Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Больше всего бесило то, что стоило на минуту зайти в терранет, как его высочество тут же налетело с приветствиями, вопросами, комплиментами и предложениями. Каролин закатила глаза под самый затылок, но легче всё равно не стало.       Обстрел сообщениями не утихал. Каролин, милостиво вздохнув, заглянула проверить, что всё-таки на этот раз случилось срочного. От прочитанного пришлось больно хлопнуть себя по лбу. В последнее «свидание», вместо того, чтобы проявлять хоть какую-то осмысленную инициативу, высокороднейший юный джентльмен плёл кружева словес, тщась нащупать общие увлечения. Каролин нарочно назвала самых тягомотных, усыпляющих классиков мировой литературы — Федотова и Лакомба.              Предчувствие не обмануло: он действительно прочитал эти громадные опусы и написал собственное сочинение на тему, в классическом духе школьного отличника. Каролин всегда считала: книги по тысяче страниц пишут графоманы, которым нравится исключительно сам процесс нанизывания слов друг на друга, и плевать, о чём эти слова. Если есть что сказать, излагай коротко и стилистически безупречно. Два мировых гения являли собой противоположность обоим принципам. Равно как и племянник Его Величества. Каролин быстро просмотрела написанное и ответила:       — Мысль должно выражать кратко или же никак.       На этом с проблемой отпрыска голубых кровей пока что было покончено. Оставалась проблема поинтереснее. В очередной раз приходится завидовать другим: тебя сочли достаточно бездарной, чтобы поручить заведомо провальное дело — клуб любителей авангардного искусства.       Здание клуба было нарочито неправильным, несимметричным, аляповатым, интерьер предельно эклектичный, всюду нарушены пропорции, смешаны стили. Задумка, быть может, и достойная, но эстетически, несомненно, провальная. Каролин перевоплотилась в начинающую поэтессу, из тех, что долго и упорно подают надежды, а потом бесследно исчезают. Иногда они ещё раз становятся героинями новостей — когда прыгают из окна или убиваются наркотой. Сама Каролин в своё время не подала и надежды: критики постарались на славу и взяли её грубо, с наскока. Творческая невинность была потеряна в муках, зато не осталось никаких ложных надежд и ожиданий. Технические навыки Каролин за эти годы отточила, а вот таланта как не было, так и не появилось. Жаль, конечно, но можно хотя бы достоверно сыграть того, у кого он есть.       Девочке по имени Мелани едва стукнуло двадцать. Она много страдала и пишет стихи — обрывочные, нервные, местами действительно хватающие за душу, местами настолько избыточные и нарочитые, что хочется разбить лоб (не столь важно, себе или ей). Но критикам нравится, а им, как известно, виднее.       Интересно другое — чем думал болван Шапелье, когда включал этот дурацкий клуб в список капищ загадочной мафии? Здесь сидят одни сумасшедшие да снобствующая богема, а не мафиози. Впрочем, пусть голову ломает начальство. Дело простой шестерёнки по имени Каролин Лирондель — исполнять. Исполнение пока никоим образом не приблизилось к сколь бы то ни было позитивному (в глазах начальства) результату, зато уже дало немало материала для наблюдений за ярмаркой тщеславия и театром абсурда, именуемого современным искусством, так что лёгкое чувство обиды от не слишком удачного распределения ролей было в общем и целом скомпенсировано щедрой палитрой оригинальных типажей, предстающих взору.       Каролин пришла за полчаса до назначенной на сегодня встречи с хозяином клуба и его гостями — хотела успеть полюбоваться очередной громкой и донельзя превозносимой выставкой некоего Абеля, звезды современного перформативного искусства.       В первую минуту зрелище даже немного захватило дух: сначала темнота, потом подсвечиваются картины и скульптуры, фигуры со странной, искривлённой геометрией. Потом, правда, чувство нереальности уступило место куда более привычному разочарованию: на картинах были изображены, конечно же, разноцветные кляксы, случайные точки и линии, по полу были разбросаны ботинки, вилки, унитазы и прочие предметы искусства. Некоторые меняли форму с другого ракурса, некоторые — нет. Но гвоздём программы была, конечно, голограмма. Художник, весь косматый и абсолютно голый, сидел на корточках над «Походом» Бедара. Маэстро тужился, выпучив глаза, и совершал акты дефекации и мастурбации, выкрикивая при этом бессмысленные фразы и несуществующие слова. Когда оба дела были сделаны, великий художник встал на четвереньки и аккуратно размазал всё, литературно выражаясь, говно, по картине, ударился об неё лбом, и воспроизведение закончилось.              