-то приятно, но Элли уже почти непринуждённо отмахнулась от собственных эмоций и сосредоточилась на важных гостях, изучая одного за другим. Всего их было восемь человек, не считая ведущего, совсем ещё молодого парня. Тот был явно подавлен известностью гостей и потому в разговор вмешивался минимально, хоть иногда и пытался почтительно-натужно шутить.       Разговор начал известный философ и публицист консервативного толка, профессор Кёльна Йонас Крамер. Это был невысокий человек средних лет, с залысиной, немного близорукий, с мягкими жестами и негромким, задушевным голосом. Он говорил вдумчиво и не спеша:       — Мы с вами, конечно, привыкли к разговорам о прогрессе. Это настолько безоговорочно и не подлежит сомнению, что даже сама попытка поставить вопрос о деградации вызывает осуждение и обвинение во всех тяжких грехах, от старческого брюзжания и ретроградства до пособничества фашизму. Но давайте попробуем всё-таки вдуматься и привести какие-то рациональные аргументы. Конечно, разговор о таком масштабном явлении, как деградация общества, по-хорошему должен занимать не один час, но поскольку у нас с вами всё-таки диалог, я постараюсь изложить максимально тезисно самые основные направления и причины деградации. Итак, за примерами далеко ходить не нужно. Давайте просто взглянем на то, что сейчас популярно в терранете, который, как мы знаем, задумывался как средство всеобщего образования в том числе. Что сейчас популярнее всего? Люди, которые просто строят рожи — и это уже привлекает внимание миллионов. Люди, которые показывают, что у них в сумках, или как они делают бутерброд. Раньше, чтобы прославиться, нужен был талант, усилия, нужно было серьёзно работать, расти над собой. Сейчас же это дело случая, не более. Любая глупость, самые посредственные вещи могут стать писком моды. Дальше. Вы заметили, насколько проще и примитивнее становится общение? И это не просто мои или ваши ощущения, друзья мои. Было исследование, которое подтвердило это буквально — речи политиков стали намного беднее лексически, стало намного меньше сложных слов, а то, что раньше считалось обычной лексикой, теперь относится к категории «зауми». Кроме того, молодое поколение утрачивает навык мыслить более-менее сложными, связными предложениями. Раньше нам казалось, что формат в двести слов — это слишком коротко. Но теперь для них больше пяти слов подряд — уже страшная головная боль. Они общаются короткими фразами, иногда даже просто междометиями, картинками. Это возвращение к первобытной культуре, когда человек был способен реагировать только на очень простые, вещественные, телесные раздражители, а часто просто показывал пальцем. Это культура жеста, вытесняющая культуру слова, письменности.       Я мог бы продолжать так очень, очень долго, но думаю, ни для кого здесь все эти факты не новы. Вместо этого я хочу обозначить причины, как я их вижу. Сразу признаюсь кое в чём неприличном, по современным меркам. Я убеждён, что историю создают и двигают элиты. Именно элиты определяют, каким будет мир, какой будет культура. Искусство всегда принадлежало элитам и ими создавалось. Оно было доступно лишь избранным, было сложным, развивало, а не стремилось опуститься как можно ниже и угодить примитивной публике. Далее, как формировались элиты? Это была наследственная аристократия, которая понесла, конечно, критический урон во время Войны, но всё же отчасти восстановилась, но в наш демократический век стала стремительно угасать. А ведь это были элиты, формирующиеся по принципу соответствия строгим критериям ответственности, мудрости, наилучшего, самого качественного образования и воспитания. Это люди, знающие множество языков и умеющих свободно читать и понимать самые сложные философские тексты — и в то же время способные на сложнейшую магию, управление государством, защиту простых людей в военное время. Они подчинялись строгой религиозной этике, которая и задавала принципы, и отбор в элиту был