Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Когда только окончилась победой великая Война, и обескровленное, едва не ушедшее в мир вечного холода и смерти человечество принялось воссоздавать разрушенную цивилизацию, в знак невиданного прежде объединения был создан Храм Всех Религий. Сама Смерть, пришедшая, дабы потушить огонь Жизни, прочертила иную границу, и прежние различия, будь то вера или народность, перестали иметь значение. Так, по крайней мере, думали в самом начале. Но очень быстро вернулись и народы, и религии. Однако Храм продолжал стоять, и по сей день его огромные, круглые залы не пустели.       Анжелик уже была здесь несколько лет назад — из чистого любопытства. Но сейчас, перед внедрением, она изучила это место более основательно. Многие из тех, кто стоял у истоков Храма, заплатили за дело своей жизни кровью — были убиты радикальными сторонниками своих же религий. И всё же Храм стоит, хотя его не раз пытались сжечь. Здесь проводятся межконфессиональные встречи и дискуссии, а недавно группа видных религиозных деятелей Империи и вовсе объявила о создании экуменического проекта, новой веры, которая включала бы в себя все существующие. Верилось в такое, конечно, с трудом, но к заданию это вряд ли имело какое-то отношение. Вообще, сама идея искать следы мафии здесь почти наверняка — пустышка, но сначала нужно посмотреть, а потом уже делать выводы.       Для «перевоплощения» Анжелик не пришлось использовать личину. Хватило просто-напросто покрасить волосы в чёрный и как следует их завить. Одеться в разноцветное, добавить всяких ярких браслетиков, покрасить ногти во все цвета радуги, сделать глаза карими, не забывать улыбаться пошире — и вот уже Дэйв и Антуан тебя не узнают при встрече. А на малознакомых сработает тем более — сколько ни пытайся насадить равноправие, но чёрные для белых всё равно на одно лицо.       Изнутри Храм поражал не меньше, чем снаружи. Центральный зал был круглым, на полу был изображён знак, звезда со множеством лучей, и каждый луч устремлялся к одной из дверей. Что ж, задумка интересная. Благовония тянулись со всех сторон и смешивались в странноватый, слегка пьянящий коктейль. Шаги слышались гулко, тонули в высоте, под сводами храма.       Анжелик решила начать с тех самых синкретистов из «Открытого Пути». Быстро познакомилась с самой большой группой в зале. Оказалось, они ждут начала каких-то чтений и пришли сильно заранее, чтобы пообщаться. В основном все делились своим религиозным опытом. Анжелик быстро отделалась от вопросов, записавшись в неопределившихся и интересующихся. Активнее всех говорила пара средних лет, Макс и Хелен. На вид они были самые обычные: он спортивный, короткие полуседые волосы, она — достаточно ухоженная и подтянутая блондинка. Но Анжелик привыкла смотреть глубже, и вскоре поняла, что её смущает. От обоих исходил аромат приязни, почти что радушия, но если принюхаться получше, то становилось ясно: это не обычное дружелюбие тех, кто искренне интересуется всяким новым знакомым — это тихая радость от новой возможности тонко и ненавязчиво показать своё превосходство. Анжелик попросила поделиться секретами и успехами на пути поиска себя — и дальше оставалось только слушать.       — В самом начале Пути нами всегда движет желание найти истину, ощутить свою правоту, найти единственно верный ответ, — Хелен умильно улыбнулась, — и лишь поднявшись над ограниченными мнениями, мы наконец понимаем, что все они ложны. Правота не имеет смысла. Все пути хороши.       — Так хороши или ложны? — Анжелик улыбнулась почти так же широко, как Хелен, чувствуя, как начинают болеть губы.       — Так в этом нет противоречия! — ещё сильнее обрадовалась Хелен, — все пути хороши, потому что ложны! Во всём лишь только часть, нет смысла цепляться за правоту или неправоту. Мы изучаем, знакомимся, постигаем…       — Я вот изучил все основные религии мира, — со значением изрёк Макс, — и могу сказать, что ни одна из них мне не подходит. Из всех них я взял самое основное, суть…       — Например?       — Ну, буддизм, ислам, христианство, индуизм, и так далее. В христианстве, например — возлюби ближнего, подставь вторую щёку, прощай врагов, будьте как дети. Очень хорошая заповедь! Неожиданно точная! Но, конечно, оно очень примитивное, я быстро из него вырос. Религии как таковые — детские пелёнки человечества, но христианство само по себе достаточно узкое.       — И уж очень настаивает на своей правоте, исключительности, истине! — добавила Хелен, — это как раз подчёркивает узость, ограниченность. Лично я не выношу узких взглядов.       — Да, христианство безусловно очень простое… Значит, вы хорошо изучили его учение? — спросил парень по имени Эрик.       — Ну да, конечно. Мы всегда глубоко изучаем суть каждой религии, — снисходительно улыбнулся Макс.       Анжелик почувствовала, что сейчас будет что-то интересное.       — Я просто тоже интересуюсь… Как вы считаете, чьи доводы сильнее — сторонников транссубстанциации или сторонников консубстанции?       — Чего? — и Макс, и Элен воззрились на Эрика с недоумённым выражением.       — Ну, я просто подумал, раз уж вы хорошо изучили… Ну, про таинство Евхаристии. Католики говорят о транссубстанциации, то есть об изменении сущности хлеба и вина при неизменности акциденций…       Непонимание в глазах Макса и Хелен усилилось.       — Ну а в споре о филиокве вы на чьей стороне?       — Ой, послушайте, всё это ерунда. Всякие теологические термины, всё это вторично, — Макс энергично отмахнулся, — я же говорю, я сразу беру главное, суть…       — Я думал, суть христианства в доктрине о Воскресении, поэтому и спросил о таинстве…       — Ой, ну это же всё просто метафоры! — раздражённо отмахнулась Хелен.       — И церковь специально навыдумывала всякой теологии, чтобы закрыть от людей изначальную суть учения — как раз то, что я и назвал.       — Как же вы поняли, что именно в этом суть? — Эрик иронично улыбнулся.       — Мы думаем своей головой, а не слушаем авторитеты! — сказала Хелен и гордо приподняла подбородок.       Анжелик тихо вздохнула и пригляделась к Эрику. На вид вроде обычный парень — полноватый, лицо ничем не выделяется. Но если присмотреться, то во взгляде искренний интерес к жизни, в дыхании — интересная смесь грусти и любопытства. И кажется, он даже не презирал эту парочку индюков, скорее сочувствовал им. Анжелик придвинулась чуть ближе к Эрику, чтобы получше настроиться на его мысли и чувства. Макс тем временем продолжал витийствовать. Эрик так и не смог добиться ответа, к чему тот склоняется в йоге: к астике или к настике — и Макс, уже почти заметно сердясь, перебил:       — Я же говорю, всё это шелуха, умствования, а я беру только суть! Суть же в том, что все мы, на самом деле — единое целое, Абсолют. Нужно лишь осознать — мы и есть божество, познающее через нас самое себя. Все мы — лишь капли в этом океане. Родители и дети, друзья и враги, муж и жена, убийца и убитый — все мы на самом деле одна и та же Личность.       — А значит, нет правых и неправых, грешных и праведных, нет зла и добра, Света и Тьмы, всех этих ложных понятий, навязываемых нам обществом, — подхватила Хелен, — есть бесконечное множество тропинок, ведущих к одной вершине! Самое главное — не замыкаться в чувстве своей правоты, не пытаться навязывать другим свои представления. Всякий путь хорош.       Очень хотелось спросить, стоит ли навязывать другим мысль о том, что добра и зла нет, но Анжелик сдержалась. Макс и Хелен ещё долго рассуждали, на разные лады повторяя одну и ту же мысль.       — Очень важно научиться благодарности, благодарить за любой опыт, — сказала Хелен, — я вот научилась благодарить Себя, — последнее слово она явно произнесла с большой буквы.       Анжелик кивала, не забывая улыбаться. Она ждала, когда наконец повиснет пауза, чтобы сбежать под благовидным предлогом, но сделать это было не так-то просто. Макс и Хелен принялись рассказывать про своих детей, которым никак не подходят узкие школьные рамки и правила.       — Мы не навязываем им свои представления о мире, они всему учатся сами. И наша дочь — её душа, несомненно, старше нас всех. Она в свои пять лет говорит такие мудрые мысли, не всякий Учитель бы мог такое сказать. Мы совершенно уверены — ей суждено великое будущее. Она — точно из Великих, она поведёт за собой народы к новой эре.       