Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Противно притворяться, врать и носить маску. Вдвойне противнее делать это с теми, кого считаешь своими единомышленниками. И всё же — вот он здесь. Проникает в партию по заданию Ордена. По результатам недолгих, но интенсивных размышлений Дэйв нашёл ответ: так он не подрывает дело партии, но, напротив, помогает ей очиститься от людей, что её компрометируют своими преступлениями. Ну, если такие найдутся. А если нет — то тем лучше. Вроде — всё правильно.       Прибегать к полной замене личности не стали. Дело было не только в экономии ограниченных запасов магии, но и в том, что нужно было (по мнению Шона) учиться думать головой, играть, вживаться в новый образ, а не полагаться только на магию, к тому же для некоторых — весьма чуждую.       Вот так Дэвид Райан стал Моисеем Розенфельдом. Немного грима: свести веснушки, покрасить волосы в чёрный, научиться картавить, чуть увеличить нос, изменить цвет глаз, надеть очки, добавить хитрую обувь с высокой платформой — и интеллигентный еврейский мальчик готов. Каролин даже сказала, что он будто бы сошёл с антисемитской карикатуры — наверное, в данном случае это был комплимент.       Само внедрение прошло даже как-то скучно. Из-за геноцидной политики Султана евреев-беженцев было немало, и появлению в партии Дэйва никто не удивился. Завязать знакомства труда тоже не составило. Больше всего понравилось само здание Партии: оно напоминало о Нью-Йорке. Скруглённые, вытянутые формы, белый и ртутный цвета, много стекла. Конечно, по высоте это было обычное здание — не ровня небоскрёбам-великанам. Те поднимаются ввысь на километры, и недаром Манхэттен называют Облачным городом — это не дома, а вертикальные улицы, и чем ближе они к облакам, тем престижнее жильё. Конечно, в этом есть и неравенство — земли касаются бедные, нищие, голодные, в облаках живут богачи, топ-менеджеры, мастера магии, звёзды. И всё-таки есть в этом что-то величественное — человек рождается, чтобы жить в небесах… Остаётся надеяться, что однажды каждый сможет жить там, среди облаков.       Люди тоже оказались приятные. Правда, в самом начале Дэйв испугался — его представили Эвелин, с которой они не раз пересекались на занятиях по социологии, культурологии и гендерных исследованиях. Уже было сочинил на ходу историю про троюродного брата, но… Эвелин его не узнала. Именно тогда Дэйв начал по-настоящему понимать, насколько невнимательны люди к окружающим.       Из новых знакомых больше всех удалось сойтись с Пьером и Мари. Оба — студенты и активисты, в партии уже не первый год, и после окончания учёбы планируют полностью посвятить себя политической деятельности. Оба выглядят современно и прогрессивно — будто бы из Нью-Йорка, а не из Парижа. Будни рядовых членов партии довольно-таки однообразны и не слишком загружены — сходить на митинг или пикет, помочь кому-то из помощников депутатов (Мари и Пьер сами собирались стать помощниками), поучаствовать в собрании секции. Довольно скоро и Мари, и Пьер стали проявлять явные признаки симпатии и намекать на более близкое знакомство. Пришлось отказать, сославшись на наличие невесты и традиционный еврейский брак. Это восприняли с полным пониманием — евреям, как угнетаемому меньшинству, традиционный образ жизни не возбранялся. На самом деле причина, конечно, была в том, что Дэйв и Элли сразу договорились о формате отношений — без эпизодов на стороне. Это было в новинку, но на удивление, Дэйв и сам чувствовал, что очень не хотел бы, чтобы у Элли появился другой парень или девушка — даже на одну ночь. А сейчас, как назло, они виделись редко. В своём новом образе она смотрелась дико сексуально, Дэйв хотел её безумно, как никогда, мечтал о встрече день и ночь — и не мог прогнать из головы мысли о том, что она сейчас наверняка находится в обществе всяких важных лиц из числа консерваторов, а те пожирают её взглядами. Ревность тоже была новым чувством, на удивление жгучим, как будто проглотил максимально острый чили. Это было неправильно, но… В любом случае, Элли дала слово, что спать она с ними не будет, и от этого уже было легче.       