Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Я превратился в Шарля Крепо, и это заставило меня задуматься о многом. Во-первых, не была ли записка Шапелье чьей-то дурацкой шуткой? Искать представителей коррупционной мафии среди любителей науки и литературы? Ладно в партийных кругах, но… С другой стороны, на науку тоже выделяются немалые деньги, а раз так, то должны быть и те, кто хотел бы загрести их в свой карман.       Другой вопрос заинтересовал меня куда больше: Шарль, если посмотреть со стороны, был похож на меня — пониже ростом, другой нос… Но сходство удивительное — толстый молодой учёный, погружённый в собственные мысли. Неудивительно, что небольшая маскировка позволяет с лёгкостью выдать одного человека за другого. Задумался же я вот о чём: если бы не Элли и Алекс, моё с Шарлем сходство усилилось бы до степени неразличения. При каких-то обстоятельствах я мог бы заниматься тем же, чем и он — или наоборот. Так где же та грань, что делает человека уникальным, и есть ли она? Уж не сводится ли эта самая уникальность к вещам как раз-таки в высшей степени малозначимым: бытовым привычкам, случайным обстоятельствам, незначительным чертам внешности и так далее? Если взять двух очень похожих людей и поменять местами, кто заметит разницу? Что в нас есть своего, кроме типажа и конкретных обстоятельств? Полюбила бы Софи Шарля, если бы встретила его, а не меня? Есть ли во мне что-то только моё? Неужели вся разница — лишь в мелких случайных моментах, которые могли быть с кем угодно, но в точном повторении — ни с кем? Но так ли важно, что точная сумма обстоятельств не повторяется, если каждое из них ничего не говорит о человеке как таковом? По такой логике, пусть нет людей в точности одинаковых, но много тех, чьи отличия сводятся к небольшой кучке деталей — скажем, я люблю кофе, а некий Антонио чай, и так далее? Если вера в уникальность и правда держится на конкретных обстоятельствах, будь то привычки, близкие люди моменты в жизни, то на чем держатся они? Что в них от меня самого? Разве всё то же не могло произойти с кем угодно? Обычно люди говорят: вот в этом и есть неповторимость. Но меня почему-то этот ответ не устраивает до конца — хочется верить, что в каждом человеке есть что-то его собственное, не сводимое к случайностям и окружению, но и не типическое при этом. Впрочем, не о том мне нужно думать — я, как-никак, выполняю первое в жизни задание под прикрытием, и очень не хотелось бы стать первым в истории рыцарем Ордена, который провалил задание потому что задумался о дурацких вопросах.       Мой путь лежал в Академию, и я сам не заметил, как ноги вынесли меня к заданной цели, покуда голова витала в облаках. Здание Академии всегда поражало меня — ещё с тех пор, как я впервые увидел его вживую, в средней школе. Я всегда был уверен, что его строили те же люди — или, как минимум, в ту же эпоху, что и Университет, и Лютецию. У всех этих зданий было кое-что общее: древняя, вдохновляющая величественность, многоцветье, сливающееся в органичную симфонию красок, торжественность и в то же время живость. Академия представляла из себя огромную, высоченную башню, оканчивающуюся конической крышей с сияющим шаром на самом верху — он до сих пор предсказывал погоду, а в грозу поглощал энергию молний и питал ею и саму Академию, и весь квартал, почти сплошь населённый учёными, преподавателями и обслуживающим персоналом. К основной башне прижимались четыре башни поменьше, их соединяли прозрачные мосты-туннели. Дорога к Академии была вымощена белым камнем, на всём пути стояли статуи, магические светильники, фонтаны. Всякий раз, когда я видел Академию, я не мог не думать, что мы заняли её по ошибке, что наши научные изыскания не соответствуют её масштабу, что у неё есть более глубокая, скрытая цель. Так это или нет, большую часть знаний мы утратили после Войны — остаётся лишь гадать, каким был прежде мир, каковы были возможности магии в те годы, насколько примитивнее стала цивилизация…       Едва я вошел внутрь, передо мной открылось огромное пространство — в центре располагалась огромная движущаяся винтовая лестница, уходящая в темноту, от неё время от времени отходили светящиеся магические тропинки в нужные коридоры — они, как соты в улье, были повсюду. Сам воздух здесь был пропитан магией Арканы, в темноте то и дело мерцали голубые руны, проносясь вверх-вниз. Я взошел на лестницу и выбрал нужный коридор, воспользовавшись пропуском. Лестница подняла меня на мой этаж, в барьере открылся проход, от него протянулся мостик из чистой энергии. Я шагнул вперед — и мостик сам понёс меня вперед. Я глянул вниз — закружилась голова: я смотрел в пропасть. Всё же, кто сумел создать подобное чудо? Я вошел в коридор, нашёл дверь, постучался — прибыл как раз вовремя.       