Кивать и улыбаться становилось всё сложнее. Целая эпопея разворачивалась в воображении Анжелик, детали складывались в целый фильм, где парочка юных гениев вопит посреди урока, кидается в учителей завтраками, раздевается и справляет нужду посреди парка или в очереди.       «И я думала, это у нас детей балуют. Хотя нет. У нас ними просто не занимаются. Здесь же явно что-то особенное, целенаправленное. Да, на меня смотрели косо из-за того, что я делала домашнюю работу, но всё-таки даже по меркам Барбеса такое проявление древней мудрости сочли бы явной ненормальностью».       Наконец, Анжелик не выдержала и просто ушла. В коридоре её догнал Эрик.       — Спасибо, что решилась. Я думал, мне конец. Может, лучше завернём пока к христианам? У них там какие-то дебаты должны быть.       Анжелик кивнула. От синкретической мудрости нужно было срочно отдохнуть.       Успели буквально минута в минуту к началу — благо, свободных мест было ещё много. Выступающие сидели за круглым столом. Два священника смотрелись контрастно — один был очень высокий и тощий, другой, напротив, низенький и круглый. Третий человек был в свитере и джинсах, с залысиной и аккуратной бородкой с бакенбардами. Четвёртый — тонкий, изящный, ещё нестарый, но окладистая седеющая борода делала его старше.       Представили гостей: высокий священник — епископ Октавиус Жюно, низенький — преподобный Смит. Лысый с бакенбардами — известный философ и теолог Джованни Векки, бородач — русский философ Георгий Воскресенский. Разговор начал епископ.       — Друзья, — произнёс он с улыбкой, исполненной утончённой сладости, — я позвал вас, чтобы продолжить разговор, который не прекращается уже более трёх тысяч лет: христианство и современность. Каждый век нашей земной истории по-своему отвечал на этот вопрос. Сегодня мы возвращаемся к идеям, уже звучавшим тысячу лет назад — к идеям слабой мысли, слабой теологии. «Сила Моя в немощи свершается», так и мы берём пример для подражания с нашего Господа. И в наши дни до сих пор мы ведём отсчёт всякой мысли с самых трагических событий, с великой Войны и с тирании Трамбле, преступлений Альбрехта. Как общество, несмотря на великое благополучие и гуманизм, всё ещё претерпевает такие катастрофы? Почему самый гуманный век может оказаться преддверием настоящего ужаса?       У нас нет готовых ответов, но есть идеал, идеал гармонии, исходящий из добродетели смирения, из умаления претензий человеческого интеллекта на власть над миром, на абсолютное знание. Идеи рационализма, всесилия разума, власти над природой привели нас к тому, что мы стали относиться ко всему как тираны, вещи и магия стали для нас инструментами, а затем — и люди. Но поскольку наш разум, в отличие от божественного, ограничен, наша гордыня ведёт нас по пути упорствования в своих ошибках. Мы скорее готовы положить ещё миллион или миллиард жизней на алтарь, защищая свои великие проекты или, чтобы не ругать только светский мир, нашу собственную версию веры — чем признать ошибку и покаяться. Это и есть общий корень таких вроде бы разных и вечно враждующих явлений, как религиозный фанатизм и тоталитарные идеологии, ненавидящие религию. Поэтому современность вновь ставит перед нами вопрос: не пора ли нам последовать Христу в практике кенозиса? Стоит ли нам упорствовать в том, что именно мы обладаем каким бы то ни было абсолютным знанием, будь то о Боге, о нашем соседе, или о природе? Ведь именно здесь лежит начало идей, ведущих к отрицанию человека, именно в этой уверенности в своей правоте, и как следствие — в праве. Праве властвовать, убивать, совершать насилие. Так строилась гармония в прошлом, и заканчивалась она всегда одинаково. Мы, адепты слабой мысли, представляем идеал гармонии иначе, чем мыслители и теологи прошлых эпох. Это умаление себя и своей претензии на истину. Это кроткий и смиренный взгляд на окружающих. В каждом может быть истина, нужно лишь смотреть не глазами фанатика, уверенного в собственной праведности, но глазами милосердия и принятия, искать ответ в человечности и в человеческом. Вы, коллеги, конечно, всё это знаете, но, полагаю, для наших слушателей стоило пояснить.       Раздались аплодисменты, и Анжелик поддержала их. Речь епископа и правда была совершенно созвучна «голосам эпохи», и Анжелик подумала, что примерно так звучал бы профессор Томашевский, если бы был христианином, а не атеистом. Впрочем, в чём-то он был прав — интеллектуальное смирение важно, и куда важнее слушать, чем говорить.       