Удивляло и другое: судя по её рассказам, в консервативной партии общение было совсем свободное и никак не регламентировалось. У левых же не поощрялись контакты даже между секциями, не говоря уже о других партиях. Это и ещё атмосфера на собраниях — будто на проповеди, где нужно было просто слушать старших и говорить хором — вызывало странные чувства. Разве левое движение не за свободу? Впрочем, наверное, Мари и Пьер правы — чтобы достичь свободы, нужно победить её врагов, а для этого нужна партийная дисциплина. Так шли дни, Дэйв продолжал вливаться в коллектив, и наконец случилось что-то интересное — программные доклады видных деятелей Партии.

***

      К моменту начала докладов выяснилось, что мнения виднейших теоретиков и руководителей левого движения раскололись. Первым выступал Бенджамин Кейн, один из старейших теоретиков нового социализма. Это был почти полностью лысый старик с толстыми губами и тиком: говоря, он ритмично тряс головой вперёд-назад, как голубь, что давало дополнительный усыпляющий эффект. Сначала Дэйв честно пытался слушать.       — В последние годы и месяцы, дорогие товарищи, я всё чаще слышу голоса, твердящие, с одной стороны, о необходимости сместить внимание на то, что называется надстройкой, на сферу культурную и духовную как передовой фронт борьбы, в противовес материальной, базисной основы. Меня даже обвиняют в вульгарном экономизме. С другой же стороны, от наших противников я слышу множество попыток возродить давно уже опровергнутый идеализм в отношении магии — естественно, с целью утверждения реакционных взглядов, закрепощения и усиления неравенства. На мой взгляд, печально, что мы, левые, играем на том поле, в которое нас активно вовлекают наши идеологические противники.       Прежде всего я бы хотел сказать — дело не в экономике и не в экономизме. Речь идёт о материализме как необходимой методологии. Появление магии тысячу лет назад лишь подтвердило правоту уже тогда существовавшего диалектического материализма, в противовес материализму вульгарному, исходящему из идеи неизменности материи. Теперь мы точно знаем, что магия, то есть первоматерия, есть динамичное и изменчивое начало, а сознание есть лишь его проекция и отражение. Именно из состояния магии и формируется весь общественный уклад. Первая магическая формация, несомненно, имела реакционный характер, в то же время абсолютно новаторский по меркам общества, которому она пришла на смену. Недаром Век Героев начался именно с революции. К власти тогда пришли те, кто обладал наибольшим магическим талантом — те, кого тогда называли Героями. Ведущим противоречием существовавших в том обществе отношений было…       …монотонное гудение лектора умчалось куда-то вперёд. Следить за ним было не проще, чем танцевать на полу, смазанным маслом. Дэйв почувствовал, что клюёт носом, и огляделся. Все слушали или делали вид, что слушают. Пьер невзначай прислонил руку к бедру Дэйва, пришлось её отодвинуть. Мари шепнула:       — По-моему он устарел, да? К тому же белый мужчина.       — А мне кажется, старик до сих пор мощно соображает, — возразил Пьер.       Дэйв снова попытался вслушаться, но то и дело сбивался. Если коротко, то суть вроде бы получилась такая: мы забыли, что основа всех противоречий — это не конкретные культурные дикости, о которых все привыкли спорить и даже не экономическое неравенство, а природное неравенство магических сил. Конечно, большинство людей рождаются в рамках средней нормы, но одно меньшинство имеет куда меньше сил, вплоть до почти неспособных к магии, а другое — напротив, способно создавать заклинания сокрушительной мощи. Это и создаёт неустранимое противоречие. У тех, кто сильнее, есть естественное преимущество, позволяющее ещё больше концентрировать в своих руках магию через политическую власть. Большая часть обществ до сих пор так и живёт, развитые же страны перешли к другой формации, связанной с массовым использованием кристаллов, до некоторой степени уравнивающих естественное неравенство. Империю возглавляют не сильнейшие магически, а наиболее богатые, владеющие средствами производства — то есть кристаллами, а сильные стоят на страже их интересов. Задача левых — завершить революционное преобразование, сделав кристаллы общественной собственностью, и, что не менее важно, создав технологии, позволяющие свести к минимуму естественное расслоение магических сил, сделать так, чтобы не было ни великих магов, ни магических инвалидов — лишь тогда исчезнет эксплуатация. Насколько известно, ведущие институты Северного Союза ведут активную работу по созданию уравнивающих заклинаний и зелий.       