строжайший. Сейчас же мы живём в эпоху восстания масс, и с каждым десятилетием — всё упрощается — и культура, и политика. Толпа не хочет развиваться, она хочет хлеба и зрелищ, чтобы эти зрелища были понятны каждому, без усилий. Это и есть эгалитаризм. Уравнивание людей в правах — ведь кажется, это безусловно морально верная идея, разве нет? И я не спорю, всё так, но к чему это ведёт? Именно к требованию — раз мы равны, значит не может быть образцов. Нельзя сказать, что один человек лучше другого, даже если один не знает азбуки, всю жизнь пьёт и не работает, а другой владеет в совершенстве десятью языками, способен управлять целой страной, прекрасно сражается и так далее. Но эгалитаризм говорит нам: если мы будем выстраивать иерархии, ценности, то это приведёт к закрепощению масс. Я же возражу — не к закрепощению, а к развитию, если эта иерархия будет выстроена правильно, на основании правильных ценностей, то она будет толкать к развитию всех. В противном же случае, при торжестве эгалитаризма, мы будем вынуждены приравнять, скажем, Лютецию к любой хижине из глины. Вот чем страшен перекос в сторону левой, эгалитарной мысли. Стремление к равенству и справедливости требует отрицания качества и развития, потому что никто не должен иметь над другими «нечестного преимущества». Простите, что так долго, но это достаточно важный тезис.       Крамер сел, а Элли наконец перевела дух. Конечно, в этом был смысл, по крайней мере насчёт примитивизации, но… Хоть профессор и говорил очень мягко и вежливо, в его словах всё же чувствовался какой-то скрытый снобизм. Тем временем, ему уже нашёлся оппонент — это была Жанет Шульц, тоже профессор, но уже не философии, а политической теории, из умеренных консерваторов, ухоженная дама средних лет, одетая просто и скромно, многодетная мать, с приятным лицом, но не очень приятным высоким голосом. Она говорила стремительно, едва поспевая за собственными мыслями, но речь её была выстроена очень чётко:       — …логичный и для нас интуитивный, но при этом невероятно опасный ход мысли. Мы наблюдаем процесс вовлечения всё более широкого круга людей в общественный и политический процесс. Зачастую это может выглядеть неприглядно, грубо, глупо, однако альтернатива всеобщей свободы слова — это не свобода слова для лучших и избранных, это свобода слова для обладающих властью и тех, кто их обслуживает. Под предлогом сколь угодно благонамеренной цензуры государство всегда попытается заткнуть рот своим критикам, а потом и вовсе их тихо удавить. Я хочу напомнить мысль, которая может показаться крамольной даже, увы, в современной консервативной среде — но потому её особенно важно напоминать. Консерватизм исторически никогда не выступал с государственнических, охранительских позиций. Напротив, основная идея консерватизма состоит в ограничении притязаний государства, централизованной бюрократии, на контроль всех возможных сторон жизни человека. Консерватизм — это не просто разговоры о важности семейных ценностей, это практическая политика, основной мотив которой — позволить людям жить так, как они привыкли и хотят жить. Некоторое вмешательство, конечно, неизбежно, но основную роль государства консерватизм видит в поддержании правил игры. Люди же сами прекрасно справятся с тем, чтобы устроить свою жизнь, если им не мешать, если не разрушать местные сообщества и объединения, а опираться на них. Политическая и экономическая свобода — это не выдумки левых коллег, это то, за что консерваторы всегда выступали и, надеюсь, до сих пор выступают. И если уж отвечать на заглавный вопрос нашей встречи, если и говорить о ряде негативных тенденций, которые мы наблюдаем, то это, безусловно, тенденция к радикализации обеих сторон политического спектра и к возрастающей тяге обеих сторон — включая, увы, правую, к тому, чтобы использовать на полную всю силу государственной машины против своих оппонентов. Но если мы предадим свободу и традицию — не какую-то мистическую, а конкретные традиции и права конкретных людей, если заменим их на государственное давление и произвол, то даже если на коротком отрезке мы и задавим тех, кто нам так не нравится, на следующем обороте этот маятник раздавит уже нас. Именно в этом урок, который нам преподал Трамбле: он предал консерватизм ради охранительства, и следующий век был почти целиком отдан левым, со всем вытекающими последствиями. Правая мысль стала ассоциироваться с диктатурой и практически фашизмом, и очень многие люди до сих пор стыдятся называть себя консерваторами. Благодарю за внимание.       