Зал был вместительный, но интерьер сильно контрастировал с экстерьером. Никакой архаической торжественности: белые стены, столы, стулья — как в операционной. Стерильность атмосферы нарушала разве что эпизодическая зелень, будто бы забытая или тайком подброшенная кем-то из экологического кружка.       Я сел за свободный столик, коротко кивнул соседям — не стоит торопить события и заводить знакомства, не зная брода. Может статься, кто-то здесь уже знает Шарля. Кроме того, сначала лучше узнать, что за люди, чтобы не ляпнуть сходу чего-то, что настроит новых знакомых против меня. Двое из моих соседей были средних лет, один — ровесник или чуть старше. Как я понял из служебной записки, клуб с довольно очевидным названием «Просветитель» занимался научно-популярной деятельностью, пропагандой критического мышления, а также служил неформальной площадкой для общения работников науки самых разных направлений — магических и немагических, естественных и гуманитарных. Что ж, если тут и правда есть какая-то незаконная деятельность (в чём я сильно сомневаюсь), то место и правда удобное.       Сегодня, как я понял, читали доклады по широкой тематике: направления будущего развития науки и общества. В принципе, сюда сгодится что угодно. Людей немало — очевидно, много интересующихся без научных степеней, поскольку тематика не узкоспециальная. На узких мероприятиях мне ловить нечего — там все всех знают, и вероятность провала стремится к единице. А вот такие открытые встречи — дело другое…       Ведущий объявил, что первый доклад будет посвящён проблеме искусственного разума. Его читала девушка по имени Жюстин Лагранж, специалистка в области программирования автоматонов. Я присмотрелся к докладчице. Чуть растянутый свитер, не очень аккуратно убранные в пучок светлые волосы, взгляд мимо публики. Видимо, она и правда специалист — явно не из тех, кто привык к публичным выступлениям. Сначала она говорила тихо, запинаясь и повторяясь, приводила очень много технических деталей и характеристик автоматонов, архитектуры управляющих программ, так что слушатели уже начали откровенно скучать. Потом она, кажется, поняла, что дела идут не очень хорошо и затараторила, глотая окончания:        — …всё быстрее и быстрее, и на данном этапе управляющие программы автоматонов уже проходят тесты на идентификацию более чем в половине случаев! Это значит, что их интеллектуальный модуль фактически не уступает человеческому, хотя разные принципы… В течение ближайших пяти-семи лет согласно исследованию Лекока и Сойера скорость самообучения вырастет настолько что взрывообразный рост… и… Теперь нас ждёт новая эра, эра искусственного разума. Иллюзия особости человеческого разума окончательно рухнет. С каждым годом объём информации увеличивается на порядки, и скоро вырастет настолько, что устремится к бесконечности. Мы просто перестанем понимать задачи, которые технологический разум будет сам ставить и решать. А значит, он сможет в конечном итоге решить те проблемы, что мы считали нерешаемыми. Всё будет рассчитано, будет управляться беспристрастным и превосходящим нас разумом. Рывок в области технологий, связи, транспорта. Мы наконец исследуем другие планеты, построим порталы на Марс, выйдем за пределы Солнечной системы. Болезни, нищета, голод, преступность — всё это будет в прошлом. Новый разум, превосходящий нас во всём, сможет осуществлять беспристрастное и компетентное управление всеми сферами жизни: экономикой, политикой, планированием семьи, воспитанием детей… Всемирная сеть сможет с раннего возраста проанализировать ваши способности и рассчитать наилучший путь, профессию, подобрать вам друзей и партнёров исходя из ваших особенностей, предусмотреть все или почти все возможные риски. Это поистине новая эпоха для всего мира!       Аплодисменты новой эпохе почему-то были довольно скромные. Я вздохнул и опустил взгляд. Сколько себя помню, все говорят о новом веке технологий — одни ему радуются, другие боятся, а я даже не знаю, верю ли вообще в его реальность. С одной стороны — я ещё застал времена, когда автоматоны выполняли только простые задачи вроде уборки и доставки, а теперь с ними можно поддерживать осмысленный диалог — я так делал, когда не с кем было поговорить. Но меня никогда не покидало ощущение, что тут всё равно есть какой-то хитрый фокус, чтобы всё выглядело реальным, а на самом деле… Ответы автоматон — собирает на ходу на основе мировой базы данных, используя заложенные в него алгоритмы. Как ни крути, но получается всё ещё говорящая книжка, которая сама ищет другие книжки и собирает из них текст. Здесь нет новых ответов, только комбинация старых. Но кто-то спросит — разве мы мыслим иначе? Наверное, нет. Наверное, мы сами такие же книги, действующие по алгоритмам. Но почему-то мне от этой мысли веселее не становится — как будто у меня украли что-то важное, о чём я только смутно догадывался. Они же почему-то наоборот очень рады той мысли, что на самом деле мы не отличаемся от говорящих тумбочек или полицейских глаз — они ведь уже сами определяют некоторые правонарушения, не обращаясь за утверждением к живому инспектору. Почему-то идея, что мы просто механизмы и в нас нет ничего, чего не было бы в столе или флаере, вызывает у людей чувство гордости и торжества. Они рисуют нуль и едва ли не прыгают от радости. Наверное, они понимают что-то, чего не понимаю я — в конце концов, они знают сам предмет намного лучше. Что ж, пускай.       