Про себя Дэйв успел подумать разное: во-первых, стало неловко от мысли, что он, по сути, и есть силовая обслуга богатеев, а вовсе не борец с тиранией. Ведь он выполняет чужие приказы, и… Нет. Рано или поздно он сразится с тираном и низвергнет его. Во-вторых, почувствовал радость при мысли об обществе, достигшем магического равенства, но в то же время стало грустно: представить, что сил стало куда меньше, что ты буквально сдулся, как проколотый шарик… Впрочем, он всё равно останется лидером и героем. Пусть он меньше сможет сам, зато поведёт за собой других. Да и потом, данные данными, но остаются же и личные усилия, и тренировки. Всё равно можно будет стать героем, даже и в обществе, где все равны по способностям.       Тем временем Кейн наконец умолк — хлопали ему не очень активно. Потом пошли вопросы из зала, из которых Дэйву запомнился один. Молодой человек, высокий и как будто весь состоящий из прямоугольников, отчеканил, размахивая рукой:       — А что вы скажете насчёт революционной практики? Разве капиталисты и великие маги по доброте душевной отдадут кристаллы народу и пройдут ритуалы усреднения? Вы призываете к соглашательству? Или всё-таки стоите, как наши основатели, за единственно верный, революционный путь?       — Что ж, вопрос хороший, — пожевал губами Кейн, — вопрос хороший… Давайте скажем так: то, чего уже удалось добиться — не только нам, но и в большей степени Северному Союзу — без революции, это выдающиеся результаты. С другой стороны, было немало откатов к реакции, вроде Альбрехта и Трамбле. Знаете, на сегодняшний день я бы ответил вот как. Я верю в революцию, в её объективную неизбежность. Однако её форма может меняться. Возможно, это будет мирная революция, которая случится прежде всего в сознании людей. Тогда у сильных и богатых просто не останется выбора — они пойдут навстречу остальным или будут изгнаны из общества, где никому не смогут помешать. Но способ достижения этой цели, по моему убеждению — это мирное и поступательное развитие. История, увы, показывает, что насилие даже ради самой благой цели куда чаще ухудшает, чем улучшает жизнь простого человека.       Дэйв снова задумался. Можно ли вообразить, что султан со своей армией головорезов и живодёров откажется от власти по доброй воле? Что Буркхардт и Маклоусон не заплатят полиции и армии, чтобы те защищали их богатства? А сэр Мерлин и другие рыцари Камелота? Да, они — сильнейшие в Европе, они добры и благородны. Нужно ли будет заставить и их разоружиться? Да и возможно ли? Верит ли сам Кейн в то, что говорит, или просто боится открыто призывать к насильственному изменению строя?       Кажется, не только Дэйв так думал. Следующим слово взял другой известный профессор, Теодор Лепаж, немолодой и грузный, с длинным носом и умным, ироничным взглядом.       — Хотя я, безусловно, не могу не согласиться с уважаемым коллегой Кейном касательно материальной, объективной основы происходящих в обществе процессов. Но в то же время не стоит недооценивать и личные усилия людей, важность их тактики и стратегии, а главное — ясности понимания исторического процесса. Печальная правда такова, что левое движение, несмотря на кажущееся доминирование в культурной сфере, неспособно сегодня сформулировать ни суть общественных противоречий, ни тактику борьбы с ними. Фактически, левое движение давно подхватило либеральную риторику, основа которой — отрицание общества и общественного интереса как такового. Всё сводится к индивидам, группировкам и проблематике прав — а на деле привилегий — меньшинств. Но это по факту не левая, а сугубо реакционная риторика, направленная на создание малых элитных групп, пользующихся привилегиями, на