Элли поймала себя на симпатии к этой женщине, и под конец её речи даже голос уже перестал раздражать. Больше того — Элли подписалась бы под каждым словом, и было приятно, что кто-то в самой партии всё ещё может сформулировать ровно так, как ты думаешь, но едва ли можешь вот так стройно сформулировать. Впрочем, у аудитории речь эта большого восторга явно не вызвала.       Следующим слово взял сенатор от Консервативной партии, Эжен Лебон, грузный и весьма немолодой мужчина с отвисшими щеками, отвисшей нижней губой и кустистыми седыми бровями, из-под которых недовольно выглядывали строгие, сердитые глазки. Сенатор встал и долго, мокро прокашлялся. Элли отчего-то сразу почувствовала себя сильно в чём-то провинившейся и тревожно заёрзала на стуле.       — А по-моему, дорогие мои друзья, вы тут слишком все расфилософствовались. Вы меня простите за прямоту, я человек простой, не из профессоров. Но по мне так хоть это всё и хорошо, но сложные слова нужны в основном чтобы уводить от сути дела! А суть дела в том, что все просто распустились от хорошей жизни, вот и всё. А нужен — порррядок! — и сенатор стукнул кулаком по столу, после чего снова прокашлялся и продолжил, постепенно набирая обороты:       — Вот у нас тема какая — почему деградация, так? Так вы просто выйдите на улицу из ваших кабинетов, посмотрите, что творится! Всё потому, что распустили детей, заигрались в демократию! Молодежь старших вообще не уважает, в грош не ставит. Работать они не хотят, учиться не хотят, им бы только играть да протестовать, вот и всё! Извращений всяких понапридумывали, лишь бы назло сделать. Это вот как вообще? Стоят, все разноцветные, флагами машут. Да вы что вообще в своей жизни построили, что создали, чтобы тут учить всех, как жить? Наслушались, начитались каких-то болтунов и теперь самые умные тут! Работа им значит эксплуатация, государство их значит подавляет, армия им значит не нужна, людей она видите ли убивает. А вот нападут враги — и тогда что? А? То-то! Мораль, мораль все отрицают! Вы посмотрите, какие все девки размалёванные ходят, полуголые! Ни стыда, ни совести — а потом жалуются на домогательства. Так и не домогались бы, если бы голыми ляжками не светили! Женщина — жена и мать, так природой устроено, от Бога заведено. Игры эти в феминизм, глупость новомодная, из-за неё у нас рождаемость уже сто лет как падает, и так и вымрем! И заменят нас другие, чёрные… А парни во что превратились? Одеваются, как бабы, какие-то все хлипкие, тонкие, слабые… Такой разве защитник, хозяин в доме? Да их бы в казарму, обрить налысо и гонять по плацу! Вы спрашиваете, в чём причина? А в том, что торгашество это, выгода эта ваша вся вот, либеральная, чтобы значит и женщинам работать, и педерастию, и всё на свете разрешить, узаконить! В том, чтобы разрушить семью, основание общества, государства, на которой всё держится. Ненавидят они семью, ненавидят нормальных людей, потому что сами ненормальные, извращенцы, не могут вписаться — и другим не дают.       