Ему ответил Векки.       — Думаю, нашим слушателям будет скучно, если наша беседа пройдёт в таких вот сугубо мирных и благостных тонах, ваше преосвященство, — начал он чуть иронично, — поэтому возьму на себя роль возмутителя спокойствия, своего рода Люцифера, с позволения сказать. Так вот, с нашей, радикальной точки зрения, ваша, безусловно, очень гуманистическая позиция, при всей её человечности, была и остаётся всего лишь попыткой сохранить и удержать ту самую языческую идею порядка, гармонии, равновесия. Да, это именно что языческая идея — упорядоченного, гармоничного космоса, правильного порядка, иерархии и так далее. Эта языческая отрава с самого начала проникла в христианство, пытаясь превратить его в выхолощенный, пустой закон, удобное подспорье для всякой власти. Нет, настоящее христианство предельно исторично. Оно — о борьбе, об освобождении от мирского порядка, от любого порядка. С самого начала оно подрывало устои благополучных господ. И всякий раз были две борющихся силы — подлинное христианство, с его социальным, коммунистическим началом, с его вызовом любого рода порядкам и мироправителям. Я даже не побоюсь сказать, материалистическим началом — ведь в нашей жизни всё социально и материально обусловлено.       Настоящее христианство — это всегда процесс, история, устремлённая к цели, к моменту, где будет преодолено разделение и неравенство, нищета и презрение. Но ложное христианство всю дорогу вставало на пути у истинного. Оно придумывало то схоластику, защищавшую феодализм, то протестантскую капиталистическую благопристойность, то, уже в магическую эпоху, Век Героев… Конечно, у нас принято ругать эту эпоху, о которой мы так мало знаем теперь, но ругают её обычно не за то, за что нужно. Это не был новый феодализм, как сейчас думают, и даже не вполне новое Средневековье. Всё сложнее, но правда в том, что та, первая магическая эпоха всё равно создала свою упорядоченность, пусть и непохожую на всё, что было прежде. Это тоже было ложное, языческое понимание христианства. Истинное же христианство всегда стремится к разрушению. Оно всегда за нищих, за больных, за убогих, за маргиналов, за тех, кому нет места в земном, упорядоченном мире. Оно всегда опрокидывает, всегда выступает против, до момента единства, слияния всех со всеми, преодоления барьеров. Всё, что пытается остановить ход истории, ход прогресса, ход революционной поступи христианского модернизма — и есть сатанизм! Вот, если коротко, мой манифест, и даже ваша слабая мысль, ваше преосвященство, есть хоть и робкая, но попытка вписать христианство в мир, примирить их, создать устойчивую, метафизическую форму. Но христианство не может быть в мир вписано. Оно может, и должно, его взорвать.       Поскольку формат был свободный, а слушателей — не очень много, в разговор вклинился полноватый рыжий человек в строгом костюме. Он держал в руках Библию и сильно картавил.       — Пастор Пауль Эрлих, — представился тот, — вы меня простите, друзья мои, но я под конец уже не мог слушать эту ересь! Да-да, ересь. Я привык, что внешний мир, давно уже погрязший во грехе, кривится, когда слышит такие слова, но даже у нас, среди истинно верующих, говорить так уже вроде как не принято. А зря! Ведь всё намного проще, чем вы тут пытаетесь представить в ваших умствованиях. Христос дал нам заповеди, традиции, правила нравственности, в строгом следовании которым и заключается наше спасение! Вот и всё. Вы просто не хотите бороться с грехами и ограничивать себя, следуя заповедям! Нужно работать, трудиться, ограничивать свои животные желания, а не призывать к беспорядкам. В вас говорит лишь ваша распущенность и нежелание бороться со своим грехом!       Векки улыбнулся, его ноздри азартно раздулись. Определённо, он был в ярости.       — Вот мы и видим пример того, о чём я говорил, — усмехнулся Векки, — стремление к порядку, цивильности, власти. Вот оно, вылезло. Вам подобным нужен Христос красивый, элегантный, чистенький. Приличный, бюргерский, которого не стыдно показать в «хорошем обществе». А вот нет! Настоящий Он — уродливый, слабый, презренный, гонимый! Презренная падаль! Он с отверженными, с нищими, с угнетаемыми, вшивыми и грязными! С теми, кто стремится к концу, к исходу, к бесклассовому обществу! Вы сами не представляете, как вы далеки от христианства. Вы боитесь модерна, потому что боитесь истории. Что может быть нелепее! Вам не удержать ваш замкнутый, языческий мирок. Впрочем, все консерваторы совершают эту ошибку, не понимают, что им не войти в игольное ушко со своими капиталами, бюргерскими домиками и домашней тиранией. Вы же обожествляете лишь свою буржуазную благопристойность, мещанский лицемерный порядок и предрассудки. Но истинное христианство разрушит этот порядок и построит…       — Рай на земле, не так ли? — неожиданно спросил вдруг второй священник, о котором Анжелик уже успела забыть.       — А вы хотите намекнуть, что революция это ад? Как по мне, всё наоборот. Христос — Бог Революции, изгнанник, которого называют сатаной, тогда как устоявшийся порядок есть порядок насильников и убийц, порядок сатаны. Капитализм и есть сатанизм, все эти сытые довольные буржуа, весь этот свободный рынок, собственность, капитализм, стяжание — мещанство и есть сатанизм! Но порядок сатаны и вашей сатанинской церкви будет сломлен, и настанет порядок угнетённых, порядок любви!       — Я думаю, не стоит так горячиться, — епископ примирительно улыбнулся, — в конце концов, споры спорами, но люди важнее всего. Я согласен с вами, господин Векки, что эссенциализм, уверенность в обладании истиной — начало пути к злу, жестокости, фанатизму. И всё-таки современная мысль борется именно с этой проблемой. Вы напрасно упрекаете меня в метафизике некоего порядка, который был бы порядком в старом, эссенциалистском смысле слова. Нет, слабая мысль как раз элиминирует жёсткие структуры, оставляя лишь одну несомненность — служение человеку, милосердие…       — Но почему бы заодно не элиминировать и их? — без выражения произнёс второй священник, не глядя на собеседников.       — Простите, отец Смит?       — Я спрашиваю, почему бы заодно не элиминировать и милосердие, а заодно с ним и революционную борьбу за права обездоленных? Начали вы оба очень резко, но почему-то вдруг взяли и остановились на полпути. Если нельзя быть уверенным ни в чём, почему вы вдруг на середине предложения разворачиваетесь и провозглашаете новые догмы, будь то любовь к ближнему или борьба за освобождение труда? Если нельзя верить в непогрешимость Папы или в преисподнюю, почему нужно верить в благотворительность или в революцию? Если мы не имеем права на метафизику, если мы не имеем права сказать даже, что видим за окном Солнце, а не дьявольские галлюцинации, если мы настолько скромны, что не верим ни Писанию, ни собственным глазам, то с какой стати нам верить в то, что у соседа есть чувства или пустой желудок, раз уж мы не можем быть уверены, что у нас вообще есть сосед? Христианство дало нам и милосердие, и революцию, тут вы оба правы, но всё это пришло из той самой метафизики, которую вы на разные лады проклинаете. В конце концов, если ничего нельзя наверняка утверждать, почему мы вообще говорим о Христе? Почему бы не восславить дьявола, разнообразия ради?       — Но из метафизики вышло и немало ужасного, разве нет? По крайней мере, из излишней уверенности в собственной правоте, из фанатизма, — возразил епископ, — и всё же, я бы хотел дать слово нашему русскому гостю. Господин Воскресенский, вам ведь наверняка есть что сказать.       — Благодарю, — кивнул тот, разгладив бороду, — я в самом деле с большим интересом слушал этот разговор. И во многом даже соглашусь с господином Векки. По крайней мере — в том, что капитализм действительно есть сатанизм. Нет ничего более омерзительного, сатанинского, чем современный культ потребления, чем либерализм. Интересно, что в этом сходятся такие противоположные течения, как христианский коммунизм и мистический традиционализм. И это не случайность. Господин Векки правильно говорит о диалектичности истории, которую не могут или не хотят видеть либеральные теологи и мыслители. История циклична. Всё начинается со Света. С течением времени Свет угасает, сменяется Тьмой, материей, распадом и угасанием. Происходит деградация, переход из мира вечных идей в мир тления, материи, убожества. И либерализм есть в каком-то смысле нижняя точка этого падения, момент полного распада всех коллективных идентичностей, полного отказа от первенства сакрального, духовного. Это время зла и власть Тьмы. Коммунистический проект, в свою очередь, это движение как бы вглубь, это выстраивание обратной иерархии, чистого зла, чистой материи, в подражание божественному порядку. Всё это и есть завершение цикла, по которому движется мировая история.       — Вы, господин Воскресенский, будучи гностиком, видите в материальной жизни человека исключительно зло. Но на мой взгляд, и на христианский тоже, условия жизни человека это то, что должно нас заботить в первую очередь. Вы же, с вашими отвлечёнными фантазиями о бесплотных высоких идеях, просто закрываете глаза на страдания людей, потворствуете тиранам, внушая людям, что их ужасное положение и должно таковым оставаться. Вот где я вижу сатанизм, — ответил Векки.       — Но кто сказал, что страдания это что-то плохое? — невозмутимо ответил Воскресенский, — вовсе нет. Этим и отличается наша вера. Страдания для христианина не просто не плохи, они желательны. Обыватели, лишённые души, живущие животной жизнью, услаждающие своё брюхо, своё тело, — философа перекосило от ненависти, — они так и будут жить, как последняя скотина, жрать, искать удовлетворения своей плоти, как бессмысленная протоплазма. Для них действительно было бы лучше умереть в какой-нибудь великой, праведной войне. Такая смерть даёт их жизням хоть какой-то смысл. Те, кому не дано способности созерцать вечные идеи, прекрасные, постигаемые лишь умственным взором чудеса, смыслы — тех нужно железной рукой вести по тому пути, который открыт наделённым этим высшим зрением. Лишь в откровении мы постигаем божественную истину, безгранично превосходящую все наши нелепые разумения, попытки ограниченного рациональностью разума придумать человеческую, светскую мораль. Авраам ни секунды не колебался, когда Бог повелел ему принести в жертву своего сына. Величайший из русских царей, Василий Пятый, возглавив войско верных слуг, вырезал смуту, не оставив и камня на камне в городах, поражённых ересью, пусть это и стоило крови половины населения. Не сомневаюсь, его рука и рука верных не дрогнула бы, окажись врагами государя и девять десятых, ибо лучше сохранить одного чистого, чем дать ему погибнуть среди нечистот. Свет не терпит врагов, не договаривается, не идёт на компромиссы со злом.       — Думаю, у слушателей не осталось больше вопросов, кто из нас за что выступает, — улыбнулся Векки, но в его взгляде читалась глубокая, пылающая ненависть.       — Кажется, ещё нигде я так мало не слышал о Христе, как на этом христианском круглом столе, — сказал отец Смит, — когда сосед кричит соседу «чёрт бы тебя побрал», когда жена говорит мужу «Бог с тобой», они куда больше говорят о божественном, чем вы. Я очень много услышал сегодня об абстракциях, об идеях, каждая из которых претендует на то, чтобы вершить судьбы, казнить и миловать, делить на праведных и грешных — иными словами, брать на себя то, что позволено только Богу. Конечно, вы скажете мне, что это и есть Бог. Я не буду уточнять, какой — у него, как известно, много имён. И всё-таки нет ничего опаснее, чем когда кто-то представляет, будто бы понял пути Господни. В этом смысле я почти согласен с Вашим преосвященством — если бы только похвальное смирение нашего века не покушалось на то единственное, в чём нам не следует сомневаться.       — Что ж, — улыбнулся епископ, — пусть мы и не пришли к согласию, я рад уже тому, что дискуссия имела место. Иногда важно и то, что мы просто не изолируемся друг от друга, не считаем, что другие недостойны даже того, чтобы быть услышанными — или чтобы услышать наше мнение. Ну а теперь, быть может, у слушателей есть вопросы?       Анжелик никогда не участвовала в религиозных спорах и почти никому не говорила о том, что ходит в церковь, пусть и не совсем обычную для Парижа. Вера — такая вещь, которую очень легко превратить в предмет хвастовства, питающий чувство исключительности. Для Анжелик же она была тем, что способно отогнать внутреннюю тьму, смирить гордыню, не дать собственной тени себя поглотить.       