Я заставил себя вернуться во внешний мир — галдёж как раз успокоился, и вышел следующий докладчик. Это был какой-то известный биолог — я видел его несколько раз в терранете. Он был уже стар, весь зарос клочковатой, неопрятной бородой, из-за чего походил на уличного бродягу, и одежда его выглядела не сильно лучше. Доклад его был о необходимости отменить такие устаревшие понятия, как вина и свобода воли. Учёный начал с длительного экскурса в биологию и поведение приматов.       Я поймал себя на мысли, что по неведомой мне причине именно люди, изучающие каких-нибудь гусениц, птиц или уж тем более обезьян, имеют склонность давать исчерпывающие ответы на любые вопросы — будь то о смысле жизни, морали, правильном устройстве общества, семьи и политики. Вот и этот академик, по имени Ален Пинетт, говорил с не меньшей убеждённостью. Он поведал о брачных ритуалах павианов, о жестоких обычаях шимпанзе, о наблюдениях за древесными макаками и даже о таинственных укунах — обезьянах, владеющих магией и имеющих свой сложный язык. Потом перешёл к нейробиологии и долго описывал довольно-таки тривиальные эксперименты с принятием решений и измерениями мозговой активности в момент сотворения простых заклинаний.       — Таким образом, — говорил он, — мы можем однозначно утверждать следующее: так называемая свобода воли это иллюзия. Все решения, которые мы думаем, что принимаем, на самом деле уже нами приняты до того, как у нас в сознании созревает сама мысль. Наше тело, наш мозг уже принял это решение. Наши гормоны, среда, всё вместе — но нет такого, что человек внутри своего сознания делает осознанный свободный выбор. Это не более чем иллюзия, и притом весьма опасная, как я продемонстрирую далее. Больше того, эта иллюзия стоила человечеству, пожалуй, наибольших жертв. Но не будем забегать.       Я вижу, многие подняли руки, и я догадываюсь, какой вопрос вы хотите задать. Профессор Пинетт, хотите вы сказать, нас же со школьной скамьи учат тому, что существует двенадцать Сфер магии, они делятся на четыре, грубо говоря, слоя, которые соответствуют телесному уровню, уровню эмоций, рассудка и, наконец, воли. Так как же так, если есть «волевые» Сферы, то есть Огонь, Свет и Тьма, а самой воли — нет? Здесь мне потребуется сделать небольшой экскурс в историю теории магии. Видите ли, первые века после её появления над магией довлела сфера религии и оккультизма — то есть в лучшем случае заблуждений, в худшем — шарлатанства. Так вышло потому, что в домагическую эпоху в магию верили только откровенные шарлатаны и городские сумасшедшие, а домагическая наука возможность магии категорически отвергала, что было, на тот момент, единственно верной рациональной позицией. Конечно, отдельные, очень слабые эпизоды проявления магии встречались, но их силы было явно недостаточно, да и тогдашних знаний было недостаточно для создания моделей, отрицающих гипотезу изоморфности законов природы. Появление, или, как считают некоторые, возвращение магии — первый пример в писаной истории, а событие, случающееся впервые, предугадать по определению невозможно. Но в силу когнитивных искажений появление магии для многих людей оказалось убедительным свидетельством правоты иррациональных, антиинтеллектуальных сил — эзотерики и религии, тогда как им просто повезло. Дважды в день, как известно, и сломанные часы показывают верное время. Итак, очень многие в первые годы нашей эры отвернулись от науки и стали увлекаться мистикой, религией и прочей чепухой. Именно тогда и сложилась мистическая картина мира, которая, увы, дошла и до наших дней.       Мистики переворачивают мир с ног на голову, они строят дом с крыши. В их представлении есть некие изначальные силы — Свет и Тьма, которым ещё и приписывается обычно этическое значение, разные персонификации вроде Бога, дьявола и прочих вымышленных существ. Дальше, от этих двух сил происходит сначала разум, потом чувство, и наконец, эти высшие элементы как бы «застывают» до состояния твёрдых тел, то есть Земли и Жизни. Вот отсюда и идёт это вредоносное заблуждение, что человек якобы имеет духовную природу, которая руководит «низшим», материальным телом. Современная наука смотрит на это как в лучшем случае на спорную и устаревшую концепцию. Если уж и выстраивать некий порядок, то начинать следует именно с материальной, точнее, твёрдой части — тела, Жизни, Земли. И хотя есть популярное мнение, будто всё начинается с тела, а потом поднимается