Критики, лицезревшие действо, жеманно хлопали в ладоши, приподняв носы, будто старались уловить некий тонкий аромат, и восторженно перешёптывались, разве что самую малость гнусавя. Многослойные отсылки… Глубина замысла… Слом форм и рамок… Интерактивность… Субъектность объектов, переход между смысловыми уровнями интерпретаций… Символический жест… Получив причитающуюся меру элитарной культуры, Каролин почтительно вышла в коридор — подышать и немного прийти в себя. От высоты искусства кружилась голова и хотелось делать плохие вещи.       Немного успокоившись, она вошла в уютную, хоть и большую, гостиную, где проходили встречи избранных из мира литературы и кино. Встречи эти проводил хозяин клуба, венецианский богач и большой покровитель искусств, Винченцо Калиостро. Мужчина он был хоть куда: высокий, статный, чёрные волосы чуть выше плеч, раздвоенный подбородок, резкие скулы, магнетические чёрные глаза, орлиный нос, глубокий и низкий, но очень красивый голос. Одет с иголочки, в чёрное и красное, к креслу прислонена трость с набалдашником в виде собачьей головы, в руке — вечный бокал вина (с собственного, разумеется, виноградника). Каролин хозяин всегда отмечал и был неизменно галантен, от его взгляда внутри что-то сжималось, уголёк страсти начинал тлеть. Приходилось прилагать усилия, чтобы бороться, и Каролин нравилась эта ненавязчивая, непринуждённая борьба, лёгкая, как светская условность. Если бы Кей, увидев их, взревновал… Но нет, о таком мечтать не приходится.       Состав гостей клуба регулярно обновлялся. Сегодня было не очень людно — из всегдашних гостей разве что Рената Пепен, известная критикесса, мадам средних лет, видавшая лучшие виды, но всё ещё несравненно высокого мнения о своих литературных и интеллектуальных талантах. Зато новинок было аж целых три: рыжий, тощий как палка Люциан Нидерхоф, который, видимо, только что вышел из очередного приступа депрессии, которую он обычно лечил, гуляя в Альпах; также толстый, кудрявый мужчина, весь брызжущий радостью, будто бы ей он и был чрезмерно полон — его Каролин раньше не видела, но вскоре узнала, что это Аркадий Медведев, знаменитый русский писатель, преследуемый за инакомыслие. Наконец, была ещё одна любопытная особа — девушка примерно её возраста, длинные тёмные волосы, круглые очочки, длинная юбочка, белая рубашка, синяя жилеточка. Словом, стереотипная литературная дева, каких всегда было немало на родном факультете, предательски покинутом ради шпионского ремесла. Но всё-таки что-то в этой барышне неуловимо отличалось, будто какой-то скрытый слой… Быть может, так казалось из-за весьма соблазнительной фигуры, которую подчёркивала излишне скромная одежда, может, во взгляде её таилось что-то слишком сексуальное для типажа восторженной книжной девицы, но Каролин решила присмотреться повнимательнее. Вскоре она узнала больше — звали эту особу Жоэль Фурье, она действительно училась на филолога, только в Париже, и работала ныне сценаристом в парижском центре. Укол зависти Каролин решила проигнорировать и сделала себе заметку изучить этот экземпляр поподробнее. Для дел Ордена, разумеется.       — Мы, итак уже безмерно польщённые вашим визитом, — медленно, со вкусом произнёс Калиостро, — будем польщены ещё более, если услышим ваши замечательные стихи в вашем же исполнении.       Изображать волнение не пришлось. Стихи Каролин помнила наизусть, знала, как надо их читать — задушевно, с тщательно выверенной спонтанностью.       — Очень искренне. Очень изнутри, — сказал Калиостро, так же медленно и со вкусом аплодируя.       — Я просто хотела передать это чувство, — сказала Каролин тоненьким, трепещущим голосом, — чувство, что вот иногда идёшь и вдруг видишь — листочек… Или старая, пыльная занавеска…       — Занавески иногда и постирать можно, — вполголоса произнесла Рената.       — И вдруг ты понимаешь, что вот они — вещи, и, поражённый, встаёшь и рыдаешь… Потому что вот всё это, глубоко-чувственное, чуже-родное… Никогда его не ухватишь до конца, но…       — А мне понравилось, — сказал Аркадий, — мы тут с вами спорили, и ещё поспорим, об этике и эстетике, так вот поэзия нам показывает их неразрывность, единство. Красивое — хорошо, хорошее — красиво. Если это настоящая красота, конечно. Вот вы, Мелани, умеете видеть настоящую красоту. Конечно, нужно поработать над техникой, я прямо скажу, техника важна, и у вас иногда есть такая нарочитость, вы иногда немножко передавливаете, вот совсем на чуть-чуть… Но какие ваши годы! Мне очень понравилось, вы умничка!       Первое впечатление, промелькнувшее на секунду, вернулось окрепшим: Аркадий напомнил Каролин папу — такой же шумный, радостный, с такими же большими, добрыми глазами навыкате, такой же, наверное, трогательно нежный с детьми. На душе стало тепло и даже чуточку стыдно: стихи всё-таки, как ни крути, чужие.       — Да, очень красивый душевный стриптиз, — вставила Рената, омрачая момент, — это комплимент, вы не думайте.       «Тут и думать нечего — никакой это не комплимент, завистливая ты болонка. А ведь я бы могла стать такой же, как она…». Чтобы перевести тему, Каролин пересказала то, что увидела на выставке.       — Прекрасный симптом упадка, — отрывисто, гневно произнёс Люциан. Казалось, он вообще был неспособен говорить и двигаться иначе, чем рывками, словно в нём периодически происходила некая вспышка, побуждавшая его говорить или действовать. Уж не автоматон ли он?       — Тем лучше будет, когда гниение пожрёт себя само — тогда сквозь него прорастёт невиданное доселе…       — Ха! Ничто не ново под Луной, — перебила его Рената, — это всем образованным людям должно быть известно.       — Я помню, Абель как-то сказал мне интересную вещь, — негромко произнёс хозяин, — «Я художник, поэтому всё, что я делаю — искусство. Всё, к чему я прикасаюсь, становится искусством! А искусство — это то, что позволяет нам уничтожить единственный грех: грех скромности. Смысл рамки — в её разрушении. Искусство одно в силах разрушать то, что мыслилось незыблемым. Оно указывает — и все видят рамку там, где прежде не видели. Указывает и тем самым её стирает. В разрушении и заключён весь смысл». Мне нравится ход его мыслей. Думаю, мой дорогой Люциан, и вам тоже.       Тот лишь отрывисто и яростно кивнул, будто хотел сбросить с себя голову.       — А я вот не согласен, что смысл искусства в разрушении, — возразил Аркадий, — если оно что-то и разрушает, то лишь то, что не истинно, то, что построено на лжи, то, что устарело. Оно разрушает прошлое, расчищая дорогу будущему, вырубает застойные заросли архаики ради модерна, ради завтрашнего дня.       — Как мило, — протянула Рената, — у вас ещё кто-то помнит это нелепое деление на модерн и архаику. Но сам модерн уже давно — вчерашний день. Мы живём в мире, где всё — «пост». Примитивизм — удел лишённых ума.       — Нет никакого «пост», — Аркадий разгорячился, — есть реванш архаики! Эти две силы были всегда и всегда друг с другом боролись: прошлое и будущее, суеверие и разум, дьявол и Бог. Архаика — это когда превозносится врождённое, данность, когда нет места свободе, а есть лишь вечное повторение предопределённого, когда человек — это раб своего происхождения, крови, прошлого. Эта сила всегда будет тянуть нас назад, всегда будет стремиться затянуть нас в болото массовости, серости, пошлости, и всегда мы, люди модерна, будем изгоями. Но всё это, конечно, не бессмысленный круг истории — хотя наша страна, конечно, движется по кругу, но Европа подобна устремлённой в будущее стреле. Оттого мне бывает грустно видеть, что серость и пошлость порой берут реванш и здесь, даже в Париже. Вы знаете, я в последнее время прихожу к неутешительной мысли. Человечество обречено разделиться на два вида, которые вскоре утратят способность понимать друг друга, и разделение это пройдёт не по магической силе. Будет человечество стадное, тёмное, вечно ползающее по кругу, чтящее свои традиции, нерассуждающее, объединённое только ненавистью, завистью и похотью, и человечество Слова, мысли, чувства; человечество, что руководствуется разумом, смысл чьей жизни не в совокуплении и любовании жестокостью над ближним и дальним, а в творчестве, свободе, игре. Сейчас эти два человечества, неспособные друг друга понять уже чисто органически, находятся в трагическом смешении, в иллюзии единства, живут рядом, но им никогда не ужиться: кто-то должен уйти. И хотя люди будущего, люди модерна, как правило, сильнее, их сковывает их человечность, их вечное стремление заглянуть в душу, тогда как те, другие, просто собираются толпой и бьют, со звериным остервенением. Поэтому, как ни страшно это прозвучит, я предвижу великий исход, великое разделение в пространстве. Одни навсегда останутся в чисто природном, животном круге насилия и архаики, другие же отплывут в неведомые края и иные миры, к Тому, Чьё слово отзывается в их сердцах.       — Не думаете ли вы, — Люциан вдруг резко повернул голову к Аркадию, взметнув рыжие локоны, — не думаете ли вы, Аркадий, что человек подлинно свободный, человек модерна, как вы его называете — призван, в конечном итоге, после всех своих восстаний, бунтов, революций — всё-таки склониться, как раб, в коленопреклонённой позе перед главным тираном мироздания, перед тем, кто создал себе на потеху в том числе и нас, и теперь хохочет, потирая потные ручонки, наблюдая за нашими страданиями?       — Вы о Боге! — сказал Аркадий с восторгом.       — Да! — крик Люциана, как взрыв, заставил окна задребезжать.       — Простите меня, что вклиниваюсь в вашу увлекательную беседу, — произнесла вдруг доселе почти невидимая Жоэль, — но что, если речь вовсе не о Боге? Ну, то есть, я имею в виду, об Авторе! Вы никогда не думали, что… Ну, словом, мы все, на самом деле, не живые люди, а просто-напросто литературные персонажи? Я с детства не могу отделаться от этой мысли. Я читала книги, и их герои действовали так же, как мы, и они не знали, не могли узнать, что они-то состоят не из плоти и крови, а из букв, из строчек! Ах, если подумать, эта мысль меня просто невероятно захватывает. Представляете, если вот эту вот реплику сейчас кто-то читает и думает: «Ой, она меня заметила! Она как-то догадалась, что она в книжке!». Но ведь если так, то всё, что мы делаем, предопределено. Даже если я сейчас, простите, разденусь, или брошу в кого-нибудь стаканом — это тоже предопределение Автора. Как и то, что я вообще это говорю — ведь я не человек, а персонаж. Скажите, неужели вы никогда об этом не думали?       Каролин была рада, что не ошиблась. Эта штучка действительно немного не в себе — а вот в хорошем или в плохом смысле, это ещё нужно выяснить. Определённо, стоило отдать ей должное:       — Я тоже с детства периодически об этом задумываюсь, — сказала Каролин, на минуту выходя из роли, — но меня это слишком сильно бесит. Я — это я, а не какой-то там персонаж. И если даже меня кто-то сейчас читает, то шёл бы он…       — Ну разумеется, мы персонажи! — громогласно воскликнул Аркадий, и весь засиял от радости. Мы все — персонажи Господа Бога, он и есть Автор, что создал нас, вызвал из небытия Своей рукой. Потому-то писательское дело — не только оно, творчество вообще — дело Бога. Мы уподобляемся Ему, когда творим.       — Нет, ну… Я имела в виду, что если не Бог, а буквально, какой-нибудь обычный автор. Такой же как мы, ведь пишут же похожих на себя людей… А хотя, знаете, — Жоэль сложила тонкие, чувственные пальцы в замок и приложила их к подбородку. Тёмно-синие глаза заволокла мечтательная пелена, — если даже так, и мы ненастоящие, у нас ведь нет ни одного способа в этом убедиться, так? Что бы мы ни делали, мы никогда не сможем это ни доказать, ни опровергнуть. Но ведь и те, кто нас читают или пишут, они же находятся в точно таком же положении! Они, конечно, уверены, что они-то настоящие, ведь они дышат, смеются, грустят, целуются… Словом, как и мы. Для нас всё реально, для них тоже. Так откуда им-то знать, что они не такие же персонажи? И если так, и мы лишь книга в книге, то сколько же слоёв этой в самой книге книг?       — Философы древности, — вступил в разговор Калиостро, одобрительно кивнув, — назвали бы это бесконечной регрессией. По сути, вы говорите о частном случае такой проблематичной вещи, как понятие причины — она тоже упирается в пустую бесконечность.       — А стало быть, есть первичная реальность, без которой не было бы ни нас, ни всех этих бесконечных слоёв, о которых вы сказали, — подхватил Аркадий, — что в очередной раз доказывает мою мысль: мир есть текст. Событие происходит, когда о нём написали, чтобы о нём написали, из-за того, что о нём написали. Да, мы — текст, и сколько бы слоёв этого текста ни было, все они — реальны в глазах Бога, поскольку Он и есть Автор.       — И вы хотите сказать, — всё так же бешено и непримиримо заговорил Люциан, слушавший все эти рассуждения, мрачно склонив голову, опираясь локтем на выставленное колено, — что вы Ему благодарны?! Что, лицезрея эти кровавые забавы, это бьющееся в судорогах тело, вы встаёте на сторону неуязвимого тирана, который заставил нас всё это пройти, дабы поразвлечь себя или своих знакомых? Нет, есть одно достойное дело — бросить вызов Богу, уничтожить Его! Это и есть единственный мятеж, финальный мятеж, который стоит совершить!       — Но ведь само ваше желание это сделать вложено Автором, — возразила Жоэль, — это он вас именно таким придумал. Вы всё ещё несвободны.       — В таком случае ведите себя не так, как предполагает ваш характер, — Люциан откинул голову, тряхнув шевелюрой, — отказывайтесь делать то, что вам повелевает невидимая рука с небес.       — Ну, лично мне она повелевает обсудить уже так называемые новинки, — снисходительно улыбнулась Рената.       Новинки, разумеется, были разгромлены в пух и прах. Рената, подобная акуле, брошенной с лодки в море, приступила к кровавому пиру, и ошмётки несчастных текстов вместе с разорванными на куски авторами всплывали в алых водах литературной дискуссии. Каролин слушала с нарастающим чувством абсурдистского подозрения: начало казаться, будто в этой ухоженной даме со следами ранних морщин, возникших, очевидно, вследствие усиленного сморщивания носа, сконцентрировались и воплотились разом все те, кто разносил в своё время в пух и прах её наивные и смешные творения. Каролин поняла вдруг, что всегда их примерно так и представляла, и даже изогнутые очки в форме полумесяцев были точно такие, как у воображаемой фигуры Критика. Сюрреалистическое ощущение дополнялось и тем, что суть претензий и самые речевые обороты этой пираньи литературного мира Каролин будто бы слышала по меньшей мере семьсот восемьдесят три раза, из самых разных источников.       — …навязшее, набившее оскомину деление на хороших и плохих, на Добро и Зло — непременно с Большой Буквы, с пафосом школьника-лентяя. И, разумеется, вопреки желанию горе-автора, так называемые светлые персонажи получаются одномерными и плоскими, те же, которых полагается считать злыми, имеют хоть какую-то глубину и мотивацию. Но по-настоящему стоящей литература может быть лишь тогда, когда показывает серую мораль, серых персонажей. Серых, понимаете? Нет ничего однозначно хорошего и плохого, всё всегда смешано. Меня всегда тошнило от этой зубодробительной правильности, которую нам до сих пор пихают авторы, так и не переросшие начальную школу. Добрый — значит тупой, тупой — значит хороший, тогда как наличие ума и каких-то осмысленных целей уже признак злодейства. Ну, для толпы всегда так и было…       — Ну простите меня, — вмешался наконец Аркадий, — простите меня, дорогая моя Рената, я согласен, конечно, что нет ничего отвратительнее, чем восхваление глупости, серости как добродетели, но ведь это именно то, чему и противостоят герои модерна. Но упаси Бог, зачем же смешивать с этим добро и зло? Добро прекрасно, и по-настоящему хорошая литература — та, где по-новому, с новой стороны раскрывается всё та же вечная история, противостояние этих двух сил.       Рената посмотрела на него сквозь стёклышки, как на заговорившего не к месту тюленя.       — Вы, Аркадий, конечно, великий писатель, — произнесла она с каким-то невероятно ожидаемым вплоть до тембра и интонации сарказмом, — но такого типа истории иначе как избитым шаблоном назвать невозможно. Нет, настоящая история — она серая, с серой моралью, без хороших и плохих, без вот этой всей слюнявой глупости. В хорошей истории мы видим противостояние множества сторон со своими интересами, где у всех своя правда, где все идут на подлости, совершают сделки с совестью, чтобы добиться своих целей, где всех можно по-своему понять. Вот что такое настоящая, взро-сла-я литература!       — Можно подумать, в реальной взрослой жизни никогда не сталкивались силы добра и зла, — возразил Аркадий, — да, никто никогда не был и не будет идеальным; поэтому, может, идеально белых и нет, но уж однотонно чёрных, вы меня простите, история повидала достаточно.       