А я вам скажу, что делать. Порядок навести, вот что! Прежде всего, значит, постановить на уровне государства: семья есть основа общества, мужчина и женщина. Мужчина — добытчик и глава семьи, женщина — хранительница очага, мать семейства. Потом — разрешить родителям воспитывать детей, как деды воспитывали, а не как сейчас. Они тебе хамят, творят что вздумается — а ты их и пальцем не тронь, засудят. Нет уж! Ремнём, по избалованным задницам, чтоб визг стоял! Вот так и вылечим всех этих революционеров и ниспровергателей! И в школах розги вернуть, непременно. Учителей ни во что не ставят, на ушах стоят, учиться не хотят… Хватит! Вот сейчас сколько помоев выливают на Трамбле — а я так скажу, великий был человек, великий и оболганный! Это левые когда победили, на него возвели кучу лжи, в собственных преступлениях обвинили. А он всего лишь здравые вещи говорил. Порядок, семья, государство, уважение к старшим, к прошлому, к традициям! И нечего, нечего сопли распускать, преступников жалеть, психологов каждому выродку… Тьфу! По мне просто: убил — на виселицу! Украл — руку отрубить! Вражескую пропаганду несёшь, грязью свою страну, государство поливаешь — высечь на площади! Свобода слова — отлично, но если ты человек заслуженный, знающий, а не какой-нибудь обнаглевший щенок. Младшие должны старших слушаться, тех кто опытнее, умнее! Только так государство выстоит, когда в нём порядок есть, а не с ног на голову. И да — цензуру, и нечего тут! Чтобы всю эту пошлость, обнажёнку, разврат весь этот — запретить! Чтобы был у всех положительный только пример, а не гадость всякая перед глазами. А то так и дойдём до полного разложения, всем всё можно станет, и тут-то нас те же османы и захватят. У них-то всё нормально устроено. У них власть отца, старейшин, государя, священства, как надо. У них мораль соблюдают и защищают, а у нас нет, поэтому мы слабеем. А слабаков, знаете, бьют! Вот вам и всё, и очень просто! И не надо слушать все эти либеральные советы. Государство должно быть сильным, и внутренних врагов давить, и внешних! Тогда всё хорошо будет! Вот так!       Сенатор ещё раз прокашлялся, окинул публику суровым взглядом и сел. Элли провела рукой по волосам, стараясь улыбаться игриво и непринуждённо. Кажется, суровый сенатор её заметил — задержал взгляд на груди, потом на бёдрах, потом понял, что Элли на него смотрит и тут же уставился на следующего гостя. Это была высокая немолодая женщина с облаком рыжих кудрей, известная журналистка и писательница Клодет Лашанс.       — Есть очень верная примета, — сказала она с нескрываемой иронией, — если заговорили о борьбе за нравственность, можно не сомневаться: вопрос совершенно точно не в нравственности, а в деньгах. Государства вообще очень любят бороться за чужой моральный облик, но для себя почему-то всегда делают исключение. Сначала проговорим, что именно делает государства неэффективными. Ответ прост. С одной стороны есть государственная бюрократия, которая занята в основном дележом бюджетов, имитацией бурной деятельности и ударным производством отчётов. С другой — всеобщая демократия. Пролетарии и прочие бездельники, когда им дают голоса, немедленно голосуют за «всё отнять и поделить» и выбирают очередного левого диктатора, на радость бюрократии. Эффективное же государство опирается на деятельное, активное меньшинство, на тех немногих, кто создаёт инновации и рабочие места, кто двигает прогресс — на бизнес. Безусловно, бизнес не может существовать без защиты государства. Но верно и обратное. Если мы хотим остановить деградацию, нужно забыть о химере «общества», об этой левой выдумке. Нет никакого общества, есть конкретные индивиды и их интересы. Если государство заинтересовано в развитии, оно будет поддерживать лучших из этих индивидов. У нас любят пугаться восточного осколка Империи, но он, как и наш, западный, страдает от засилья бюрократии, хоть и не поражён вирусом демократии. Но если уж кого и опасаться, так это Карфагена. Пока мы стагнируем, Карфаген развивается и богатеет. А рецепт прост — имущественный ценз на выборах, свобода предпринимательства, отсутствие регуляций и низкие налоги. Это государство технократическое, государство-корпорация, которое управляется, как бизнес, по критерию экономической эффективности, а не благих гуманитарных лозунгов. Остаётся надеяться, что этот пример отрезвит и нас, и что с успехом Карфагена умрёт и химера всеобщей демократии.       