выше, становясь чем-то иным, это тоже ошибка. На самом деле то, что считается сферой Духа, то есть мир чувств, интуиции и так далее — это всё тоже телесное, это работа конкретных гормонов и отделов мозга. То же самое относится и к разуму — это тоже работа мозга и ничего другого. Что же касается так называемой воли — это не какая-то самостоятельная сущность, это просто определённое сочетание когнитивных и эмоциональных импульсов, сочетание, которое позволяет из конкретной эмоции, двигателя, посредством когнитивной обработки информации создать направленное поведение. Содержательно здесь не появляется ничего нового, нами не руководит никакая воля, которая «привязана» к некой самости, личности, душе и так далее. Личность — это тоже иллюзия, основанная на памяти. На деле решения принимает не воля, а эмоции, то есть гормоны в теле, а функция мыслительной сферы сводится к тому, чтобы просчитывать и прогнозировать события. Поэтому хотя и принято считать, что Сферы независимы друг от друга и действуют по разным законам, это всего лишь устаревшая модель. На деле будет куда вернее сказать, что сфера Жизни включает себя явления вторичного порядка вроде магии Духа, Арканы и Света, особых её подвидов, а сама в свою очередь является частью более общей сферы материальных стихий — не только Земли, но всех четырёх, поскольку, как вам думаю, известно, четыре материальные Сферы — также лишь разные описания и модусы работы с единой материальной реальностью, её агрегатные состояния. От старой модели мы не отказываемся лишь потому, что так проще обучаться магии, есть куча материала, а разработка практической системы на новой теоретической базе потребует невероятного количества ресурсов — никто не это денег, увы, не даст, потому что у нас капитализм. Это же фундаментальная наука, а бизнес интересует только то, что приносит прибыль.       Академик закашлялся, отпил воды, высморкался и продолжил:              — Прошу простить за долгое отступление — теперь я перейду к основной части доклада, к вопросу вины и свободы воли. Эти иллюзорные концепции приводят нас к другим, очень опасным иллюзиям. Первая — что человек, творящий зло, якобы сам его «выбрал», хотел и стремился к тому, чтобы сделать хуже. Научная картина мира убедительно доказывает, что это невозможно и бессмысленно. Все наши решения обусловлены гормонами. И обстоятельствами внешнего мира, конечно. Когда мы думаем, что преступник совершает кражу или убийство, мы мыслим в терминах вины, ответственности, некоего сознательного выбора, и это заставляет нас его ненавидеть и наказывать. Но если бы мы понимали, что все его действия — результат тех обстоятельств, в которых он оказался, включая то, каким был гормональный фон, с какими генами он родился, мы бы смотрели на это иначе. Человек не мог поступить по-другому. То, как устроен его мозг, определяет его действия, потому что строго говоря, его мозг это он и есть. Его гормональная система полностью движет его действиями, вне зависимости от того, считает ли он сам свои действия свободными. Научные факты говорят нам об обратном, а следовательно, сама концепция вины должна считаться устаревшей и варварской. Обвинять человека в его действиях — всё равно что избивать дверь за то, что она скрипит или судить кирпич за то, что он упал и проломил кому-то голову. Это средневековая дикость, и мы это понимаем — но такая же дикость происходит каждый день в наших вроде бы современных, гуманных судах. Мы должны не карать, мы должны разбираться в том, как работает мозг, как работает гормональная система, как работают социальные обстоятельства, и починить их. Лечить, а не наказывать. Наказания лишь способствуют ожесточению — много ли вы видели преступников, которые исправились из-за того, что посидели в тюрьме? Чтобы починить что-то, нужно знать, как оно устроено, а для этого необходимо изучать, ставить эксперименты, проверять гипотезы, а не стучать об стену. Поэтому мой призыв — отменить саму идею вины, идею свободы воли, из-за которой люди причиняют друг другу бессмысленные страдания, и вместо насилия перейти к научным методам исправления.       Зал взорвался овациями, я тоже похлопал, чтобы не выделяться из толпы, но веселее мне не стало. Кажется, по существу снова говорили о том же, даже ещё более открыто: человек не больше управляет собой, чем дверь или кирпич. Это должно вселять, по видимому, бурную радость, но почему я её не чувствую? Чего я не понимаю такого, что понимают все эти люди?       — Разрешите задать вопрос, господин академик. Фридрих Кригс, философ, социолог, — представился довольно молодой ещё человек с тёмными волосами и короткой бородкой, — насколько я могу понять ваше высказывание, вы пытаетесь выстроить монолокализованный нешизогенный дискурсивный аппарат посредством концептуализации гносеологического зазора, в который проваливаются шизофренические данности, конституируемые фактом лишённости данного-вне-себя через собственную нетождественность к выходу за пределы лиминального континуума бытия-в-себе как нарративные элементы внутри присвояемой имманентности сугубо внешнего, исторического пореза, заполняющего собой пространство не-внутренней, самовоспроизводящейся фаллоцентрической структуры, исключающей мультипликационный эффект распада внешнего локуса мнимого тождества…       Я честно пытался что-либо понять и даже, кажется, ухватил некий посыл, но…       — Вот очередное доказательство, что вся эта так называемая философия — шарлатанство для тех, кто не в состоянии заниматься нормальной наукой, — сказал вполголоса мой сосед. Это был парень чуть за тридцать, с пухлыми щеками, старательно пытавшийся придать своему круглому, мясистому лицу ехидное выражение.       — Жак Лапорт, — представился он, — борец с религией, лжанаукой, оккультизмом и прочими суевериями, просветитель.       — Шарль Крепо, обучение автоматонов. Вы знаете, мне кажется, у него есть какая-то мысль, но довольно простая, и поэтому он специально усложняет её, чтобы казаться умнее.       — Вот! Именно, и я об этом говорю! Приятно встретить здравомыслящего человека, — обрадовался Жак и искренне улыбнулся. По всей видимости, он относился к типажу людей искренних и горячих, из тех, кто любит хороший спор и не выносит, когда аргументы подменяют красивыми фразами. Я решил подыграть и пожаловался, что люди часто воспринимают автоматонов то как угрозу, то как спасение от всех бед.       Жак оживился, и дальше мне оставалось только слушать. Мы проговорили весь перерыв, но Жак и на этом не остановился — оказалось, он был одним из сооснователей клуба и через слово костерил шарлатанов, промывающих людям мозги, ругал последними словами религию и политиков. Было нетрудно добавлять от себя что-то в таком же ключе, и вот уже мы задержались почти на час после заседания. Я внёс его контакты в профиль и договорился о следующей встрече — Жак намекнул, что у них есть какие-то очень интересные проекты, способные перевернуть мир. В это, конечно, верилось слабо, но всё-таки посмотреть было бы интересно.

***

      Следующее заседание было не столь богатым на спорные темы: докладчики представляли в основном последние открытия и проблемы своих специальностей — слушателей в этот пришло заметно меньше. К счастью, под конец всё-таки случился интересный спор. Выступал сам Жак — с докладом на тему проблем и перспектив науки.       — Понимаю, коллеги, тема и правда обширная, и в полной мере её при всём желании не раскрыть, — начал он, слегка волнуясь, — на мой взгляд, наука в наши дни сталкивается с давлением сразу с двух сторон. С одной стороны это, конечно, возрастающая волна невежества и мракобесия. Приведу всего несколько примеров. Согласно исследованию Кёльнского университета от прошлого года, более половины жителей Империи верят в вопиющую антинаучную чушь, хотя бы в одну, а чаще в несколько вещей из списка, который я сейчас зачитаю. Итак: зелье, исцеляющее от всех болезней и возвращающее молодость; чудесные кристаллы, которые бесконечно сами себя восстанавливают; ручной артефакт, позволяющий бесконечно телепортироваться куда угодно; зелье, позволяющее читать мысли у всех вокруг; заклинание, позволяющее влюбить в себя кого угодно и на всю жизнь; магическая книга, которая исполняет любое желание, если его записать на нужной странице; амулет с заклинанием, мгновенно побеждающим любого противника, сумка с бесконечной вместительностью, не имеющая веса.       Верят также в одну или несколько из вот таких теорий: флаеры, домашние кухни и порталы специально делают так, чтобы они побыстрее устаревали и портились; в еду, которую продают в магазинах, добавляют удобрения, ускоряющие старение и подрывающие иммунитет; правительство само устроило как Войну, так и террор Альбрехта, чтобы ужесточить власть; в Академии есть специальный отдел, агенты которого занимаются чисткой памяти у всех, кто случайно узнал скрытые от простых людей секреты и магические тайны; вся политическая верхушка повязана ритуальными убийствами, каннибализмом и жертвоприношениями; все политики в мире — тайные поклонники дьявола, который диктует им свою волю; правительство и учёные знают, что на самом деле существуют внеземные цивилизации; правительство и учёные поддерживают контакт с внеземными цивилизациями и держат это в тайне; правительство и учёные на самом деле и есть представители внеземной цивилизации, управляющей простыми людьми и выкачивающей из планеты магию, а также похищающей в рабство талантливых магов; весь мир — это искусственная симуляция, а в действительности нас держат в стазисе и выкачивают магию; среди людей скрываются демонические сущности; каждое использование магии подпитывает злобные демонические силы, скрывающиеся внутри Сфер, и однажды эти силы вырвутся и поглотят человечество; правительство и богачи давно имеют доступ к абсолютной магии и вечной жизни; терранет придумали специально, чтобы подрывать мораль и оболванивать общество, ну и так далее. Всего здесь не перечислить, но, поверьте, список очень внушительный, и что ещё хуже, число верящих в подобную чушь медленно, но верно растёт с каждым годом, уже не первый десяток лет. И вот что поразительно — люди мгновенно верят в любую чепуху из того, что я перечислил, но стоит им показать настоящие научные исследования со всей методологией, как они проявляют чудеса скептицизма и «критического» мышления, подвергая сомнению буквально каждое слово, начиная с того что Солнце всё ещё встаёт на Востоке, как ни странно.       