разделении общества на враждующие группировки, борющиеся за государственные субсидии, на формирование патерналистского государства. Сегодня становится дурным тоном говорить что-либо об интересах большинства и общества в целом. Интересы простого человека отданы на откуп правым популистам — а мы, вместо того, чтобы рефлексировать этот опыт, ещё дальше дистанцируемся от трудящегося большинства, рабочего класса, сливаясь с немногочисленными элитными группами. Люди, называющие себя левыми, опираются на либеральную финансовую элиту, на элиты внутри меньшинств. Левые содействуют расколу и фрагментации общества вместо того, чтобы выражать его интересы, менять структуру и экономическую, и социальную…       По мере того, как он говорил, аудитория негодовала всё сильнее. Шиканье, свист, выкрики, топот — профессор невозмутимо продолжал говорить, а Дэйву стало не по себе — настолько, что просто думать над его словами стало неприятно. Борьба с дискриминацией уязвимых — это же основа левой идеи. Почему он называет её реакционной? Похожие вещи говорит Анжелик, когда речь заходит об её районе — по её словам, там всем заправляют местные воротилы, они же разворовывают программы помощи. Но ведь это же частные случаи несправедливости — разве из этого следует ошибочность самой идеи, что нужно поддерживать тех, кто слабее?       Тем временем, профессор Лепаж закончил свой доклад, прибавив, что реакция аудитории лишь подтверждает его тезис о внутреннем перерождении левого движения. Вышел следующий докладчик, не менее заслуженный. Это был Леонард Аббадье, знаменитый левый философ, дёрганый, тощий, нездоровый на вид, он то и дело кашлял, сморкался, поправлял галстук. Речь его была не менее странной, чем внешность.       — Значит, прежде всего, когда коллега Кейн говорит о, мм, магии, да, он упоминает законы развития, диалектики. Классиками предполагалось, что магическая диалектика себя разворачивает именно так, как вы описываете, от присвоения к обобществлению, но это наивный взгляд на исторический процесс. Думаю, большинство из нас смогут вспомнить только две концепции — ту, где магия нисходит из Света и Огня и постепенно как бы застывает до Земли и Жизни, и ту, где она наоборот постепенно из Земли и Жизни усложняется до таких форм как Дух, Разум, Свет и так далее… Да. И в данном случае левая мысль не революционна, она покорно следует за мейнстримом. Не то чтобы это совсем плохо, но в данном случае мы не видим большей картины, мы овеществляем дискурс, означаемое сменяется означающим и таким образом мы уже мыслим изнутри симулякра, неважно, стоим мы на реакционно-архаической позиции или же на прогрессивно-модернистской. Но нужно осознать прежде, что все эти описания уже даны нам языком вовсе даже не Света, а Арканы, или Порядка. Всё посчитано и описано, загнано в жёсткие каркасы формул, законов, последовательностей. Вы можете сколько угодно придумывать формулы перераспределения собственности и магии, точно высчитать значение для полного динамического равенства всех носителей магической энергии, но всё это оставит вас в рамках дисциплинарного Порядка, который отнюдь не исчерпывается капиталистической формацией. На самом деле, капитализм уже предлагает намного большее число формул и порядков, чем другие течения и поэтому ни в какую революцию я не верю — у капитализма просто больше предложение для каждого ума, да. Он способен переварить всякий упорядоченный нарратив, коммодифицировать его, сделать объектом для продажи. Истинное же освобождение есть растождествление речи и означения, означения и явления, да. Мы не просто разрушаем бред о домашнем очаге или бред о функционировании портальной системы, мы смещаем взгляд на различие как различающее, но не как конституирующее…       …Дэйв сдался, хотя поначалу слушать было даже интересно. Речь лектора ускорялась с каждым предложением, термины сливались в одну большую бессмыслицу. Дэйв вздохнул и осмотрел зал — все слушали очень внимательно и значительно кивали. Видимо, им всё было понятно. Наконец, Аббадье закончил, сорвав свою порцию аплодисментов — хлопали долго, с явным облегчением. Дальше слово взял старый знакомый — профессор Томашевский собственной персоной.       — Друзья, товарищи, я очень рад, счастлив, что мне довелось читать доклад именно здесь, в присутствии мирового авангарда, среди тех, кто стоит сегодня на самом острие прогресса. И раз уж мы подняли такие важные, я бы сказал, ключевые темы, я тоже выскажусь о далёких горизонтах. Мне есть что сказать о проблемах магии как таковой, но я бы хотел отложить эту тему — у меня в работе находится крупная статья. Хочу отметить важную мысль месье Аббадье, каждое выступление которого — подарок для нас. Хаос, хотя и является опасной, тёмной стихией, в определённых обстоятельствах служит задаче обновления, слома устаревшего порядка. И всё-таки я бы хотел посвятить свой доклад другой теме.       Безусловно, магическое и экономическое неравенство — это объективное основание неравенства социального. Но неверно было бы думать, что социальные и культурные факторы не оказывают влияния на экономику, на базис. Чтобы существующий капиталистический порядок воспроизводился, существуют целые институты, формирующие лояльность к порядку — в том числе, школа и система образования в целом. Они дают представление о норме, учат, какими нужно быть в капиталистическом обществе. С малых лет они внушают нам мысль о том, что люди имеют разную ценность, что каждый измеряется в денежном эквиваленте. Сам наш язык создан так, что мы невольно, на уровне семантики, привилегируем одни вещи перед другими. Наш язык отражает бинарность, лежащую в основе всего. Свет и Тьма, добро и зло, красота и уродство, сила и слабость, верх и низ, и так далее. Мы так привыкли на уровне речи делить на чёрное и белое, что не осознаём этого. Поэтому я и хочу напомнить такие простые, базовые вещи. Мы все во власти привычки, которую так просто не изжить. Но изжить её необходимо. Всё зло в этом мире — от неравенства, от иерархии, от деления. Ровно на этом основании и росла белая европейская культура — на ненависти к меньшинствам, к изгоям. Они выбирали себе сакральную жертву, козла отпущения, из числа тех, кто отличался, кто был не как все. А затем они награждали эту жертву собственными пороками, предрассудками, слабостями, вытесненными комплексами, чтобы продолжать соответствовать недостижимым идеалам. Само основание нашей культуры — фашизм, расизм, сексизм, неравенство, истребление тех, кто отличен. Даже когда на словах признаётся разнообразие, это глубинное деление никуда не исчезает. Поэтому мы должны помнить, что подлинная революция духа должна отменить сами эти понятия, само по себе противопоставление противоположностей, начало всякой вражды, ненависти и дискриминации. В этом я вижу назначение диалектического развития — уничтожение самой идеи противоречия, класса «праведников» и класса «грешников». Только тогда настанет подлинный Век Гармонии, эра Духа, где не будет разделения между людьми, где будет править лишь любовь, не признающая хороших и плохих, любовь одинаковая всех ко всем. Для этого мы должны уничтожить фашистскую белую культуру — не насилием, конечно, в рамках законной, культурной борьбы. Мы должны вскрыть и развенчать саму эту идею чёрного и белого, показать всему миру, как из неё рождается вражда. В то же время, нужно бороться с пропагандой правых идей, традиционной картины мира, привычных ролей, где женщины слабы и любят подчиняться, а мужчины брутальны и агрессивны, и так далее. Нет ничего плохого в том, чтобы требовать отмены произведений, пропагандирующих эти ретроградные ценности. Фактически, призыв к насилию, к закрепощению. А призывы к насилию никак не входят в рамку свободы слова, стало быть, их запрет не является нарушением свободы. И уж конечно борьба за права меньшинств, признание первичности их интересов перед интересами так называемого «большинства», то есть необразованной, дикой, ксенофобствующей толпы — оспариваться не может. Недопустимо даже ставить так вопрос. Мы, левые, должны не потворствовать тёмным предрассудком невежественной толпы и не потакать их «интересам» — как будто они и так не пользуются белыми, шовинистическими привилегиями. Мы должны восстанавливать справедливость, заботиться об угнетённых и образовывать эту самую толпу, учить её делиться и уступать тем, кому нужнее, а не заниматься популизмом, играя на патриархальной ностальгии, как делают некоторые. Нет другого большинства, кроме большинства носителей культуры насилия и угнетения. Прогресс в разрушении этой культуры и помощи, усиления позиции тех, кто действительно угнетён. Спасибо!       