И всё же, разговор, хоть и интересный, к выполнению задачи никак не приближал. Конечно, с самого начала было понятно, что улика слишком расплывчата, и шанс найти что-то стоящее практически равен нулю… И всё-таки стоит сказать «практически», как ты уже веришь, что тебе непременно чудесным образом повезёт — а когда этого не происходит, злишься так, как будто у тебя отняли законную добычу. Анжелик вздохнула и сосредоточилась на дыхании, чувствуя, что начинает потихоньку беситься. Разговор она всё-таки дослушала до конца. Сначала было любопытно — какой-то длинноволосый тощий парень ехидно поинтересовался, почему среди смертных грехов нет греха глупости.       — Уж не потому ли, что настоящая добродетель у вас — быть овцой, не задавать вопросов, не думать своей головой? А у нас, сатанистов, грехами считаются другие вещи. Стадность, самообман, глупость, узость взглядов и, конечно, рабское следование чужим мнениям и интересам. Саморазвитие и самосовершенствование, вот чему учит сатанизм. По-моему, это куда больше подходит настоящим людям, чем эти ваши сказки.       — Отвечать будем? — снисходительно улыбнулся Векки.       — По-моему, тут всё довольно очевидно. Хотя слишком понятно, что сегодняшний сатанизм — это форма протеста против бессмысленности либерального образа жизни, но в то же время его порождение, отрицающее собственные корни, — сказал Воскресенский.       — Я бы хотел сказать о глупости, — вмешался епископ, — её действительно нет в списке смертных грехов, ибо под грехами имеются в виду аффекты, влияющие на образ действия, но не качество самого ума как такового…       — Вот она, поистине демоническая ирония, — вполголоса проговорил Смит, — атеисты называют себя сатанистами, а сатанисты — христианами…       Потом какая-то женщина в платке спросила, можно ли ходить в магазины, грешно ли смотреть фильмы и не опасен ли терранет для души. Её постарались успокоить, как могли.       Девушка поинтересовалась, как именно победить капитализм. Векки призвал к революционной борьбе, Воскресенский заявил, что не нужно мешать процессу распада, а напротив, устремиться навстречу Тьме в надежде на перерождение.       Потом кто-то спросил, что уважаемые мыслители думают по поводу автоматонов-священников, и Векки с епископом принялись увлечённо обсуждать эту идею. Его преосвященство предположил, что Свет вполне может передаваться и через неодушевлённую материю, и в Библии нет прямых противоречий с такой точкой зрения.       В конце концов, Анжелик не выдержала и покинула зал.       Долгожданные синкретисты из «Открытого Пути» не вызвали ни интереса, ни подозрения. Слушать их становилось всё сложнее, тезисы повторяли друг друга. Сколько-то забавно было слушать только внезапного язычника: тот проклинал всех за предательство веры предков и утрату мужчинами мужских качеств, а женщинами — женских. Согласно ему, мужчины должны быть агрессивнее и постоянно убивать других мужчин, а женщины оперативно рожать новых в количестве, превышающем количество убитых. Утопия отчего-то не нашла большого отклика в сердцах аудитории, в отличие от благостных обещаний синкретистов соединить все веры, не утратив важного ни для одной из них и покончить тем самым с враждой и разногласиями. Разъярённый язычник констатировал, что мужчины и правда превратились в баб, раз им не хочется друг друга убивать, но, к огорчению Анжелик, сам так и не попытался никого ни убить, ни даже ударить, а просто ушёл. Уже у входа Анжелик спросила Эрика, не желает ли тот заглянуть в ближайший бар. Он смутился, занервничал и начал сбивчиво врать про срочные дела. Что ж, значит не судьба.       В баре, за бокалом ирландского кофе, Анжелик ещё раз попыталась осмыслить всё, что видела и слышала. Может быть, что-то подозрительное было в самих участниках, в том, что такие разные люди вдруг одновременно собрались в одном месте? Она даже проверила расписание мероприятий за прошлые месяцы и годы — нет, ничего странного и выдающегося в таких сборищах определённо не было. Злость всё-таки нарастала, требуя выхода. Увы — виной всему привычка добиваться лучшего результата, всегда и во всём быть первой. Что ж, вот и удобный случай проявить на практике то самое смирение. Поражения учат лучше, чем победы, а ждать от себя только побед — значит рано или поздно стать исключительным ослом.       