У меня нет сомнений, что это в том числе и наше упущение — нас как Академии в целом, и нас как просветителей в частности. Научный метод учит нас анализировать собственные ошибки и искать новые пути решения проблемы. Однако, как я и говорил, это не единственная проблема, и если мы будем делать вид, что мы одни все в белом, а все вокруг — идиоты, это ни к чему нас не приведёт. В самой Академии есть тенденция, которая, извиняюсь за пафос, может погубить науку. Имя ей — стремительно нарастающая бюрократизация. Я говорю как член Академии, не только от своего имени, но и от имени всех тех, кто имеет схожий со мной опыт. Коллеги, поднимите пожалуйста руки, кто хоть раз сталкивался с тем, что вам заворачивали статью, над которой вы работали не один месяц, искали кучу данных, проводили эксперименты и не успели по этой причине свериться с вышедшими буквально накануне новыми требованиями по оформлению текста?       Руки подняли почти все.       — А у кого случалось такое, что пришлось оставить за бортом значительную часть выводов, потому что они не понравились комиссии по этике?       Снова лес рук.       — А что насчёт сжатия сроков и академической нагрузки? Как вообще возможно заниматься чем-то осмысленным в условиях, когда тебе нужно не просто написать не менее пяти полноценных публикаций каждый год, но также провести столько-то часов занятий, поучаствовать в конференциях и круглых столах, потом встречи, экзамены, и конечно, отчёты по каждому шагу, отчёты по отчётам и так далее.       Все загудели в полном одобрении, и на минуту в зале стало громче, чем на стадионе в разгар гранд-финала имперского турнира.       — Всё это не просто тормозит нашу работу, это убивает науку. Невозможно пробиться с новой идеей, потому что система заточена под уже существующие стандарты, и поменять их без согласования невозможно, а согласования не будет, потому что все кафедры и направления возглавляют люди, которых… не переубедить. Я обычно не говорю такие вещи на широкую аудиторию, чтобы не отталкивать от нас людей ещё сильнее, но правда в том, что пространство свободной научной дискуссии сужается всё сильнее. Открыто спорить можно лишь там, где это милостиво позволяют относительно свободомыслящие руководители, но таких всё меньше. В восьми случаях из десяти тебя сначала просто завернут, если ты полностью не воспроизводишь мнение руководителя, который твердит одно и то же уже полсотни лет, а потом и выгонят, и дадут такую характеристику, что ни один университет тебя больше не возьмёт. И это так даже в естественных науках. В гуманитарных же, согласно исследованию позапрошлого года, уровень самоцензуры преподавателей и даже студентов уже превысил шестьдесят пять процентов. Я терпеть не могу громких, алармистских заявлений, но боюсь, Академия гибнет под собственной тяжестью.        — Я услышал достаточно возмутительных инсинуаций на сегодня! — поднялся тучный человек с кустистыми бровями и внушительными подбородками, — то, о чём вы говорите, не имеет ничего общего с реальностью!       Он вышел вперёд и я наконец вспомнил, кто это — академик Жижановский собственной персоной, член Президиума Академии. Что ж, Жак сделал нечто очень… смелое, пригласив его на эту лекцию.       — Все ваши обвинения яйца выеденного не стоят! Уж от кого, но от вас, месье Лапорт, я никак не ожидал подобных абсурдных обвинений, которыми так любят разбрасываться мракобесы! Видимо, вы слишком много вращались в их среде. Во-первых, требования к оформлению — не случайная прихоть, а критически важный элемент структуры научного высказывания! У нас не любительская лавочка, чтобы писать как попало, в свободной форме — именно стандарты отличают научную деятельность от любительской, и вам бы стоило об этом знать! Во-вторых, комиссия по этике делает важнейшую работу, отсеивая на дальних подступах праворадикалов, пытающихся протолкнуть свои человеконенавистнические идеи под научной оболочкой! Или вы забыли, как Альбрехт пытался заручиться поддержкой науки для обоснования своего террора против магически слабых и не-белых персон? Или вы сами не осознаёте, на чью мельницу льёте воду, защищая потенциально опасные для меньшинств исследования? В-третьих, стандарты