Дэйв нахмурился. Всё это было естественно и очевидно, как дыхание. Но почему-то, выслушав речь Томашевского, Дэйв впервые в жизни подумал: «что-то здесь не сходится. Разве эра Духа не противопоставляется нынешней? Разве не получается снова добро и зло? Жаль, нельзя спросить — он наверняка меня узнает. Но всё же? Лучше сам подумай. Всё же просто — эра Духа это отмена противопоставлений, принятие всех такими, какие они есть. Мы исключаем только исключение, абстрактное большинство, стремящееся к подавлению меньшинств. Но… Чёрт, нет, сложно. Соберись. Не об этом надо думать. Следи и собирай информацию».       Томашевскому хлопали долго, а сразу за ним слово взяла сидевшая рядом с профессором женщина, красивая блондинка средних лет — видимо, его младшая сестра.       — Я совершенно согласна с Янушем, но мне есть что добавить, и это очень важно! Во-первых, я хочу напомнить, что, как учили классики, окончательная победа возможна только в результате революции! И добавлю — не просто обычной революции, но и сексуальной революции! Вы скажете, что она уже произошла, что теперь принято терпимо относиться ко всем формам и видам любви. Но нет, это не так! Этого преступно мало! Как рыночные монополисты захватывают экономику, так и моногамия до сих пор является монополистом — недаром это созвучно! Можно разрешить, узаконить другие виды отношений, перестать убивать за них, но для победы над господствующим классом этого недостаточно. Монополию не победить без антимонопольного законодательства! Поэтому нужно сосредоточить усилия на этом фронте: квоты для меньшинств устарели. Это так называемая норма должна перестать быть большинством. Нельзя давать положительные примеры, поддерживающие моногамный стереотип. Напротив, нужно всеми силами показывать, вскрывать его бесчеловечную природу, его эксплуататорский, рабовладельческий смысл. Белые мужчины, что стояли у истоков даже левой, прогрессивной мысли, придавали слишком большое значение типично мужским вещам — экономике, военной силе и так далее. Но ведь их больше всего заботит другое — добиться внимания женщин, обладать ими, подчинять их, владеть их детьми, их телами. Им и собственность нужна только ради того, чтобы покупать секс, власть — чтобы брать его силой. Поэтому революция случится лишь тогда, когда мы подорвём эту монополию. Женщины, что поддерживают моногамию, по сути есть коллаборантки, прислуга эксплуататоров. Рабыни, сражающиеся за собственные цепи. Мы должны отказаться от идеи собственности, от идеи, что можно купить право на секс, приобрести его в единоличное владение. Долой монополизм! Как только каждая женщина перестанет превращать себя в товар и станет делиться сексом из чувства товарищества или из свободного желания, мы выбьем основание и из-под экономической эксплуатации. А для этого нужно активно пропагандировать любые отношения, кроме моногамных, и не допускать их упоминания в позитивном ключе. Я рада, что есть такие тенденции, но хорошего всегда должно быть больше! Да здравствует революция! Свобода, равенство и любовь!       Ей аплодировали долго, в особенности молодёжь. Тут тоже было не с чем поспорить, но всё-таки Дэйв чувствовал себя невольным предателем. Сначала он бросил попытки как-то переубедить Элли, расширить её взгляды, дать понять, что открытые отношения лучше для всех. Она реагировала очень остро, и он не стал ставить их отношения под угрозу. А теперь, получается, и сам не хочет такого формата. Выступление этой женщины напомнило о серьёзности проблемы — получается, даже он, выросший вне фашистской культуры, всё равно подвержен её влиянию, не обладает врождённым иммунитетом от этой собственнической заразы. Значит, даже после окончательного торжества добра новые поколения не будут свободны от этого искушения? Впрочем, наверное, не стоит об этом волноваться, ведь когда свобода победит во всём мире, то не останется такой среды, где можно было бы всем этим заразиться.       