Она улыбнулась — стало легче. Злость отступила, хоть и не до конца, но теперь её можно было направить в нужное русло — запастись терпением и искать внимательнее, честно и тщательно проверить зацепку. Если след и правда ложный — это тоже результат. А если кому-то из ребят и правда удастся поймать рыбку — стоит за них порадоваться и поучиться, как на любой другой тренировке. Так что завтрашний день лучше всего начать с того, что…       — Эй, красавица, — за столик плюхнулся накачанный парень, густо покрытый татуировками, — это ограбление. Я здесь, чтобы похитить твоё сердечко.        От парня явственно пахло обидой, наглостью и страхом. Правильный настрой, испугавшись, юркнул куда-то в глубины сознания, а злость вернулась с новыми силами. Анжелик медленно подняла взгляд, на секунду забыв об улыбке:       — Детский сад.       Парень тут же вскипел.       — А ты, значит, типа крутая, да?       — Угу. Тебе и не снилось.       — Ну я вижу, что ты унылая, думаю тебе пора своих кошек кормить.       — Мои кошки поумнее тебя будут. По крайней мере знают, как правильно клянчить.       — Тебя, наверное, давно никто хорошенько не трахал, вот ты и злая такая, да?       Анжелик нехотя перевела взгляд на соблазнителя. Что-то в нём сильно раздражало и настораживало. Принюхавшись, она поняла: это не просто неудачливый донжуан. В нём клокотало бешенство и уязвлённое самолюбие, а в мозгу лихорадочно зрел план действий. Анжелик даже обрадовалась — кажется, давить негативные эмоции сегодня не придётся.       Она, впрочем, дала ему шанс, заказав ещё коктейль. Назойливый парень не уходил, время от времени пытаясь завязать разговор с нарастающей злостью, уже почти истерически.       — Ладно, твоё время вышло, я ухожу. Спасибо, что испортил остаток вечера, — она встала и накинула плащ.       До оживлённой улицы было идти минуть пять, и предчувствие не обмануло — запахло возбуждением и злобой, за спиной послышались сердитые шаги.       — Выёбываешься, сука черножопая? А ну стоять! Я тебе щас покажу!       — Что покажешь? Все свои пять сантиметров? — Анжелик ласково засмеялась, давая магии течь к ладоням.       — Ах ты мразь! — парень сорвался на визг и ударил кулаком в нос.       …Вернее, попытался. Анжелик нырнула под удар и ткнула его пальцем в низ живота.       Парень застыл и согнулся. Лицо, только что красное как помидор, тут же побледнело. Ещё бы — даже маленькое прикосновение магии Смерти способно обездвижить и превратить в послушную куклу. По крайней мере, при такой разнице в силах. Опасно нападать на человека, чьих магических талантов ты не знаешь.       Сначала мелькнула мысль о поцелуе Смерти, но её Анжелик подавила сразу же. Смерть всегда стремится предложить себя как решение проблемы. Чрезвычайное, крайнее решение. Потом — особое. Потом — обычное. А потом — единственное, на все случаи жизни. Нет, тут нужно другое. Анжелик мысленно приказала парню упасть на колени, наклонилась чуть вперёд и спрятала руки за спину, вглядываясь ему в глаза, позволяя Тени подняться с земли, окружить его, встать перед глазами во весь рост. Сложно было сказать, что именно парень увидел в её взгляде, но это что-то явно напугало его до такой степени, что он тонко, истошно завизжал. Анжелик легким дуновением подтолкнула тень вперёд, и та всосалась в открытый, хрипящий рот.       — Вот и славненько, — сказала она нежно, погладила парня по голове и выдернула волос, — это я возьму себе. Теперь я вижу все твои мысли, и если какая-то из них мне не понравится… Слышал когда-нибудь о вуду?       Тот не мог кивнуть, но заскулил, как умирающая собачонка.       — Так что будь хорошим мальчиком. Считай, что родился сегодня заново.       И Анжелик ушла, пританцовывая на ходу. Конечно, чтение мыслей это блеф, но следующие пару месяцев он будет видеть жуткие и унизительные кошмары каждый раз, когда подумает о сексе. Здесь не нужно что-то придумывать — Тень лучше любого колдуна знает, куда бить, нужно лишь не мешать ей. Теперь он едва ли скоро рискнёт лезть к кому-то снова, а значит, в каком-то смысле, долг рыцаря исполнен, и даже превентивно. Пусть день прошёл впустую, зато хотя бы вечер порадовал.