для того и нужны, чтобы научная работа функционировала как механизм! Давно прошли времена гениев-одиночек. Современная наука, и вы это прекрасно знаете, устроена иначе. Каждый вносит свой маленький, почти незаметный на первый взгляд вклад, но совокупно это превращается в фабрику научного знания. Можете себе представить, если бы кирпичи на фабрике делались как взбредёт в голову каждому отдельному гончару, а не по единому стандарту? То-то и оно! Все дома бы рухнули в одночасье! Меня удивляет, почему я вообще должен говорить столь очевидные вещи, которые обязан знать каждый студент-первокурсник! Быть может, мы пропустили слишком много тех, кто так и не усвоил самые основы? Знаю я эти «молодые дарования» — приходит каждый первый с готовой Всеобщей Теорией, а сам даже не в состоянии правильно оформить шрифт и отступы! Нет уж, позанимайся-ка изучением проблемы, соответствующей своему уровню — это будет действительный вклад, а доморощенным теоретикам место ровно там, где вы перечислили — пусть изобретают лекарства от всех болезней и развивают теории об инопланетянах и демонах, раз не хотят выучить материалы за первый курс! У меня всё, господа, и я надеюсь, что этот клуб займётся не популизмом, а своим прямым назначением — популяризацией настоящей, академической науки в том виде, в каком она действительно существует и функционирует, и благодаря которой общество и достигло сегодня небывалого уровня процветания!       Сказав это, Жижановский развернулся и покинул зал под всеобщее тягостное молчание.       — И вот поэтому, — сказал Жак после длительной паузы, — я и говорю, что у Академии серьёзные проблемы.       — Небывалого процветания! — крикнул кто-то с места, — небывалого процветания достиг конкретно сам господин Жижановский со своими приятелями, как будто мы не знаем!       Все возмущённо загалдели, и Жаку не сразу удалось добиться тишины.       — Друзья, друзья, вы совершенно правы, и я возмущён не меньше. Поэтому я и хотел зачитать свой небольшой манифест…       Жак откашлялся, явно волнуясь.       — Итак, как вы только что сами могли убедиться, руководство нашей Академии, скажем прямо, костенеет. Мы занимаемся всё более и более мелкими проблемами, тогда как скорость научного прогресса падает по всем показателям. Научных прорывов не было уже более полувека. Зашли в тупик попытки сформулировать Единую Теорию, которая бы объединяла естественную физику не только с материальными стихиями, но и со всеми двенадцатью, с работой человеческого сознания. Те, кто знает о проблеме, должны понимать, какие горизонты откроются в тот момент, когда мы точно и исчерпывающе рассчитаем всю связь между сознанием и физикой, а не только через Аркану, как теперь. Наши возможности взлетят на совершенно другой уровень, и текущие проблемы, вроде болезней, старости, войн и прочего наконец уйдут в прошлое. К слову, прогресс в технологиях продления жизни тоже стагнирует. Без сомнения, господа Хранители, живущие дольше, чем кто-либо из людей, могли бы поделиться секретами, но даже сэр Мерлин, не говоря о Чародейке и остальных, отказывается хотя бы дать свою кровь на анализ, не говоря о том, чтобы поделиться технологией, благодаря которой они продлевают свои жизни. Я даже начинаю думать, что они сознательно хотят быть единственными, кто победил старость и смерть, пока миллиарды людей по всей планете гибнут от этого тихого ужаса, к которому все слишком привыкли и который многие даже пытаются защищать. Наконец, всё больше свидетельств надвигающейся экологической катастрофы — у нас есть твёрдый научный консенсус о том, что производство и использование кристаллов Арканы, Воздуха, Земли и Жизни в таких количествах, как теперь, рано или поздно вызовет катастрофические по своим последствиям выплески энергии Хаоса и Смерти, но мы так и не приблизились к решению, а ответы, которые нам предлагают, сводятся к тому, чтобы разрушить цивилизацию и полностью отказаться от кристаллов — как будто это само по себе не вызвало бы всемирной катастрофы!       В свете этого я предлагаю нам, молодым учёным, создать собственную, горизонтальную организацию, в которой можно делиться любыми теориями и в которой не будет бюрократизма и подавления инакомыслия. Мы живём на крохотной планете, в бескрайних просторах космоса, и вера в собственную исключительность не раз приводила нас к катастрофе. Мысль о том, что Земля — центр мира, породила ужасы веры, которая сама по себе является когнитивной ошибкой. Мысль об исключительности и особом значении породила фанатизм, нетерпимость и догматичность, войны за веру и этические комиссии. Нам стоит принять принцип заурядности, понять, что все наши действия и проблемы — ничто по сравнению со Вселенной, ничто для самой Вселенной. В жизни нет смысла, цели и прочих выдуманных сущностей, из-за которых люди убивают и подавляют друг друга. Лишь приняв это, мы сможем изучить и принять настоящую, научно обусловленную этику. Не существует Бога, не существует души, не существует жизни после смерти. Вместо крестика я предлагаю нолик, так пускай ноль и будем символом нашей новой, научной религии, если уж на то пошло — религии разума, познания и жизни. Я предлагаю объединиться под этим символом, символом нуля, чтобы каждый из нас и далее придерживался принципов аргументации, свободной дискуссии, познания и жизни как необходимого условия познания. Я не верю, но знаю — есть люди, которые разделяют эти ценности, те, для кого познание не превратилось в бюрократическую рутину, а остаётся смыслом жизни, который они создали сами. Так что вот, пожалуйста, если хотите, значки.       