Тем временем, начался последний доклад, хотя на доклад это походило мало. На трибуну взлетела персона неопределённого гендера и возраста с короткими ярко-красными волосами и тут же начали кричать:       — Вы, кучка самодовольных, богатых, белых мужчин, сидите тут и разглагольствуете с умным видом, в чём причины неравенства. Да в вас они, в вас! В том, что вы белые, в том что вы гетеросексуалы, в том, что вы мужчины, в том, что вы богатые, в том что вы здоровые, в том что вы не лишённые магии, в том что вы привилегированы от рождения, пока на вас трудятся те, кто лишён голоса и возможности сидеть тут и рассуждать. Вы и ваша устаревшая мораль, ваша вера в абстрактные истины для всех, хотя они лишь для таких как вы. Вы не можете ничего знать и говорить о проблемах цветных, бедных, женщин, гендерквиров, персон с ограниченными возможностями! Вы не имеете права ничего говорить от их имени! Вы не имеете права угнетать других, игнорируя различия, привилегии, идентичности. Угнетение будет побеждено, когда будете побеждены вы и все вам подобные! Нас не устраивает половинчатость и компромиссы. Квоты и прочие подачки? Это лишь способ сохранить власть богатых белых привилегированных мужчин. Ограничение изучения белой европейской культуры в системе образования? Да, конечно, давайте изучать фашизм тридцать процентов времени. Ноль! Ноль часов, ноль процентов — вот сколько должно быть отведено времени белой культуре! Нужно уничтожить все книги, все памятники, все политические институты, созданные этой цивилизацией зла и насилия! Только тогда все остальные смогут наконец вздохнуть свободно, только тогда разрушится цепь угнетения. Мы знаем, кто наш враг, и вам нас не заболтать речами про мирные реформы. Хотите помочь левому делу? Спалите свои книжонки, написанные рабовладельцами и насильниками, взорвите памятники и наконец уже сделайте так, чтобы хоть на одного угнетателя стало меньше. Но что-то мы думаем, что только болтать вы и горазды, потому что вы — это вы. А мы знаем, чего мы хотим! Мы уничтожим рабство — мы перебьём рабовладельцев! Мы уничтожим фашизм — мы перебьём фашистов! А любой белый, любой мужчина — фашист! Это так, и этого не изменить примазыванием к нам, угнетённым! Вперёд! Да здравствует свобода! Смерть угнетателям!       После этого короткого, но резкого выступления сначала повисла неловкая пауза — а потом большая часть зала взорвалось овациями. Пьер и Мари тоже аплодировали, и Дэйв был вынужден присоединиться, чтобы не вызывать подозрений. Когда шум улёгся, вышел председатель секции, как ни в чём ни бывало поблагодарил всех докладчиков, а дальше перешли к обсуждению обычных проблем — ближайшие акции, агитация, кандидаты и округа.       Дэйв обсудил доклады с Мари и Пьером. Как он понял, они в целом придерживались мнений последнего выступающего. Конечно, человек не может говорить об опыте угнетения, которого не имеет. С другой стороны, разве идентичность — не социальный конструкт? Если так, то всякий, по идее, может измениться, стать тем, кем хочет, не оставаясь в рамках данного от рождения. Но Пьер и Мари были настроены радикальнее — если не на прямое насилие, то по крайней мере на усиление текущей политики. Дэйв углубился в расспросы и выяснил, что эта радикальная фракция появилась сравнительно недавно, но растёт очень быстро. Они группировались вокруг Шарлотты де Транкавель, некогда радикальной феминистки, а сейчас — сторонницы объединения с интерсекционалистами. Транкавель входит в президиум Партии и занимает в ней важную роль, но поговаривали, что старые бюрократы и партийные бонзы недолюбливают её за жёсткость, чёткость и бескомпромиссность. Ну и, разумеется, за её пол. Какой бы прогрессивной ни была Партия, но социальный строй берёт своё, и большинство в президиуме — всё ещё белые мужчины. Как бы то ни было, Дэйв составил подробный отчёт для начальства и минуту спустя уже уснул — кто бы мог подумать, что просто слушая разговоры, устанешь больше, чем после сражения?