Элли честно старалась не думать, но раздражение понемногу нарастало. Тем временем, уже заговорил следующий докладчик — это был господин средних лет, недурной, но слегка потерявший форму, с чувственным, сибаритским ртом и красивыми, ухоженными усами. Звали его Кэлвин Стивенс. Это был коллега сурового месье Лебона, некогда — заместитель министра иностранных дел.       — Я постараюсь высказаться как можно короче. Видите ли, дамы и господа… Вы все очень много внимания уделяете вопросам морали, культуры, экономики. Но политика — такая уж стихия, что в ней эти вещи сугубо инструментальны. Реальная, настоящая политика, даже если она прикрывается для приличия моральными соображениями, на деле всегда об интересах. Реальных, материальных интересах, нравится это кому-то или же нет. Да, это может прозвучать несколько цинично, но ведь все мы здесь взрослые люди, не так ли? Разговоры о народном благе — это замечательно, но что есть народ, в сущности? Это размытое понятие. Реально государство — оно есть настоящий игрок на глобальной доске. Что хорошо для государства — то хорошо в принципе, и наоборот. С моей точки зрения, худшее, что может быть — это революция, анархия, беспорядок. Любое, сколь угодно несправедливое государство лучше анархии. Вот от чего нужно отталкиваться в первую очередь. А какой именно вести курс здесь и сейчас — это не вопрос догмы, как некоторые, увы, верят, и не вопрос морали. Это сугубо технический вопрос, поэтому на него должны отвечать исключительно эксперты. Сегодня государству выгодно повысить налоги — значит, повысим, завтра выгодно понизить — значит, понизим. То же самое касается и прочих рычагов, включая те самые социальные выплаты, которых тут многие столь сильно боятся. Гибнут те государства, которые не проявляют достаточно гибкости, которые подменяют вопрос интересов — моралью и начинают следовать догмам, неважно, правым или левым, вместо того чтобы делать единственно то, что целесообразно здесь и сейчас для укрепления государства. Вот, собственно, и всё, друзья мои.       — Категорически не согласен! — воскликнул тощий молодой человек с длинными светлыми волосами. Звали его Мануэль Аламеда.       — В корне не согласен с таким этатистским подходом. Государства, в идеале, вообще не должно существовать. Человек принадлежит сам себе, и наш общественный идеал — полная свобода объединений. Люди будут жить в общинах со свободным входом и выходом, функционирующих на основе контрактного права и принципа неагрессии. Мы, правые анархисты, стоим на том, что государство — главный враг свободы. Новое общество, республиканское, будет выстроено на принципе общественного договора, который каждый его участник подписывает добровольно. Абсолютная свобода предпринимательства, частные суды, армия, полиция. Главный принцип, принцип самопринадлежности, означает, что…       Зачесалась лопатка, и Элли потёрлась о спинку стула, стараясь сделать это незаметно. Внимание соскальзывало сильнее, чем скользишь по обледеневшей лестнице, а анархист всё продолжал и продолжал свою речь, распаляясь и повышая голос всё сильнее каждые несколько секунд. Элли не без труда подавила зевок, жалея, что не может хоть немного пробежаться или просто размять затекшую спину. Наконец, анархист закончил. Следующим говорил некий Люка Перро — «независимый мыслитель и публицист», темноволосый, худой, нервный. Глаза его бегали, рот кривился в ухмылке, плечи чуть подёргивались.       — Надо сказать, — сказал он и закашлялся, — что здесь шла речь, по-моему, уже обо всём, кроме того, что важно. Вы хотите знать, почему общество деградирует? Я отвечу. Кто такой настоящий правый? Тот, кто за иерархию. Тот, кто признаёт, что люди не равны от природы. Что есть высшие и есть низшие. Между простолюдином и гениальным магом разница больше, чем между обезьяной и этим же простолюдином. Деградация — она от отрицания иерархии, от ублюдочной, вырожденческой идеи всеобщего равенства. И, как следствие, от смешения крови. Мы поганим кровь высших людей, высшей расы кровью всякого отребья, черножопых обезьян. Зараза просвещения отравила мозги черни, и она возомнила себя равной с аристократией, с теми, кто рождён, чтобы править, кто превосходит их качественно. Аристократия — это не про служение каким-то там идеалам или тем более народу. Аристократия — это про господство, про единственное имеющее значение право — право силы. Аристократ — тот, кто уничтожил и поработил всех, и правит в силу права сильного. Только так и должно быть. Чума просвещения толкает лживую мысль, будто говорящих макак можно чему-то научить — ложь! Научить никого нельзя, можно только родиться с генами высшего или низшего порядка. Сословное, кастовое общество, где нет лжи о равенстве, где царит природный порядок, где правит совет сильнейших, где вычищена вся инородная зараза, где запрещено портить кровь межрасовыми и межкастовыми браками — вот здоровое общество. Если вам это не нравится, если вам это кажется слишком радикальным — вы не правый, вы левак. Не вводите людей в заблуждение. Всё очень просто. Об этом предупреждал ещё Альбрехт, но его не послушали. Вот и итог — люди превратились в эгалитарных скотов, перестали рожать, и очень скоро белых людей не останется, поскольку их перерожают черномазые. Пусть победит сильнейший — горе побеждённым!       Этот тип, конечно, взбодрил. Ему не хлопали, а Элли устало подумала, что неплохо было бы дать ему ощутить на собственной шкуре это самое горе побеждённым, но всерьёз злиться сил не было. После достаточно неловкой паузы ведущий принялся лихорадочно распинаться о том, что ни в коем случае не поддерживает подобные высказывания и передал слово последнему, о счастье, выступающему. Это был совсем ещё нестарый человек, которого старила окладистая седая борода и полное отсутствие улыбки — казалось, он не улыбался вообще ни разу в жизни. Это был русский философ, Георгий Воскресенский. Говорил он очень чисто и складно, хотя акцент звучал грубовато.       — Прежде всего, хочу выразить благодарность за приглашение и за выступления коллегам. Все так или иначе отметили важные тенденции, но, на мой взгляд, все представленные точки зрения остаются лишь частностями. Я же попытаюсь как можно более кратко суммировать и назвать корневую причину той несомненной деградации, в которой пребывает наш мир. Чтобы увидеть эти причины, нам нужно отдалиться, увидеть истинный, космический масштаб происходящего. Первично не политическое устройство и уж тем более не материальное. Первична магия, два великих начала — Свет и Тьма. Мы находимся в нисходящей фазе истории, движемся от Света — во Тьму. Световое начало — вертикальное, патриархальное, лишённое материи, некогда напрямую руководило людьми. Общество было кастовым, но правила им не аристократия — это лишь вторая, воинская каста, но жрецы, следующие Изначальной Световой Традиции, единой для всех народов. По мере того, как мы удаляемся от этого источника вечной Традиции, мы всё глубже погружаемся во мрак, в материю, в самые отвратительные перверсии, гедонизм, культ потребления, равенства и так далее. Про это можно говорить долго, но ограничусь лишь тем, что назову главного врага — либерализм, последнее порождение модернизма, омерзительная ересь, отрицающая все вертикальные, коллективные, чистые смыслы, утверждающая материю и атомарность, права человека — абсолютная мерзость и зло. Общество же истинной Традиции, которое вернётся тогда, когда мы полностью пройдём круг и коснёмся дна — оно будет выглядеть иначе. Поскольку Свет абсолютно един, это будет монархия, абсолютная монархия, ведь что вверху, то и внизу. Власть эта, непогрешимая и абсолютная, будет лишена человеческой слабости, ограниченности и несовершенства. Разум слаб, подвержен ошибкам и противоречиям, но Свет иррационален, он превосходит разум и никогда не