Оборвав этим весьма нелепым замечанием довольно любопытную речь, Жак сел под нестройные, но весьма громкие аплодисменты. Я вздохнул и встал в очередь за значком в виде цифры «0».       Последним в этот день говорил немолодой, тощий человек с унылым лицом. Взяв слово, он монотонно, без выражения произнёс:       — У меня, коллеги, не доклад, но лишь ремарка. Собственно, я не очень понимаю, откуда у всех такая уверенность в том, что будет завтра. Все озвучивают свои версии с такой неколебимой уверенностью… Я же вспоминаю, как лет сто назад другие, тогда ещё молодые, люди пророчили с не меньшей уверенностью, что мир изменится до неузнаваемости, но вот прошёл век, а воз и ныне там. Что-то изменилось, что-то нет… Но за долгую жизнь я понял одну вещь — ничерта мы на самом деле не знаем. Мысль изречённая есть ложь — и с течением лет любое утверждение окажется если не ложным, то неполным. Вечно лишь изменение само по себе. Единственное, о чём можно по-настоящему мыслить — это мысль, лишённая форм и очертаний, ибо все они преходящи. Идеи вечно будут сменять друг друга, вращаясь по кругу, и каждую старую глупость будут вновь и вновь встречать как новое откровение. Но неизменна лишь пустая мысль, устремлённая сама на себя, неизменно лишь изменение, и даже само существование меня, вас или кого-либо ещё никак не может считаться истиной. Ничто не может — нет такого закона природы или морального утверждения, которые не висели бы в пустом пространстве сомнения. В конечном итоге истины нет, и сомнение поглотит все эти моды, они будут забыты, и колесо сделает новый оборот…       К концу дня я был изрядно вымотан, и эта невесёлая речь добавила тяжести — я и сам так если не думал, то чувствовал, боялся, что никогда не смогу побороть вечное, всепроникающее сомнение, точащее мой разум изнутри, как червь. Пришлось ещё раз вспомнить, что я сегодня узнал такого, что может быть интересно Ордену. Ценная информация была — о том, кто из Президиума какие прибрал финансовые потоки, кто с кем спит, кто с кем поссорился из-за украденной статьи или аспиранта. Всё это, возможно, приведёт к искомой коррупционной мафии, но я очень сомневаюсь, что Ордену до сих пор неизвестно, куда идут финансы в Академии. Впрочем, не моё дело думать — так что я скрупулёзно записывал в отчёт всё, что слышал, чувствуя себя не столько разведчиком, столько персонажем какого-то телешоу про грязное бельё. Что ж, сам выбрал себе занятие, так что не на кого и жаловаться. Куда интереснее намёки на некую чуть ли не тайную организацию среди молодых учёных, но я уверен, что это просто кружок молодых идеалистов или, хуже того, очередная «научная» коммуна. Я на всякий случай написал в отчёте и про это и, выдохнув, отправил его Шону.       Всё, что я услышал, не внушало ни капли оптимизма. Я до сих пор не понимаю, почему нужно радоваться тому, что мы просто пылинки на космической пылинке, что мы — случайная ошибка мироздания и так далее. Я не понимаю, как из этого следует то, что нужно радостно прославлять тот нуль, который стоит в центре мироздания, почему отсутствие смысла и цели должно приводить к чему-то, кроме полного безразличия к целям и средствам. Истины нет, но смысл в поиске истины — вот что я слышу чаще всего. Я привык в это верить, хотя никогда по-настоящему не понимал, но думал, что пойму, когда вырасту. Что ж, я вырос, но понимать стал ещё меньше, а верить во что-либо вообще перестал. Во всё, кроме любви, кроме простого человеческого счастья — я счастлив, хотя ум мой иногда всё ещё терзает меня вопросами, которые почему-то не вызывают у других тех затруднений, которые вызывают у меня. По всей логике это значит, что именно со мной что-то не так, и поскольку все наши желания исходят, как говорят господа учёные, из тела и среды, во мне всё ещё недостаточно гормонов счастья. Что ж, я на своём опыте убеждаюсь, что не умные книжки, но вполне человеческое тепло способно восполнить эту пустоту. Скорее бы закончилось это задание и я вернулся к Софи и друзьям… Теперь же я глядел в темноту за окном, где даже Луна была скрыта облаками. Свет, казалось мне, погас навеки, и ничто не обещало, что Солнце когда-нибудь встанет снова.