ошибается. Чувства не затуманивают его взор, и потому его власть неограниченна и непогрешима. Верховному философу, Императору, открыта наивысшая Истина, вторая каста проводит в реальность его волю, огнём и мечом изгоняет демонические сущности, состоящие из низменной материи, и направляет третью касту, которая опасно близко соприкасается с материей, имеет с ней дело в так называемой повседневности. Такое государство есть начало и конец, оно объемлет собой всё, включает в себя весь упорядоченный космос, всё что в нём — хорошо и благо, постольку поскольку соблюдает этот вертикальный принцип, всё что вне его — суть скверна, подлежащая уничтожению. Вот, если коротко, и вопрос, и ответ на него.       Дослушав эту речь, Элли поняла, что больше не сможет воспринять ни слова. Дискуссия между тем всё набирала обороты, оппоненты спорили, отвечали на вопросы из зала. Элли сначала хотела придумать свой, но в голове был слышан лишь монотонный звон — зато удалось поймать взгляд месье Стивенса. Кажется, ему и вопросы не были нужны. Когда закончилась официальная часть и началась афтепати, он, стремительно и галантно обойдя конкурентов, первым приблизился и протянул руку, приглашая на танец. Познакомились — Элли не забывала стрелять глазками и смущённо улыбаться, чувствуя себя всё глупее, но дела, кажется, шли хорошо.       — Как вам понравилось наше мероприятие? Я безмерно польщён, что наши скучные мужские разговоры привлекают интерес прекраснейших представительниц лучшего пола!       — Было очень интересно! Я вообще ценю в мужчинах ум. Он ведь намного важнее, чем тело…       Стивенс расплылся в улыбке и опустил руку чуть пониже, к самой пояснице. Элли аккуратно убрала его руку.       — Вы, конечно, очень здраво, трезво рассуждали…       Подбородок Стивенса приподнялся ещё выше, улыбка стала совсем масляной.       — Ну, что поделать — практика, знаете ли… Я в политике давно. Можно сказать, старожил!       — Меня пугают левые. У них такая… агрессивная риторика, — начала Элли осторожно, надеясь, что Стивенс сам выйдет на нужную тему.       — И не говорите. То, как они смакуют смерть Жоржа… Сенатора Шапелье, я имею в виду…       — Меня эта история очень возмутила, — сказала Элли, понизив голос, — а правда, что он был личным врагом канцлера?       — Ну… Врагом не врагом, но… Жорж был горячей головой и действительно вёл расследование…       — Неужели его убили леваки?! — сначала Элли подумала, что переигрывает, но, кажется, всё шло как и должно было: взгляд Стивенса постепенно туманился, соскальзывая в её декольте, рука сползла к самому копчику. Элли, давя тошноту и желание влепить пощёчину, смущённо захихикала и снова поправила руку.       — Ну, я не могу делать таких утверждений… Просто слухи, знаете ли…       — Расскажите, я очень любопытная!       — С удовольствием, но… Не находите, что лучше было бы… Переместиться в более… Приятную обстановку? — глазки Стивенса забегали, и Элли потянула паузу, заставляя нервничать.       — Ну, может быть… — сказала она наконец и выскользнула из объятий, едва только закончился танец.       — Пять минут! Пять минут, флаер уже в пути!       Элли задержала дыхание, сосчитала до десяти. «Я что, правда готова на это пойти? Эту… масляную рожу? Задание, да, но это…».       Тем временем, Стивенс уже извинялся перед остальными гостями, ссылаясь на очень срочный и важный звонок. Судя по тому, как на него смотрели, все всё прекрасно поняли. Сенатор Лебон мрачно посмотрел на Элли, играя желваками. Элли сделала вид, что увидела что-то интересное в окне и повернулась к нему спиной. Пусть покусает локти, старый лицемер. Стивенс подлетел буквально через минуту, тут же прихватив за локоть. Элли, отбросив в очередной раз сомнения, пошла за ним.       Конечно, до гостиницы Стивенс не дотерпел. Уже во флаере одну руку положил на талию, другой принялся жадно, лихорадочно наглаживать бедро. Тошнота подступала всё ближе к горлу. Элли аккуратно отпихивалась.       — Какой ты нетерпеливый, уж и десять минут подождать не можешь…       — Не могу… Фея. Лань. Прелестница… Ты просто чудо, крошка…       Он пытался поцеловать её, но Элли выныривала — мокрые губы противно тыкались в шею.       Руки Стивенса то и дело стискивали грудь — Элли продолжила отпихивать их и хихикать, собирая волю в кулак.       Наконец, они добрались до номера. Стивенс тут же погладил и сжал ей попу — против воли Элли почувствовала возбуждение, и от этого только сильнее разозлилась, почти поддавшись желанию всё же влупить по гладкой, мясистой щеке — так, чтобы ладонь отпечаталась на целый день. Вместо этого она продолжала хихикать и мягко, аккуратно уворачиваться, распаляя его всё сильнее.       В номере всё уже было готово — и постель, и шампанское. Она выпила бокал залпом — стало немного легче.       — О, как же ты хороша, — бормотал он, ничего не видя перед собой, ослеплённый инстинктом, — ну же, помоги мне.       Он уже сбросил пиджак и галстук, расстёгивал рубашку. Элли присела на корточки и расстегнула ему ремень, медленно стянула штаны до лодыжек. Наклонилась поближе, подняла взгляд, улыбнулась, отстранилась. Шагнула назад, села на кровать. Стивенс навалился всей тушей, вжимая в кровать, и принялся лихорадочно, жадно елозить руками, мять, сжимать бёдра, грудь, впился поцелуем в губы.       — Кошечка… Сладкая… Лань…       На поцелуй пришлось ответить, застонать. Элли настраивалась на заклинание, но то и дело сбивалась. Стивенс зарылся лицом в её грудь, лизал соски, а его толстые, горячие пальцы сжимали и гладили ягодицы, подлезали под трусики, пытаясь их подцепить и стянуть. Наконец, ей удалось сделать то, что нужно — коснулась пальцами висков, сжала их, направила заклинание — взгляд Стивенса окончательно расфокусировался, поплыл. Элли прошептала ему на ухо:       — Ты знаешь, кто убил Шапелье?       — Нет… Только… Слухи… — бормотал он, всё ещё машинально трогая её тело. Элли уже почти абстрагировалась от этих ощущений, сосредоточившись на главном.       — Какие?       — Что якобы… Левые заодно с Орденом… Ерунда… по-моему. Думаю, это канцлер.       «О нет, нет, нет, нет! Неужели всё это — зря? Думай, думай…».       — Разоблачения — в них правда? В самом деле есть мафия?       — Есть… Ну… Связи… Общий бизнес.       — Твоя партия в нём участвует?       — Да.       — Ты участвуешь?       — Да…       — Назови всех, с кем ты связан в коррупционных схемах.       Стивенс начал перечислять. Он говорил медленно, и Элли тут же заносила всё в нейроблокнот.       — А теперь — спать. Ты уснёшь и забудешь этот разговор, запомнишь только, как выебал меня во всех позах, и тебе было очень хорошо.       Снова коснувшись его висков, Элли послала магический импульс, и Стивенс упал на неё всем весом. Кое-как выползла из-под грузного тела, поднялась на ноги, натянула обратно трусики и лифчик. Отвращение и тошнота усиливались с каждой минутой. Казалось, по всему телу остались липкие следы, будто кто-то захватал руками, вымазанными в масле. Хуже всего было во рту — настолько мерзко, что её едва не стошнило закусками. По всему телу осталось ощущение грязи.       «Нет уж. Нет и нет. Я рыцарь, а не шлюха, и плевать мне, приказ или что. Никогда больше не буду в таком участвовать». Она зашла в туалет, высунула язык и намылила его мылом, невольно вспоминая подростковые годы. Как ни противно на вкус было мыло, оно всё ещё было куда приятнее того чувства, что в тебе до сих пор шевелится чужой, склизкий, жадный язык. Она тёрла язык долго, пока не поперхнулась, пуская обильную пену, пока не почувствовала, что отвратительное ощущение ушло или хотя бы затихло. Вернулась в гостиную и выпила залпом ещё один бокал шампанского — стало ещё чуточку легче. «Что ж, надеюсь эти имена хоть что-то дадут. И пусть подавятся своими ценными сведениями». Стараясь не думать о Дэйве, Элли привела себя в порядок и наконец покинула номер, из последних сил улыбаясь этому прекрасному вечеру.