Обычно Каролин предпочла бы сказать что-то в духе самой Ренаты — даже не потому, что искренне в это верила. Скорее потому, что с детства заметила, что тех, кто критикует и высмеивает всё и вся, кто называет всех дураками и говорит как можно более циничные вещи, окружающие считают очень умными. Рената, видимо, усвоила этот урок настолько хорошо, что маска приросла насовсем, став лицом, но в одном Каролин убедилась повторно — насколько приятно поливать всех ядом самой, изображая из себя циничного взрослого среди наивных детей, настолько же сильно бесит, когда это в твоём присутствии делает кто-то другой. Поэтому она всей душой пожелала победы в споре добродушному толстяку.       Спор, впрочем, дальше не пошёл — перешли с обсуждения в общем-то неплохой, хоть и незамысловатой героической серии, на которой только что оттопталась Рената, на очередной шедевр политически верных творений, продвигающих сильного женского персонажа. Здесь уже никто ни с кем спорить не захотел — это было настолько плохо, что гасило даже личные антипатии.       — Вот почему, вы мне скажите, — вновь солировала Рената, — женскую силу нельзя показать никак иначе, чем с помощью вульгарных истерик и омерзительного визга? Который, вот уж невиданная магия, мгновенно делает так, что мир тут же прогибается под нашу героиню. А её выдающиеся… способности нужно показать исключительно через то, что все окружающие мужчины — или похотливые злобные мудаки, или бесхребетные, слюнявые тряпки. Почему, скажите мне наконец, не существует иного типажа, чем наглая, истеричная хабалка, которая орёт на всех вокруг и получает в ответ лишь исполнение желаний и полный восторг, а не то, что обычно получают в реальной жизни? Вопрос, впрочем, риторический. Интереснее другое — почему именно такие люди сегодня каким-то чудом оказались у руля всей так называемой культурной индустрии? Это, Жоэль, кстати, и к вам вопрос.       — Присоединяюсь, — вставила Каролин, — неужели вы не понимаете, насколько плохо то, что сейчас выходит на экраны?       Жоэль улыбнулась ещё загадочнее и смущённо покраснела, будто бы её спросили, не хочет ли она уединиться на пару минут в кабинке туалета.       — Да, это полное дерьмо, — сказала она мечтательно.       Каролин ждала всякого, но явно не такого. Остальные, видимо, удивились не меньше.       — Ну так тогда зачем это делать? — спросила Рената чуть более нормальным голосом, чем обычно.       — Ну, я всего-навсего простой сценарист, — Жоэль пожала плечами, — делаю то, что мне прикажут… Я иногда подхожу со своими идеями, но их считают попросту безумными и сразу отметают. Поэтому я беру то, что нам задают и стараюсь делать как можно хуже.       — Мы сейчас не ослышались?       — Да, я сказала, что стараюсь делать как можно хуже. Ну то есть с каждым новым сценарием я всегда сажусь и думаю — так, можно сделать вот это, но так будет слишком логично. Как бы написал на моём месте самый глупый ребёнок, впервые в жизни взявший в руки отцовский монтр и открывший терранет? Переписываю, а потом смотрю снова и понимаю, что нужно сделать что-то ещё более глупое…       — Вы сейчас серьёзно? — спросила Рената совсем поблекшим голосом.       — Абсолютно серьёзно. Я разочаровалась в этой работе почти сразу, как туда попала. Меня же взяли за мои сценарии, и я думала… В общем, я стараюсь делать как можно хуже, чтобы меня уже выгнали, в итоге каждый новый фильм или сериал проваливается всё сильнее, но мне с каждым разом всё больше платят, награждают и продвигают всё выше. Как бы назло зрителям, вопреки презрению, так сказать… Теперь вот я как бы возглавляю команду сценаристов. Тоже, знаете ли, своего рода начальник.       — А они у вас тоже пишут это всё… иронично?       — А, нет конечно. Они правда думают, что так и надо писать. Они совсем молодые и глупые, не то что старая добрая я…       Аркадий вдруг погрустнел.       — Скажите, Жоэль, вы же понимаете, что пусть шутки ради, но так или иначе способствуете страшному процессу? Деградация, порча искусства — она же и жизнь делает более пошлой и глупой, в конце концов. Я не хочу осуждать лично вас, но… Я понимаю вашу логику — оно бы и без меня туда шло, что это меняет — но ведь, согласитесь? Ну всё равно…       Жоэль поправила очки и снова польщённо улыбнулась, заломив тонкие пальцы.       — Я должна признаться вам в очень нехороших вещах. Сначала мне это ужасно не нравилось, да и теперь тоже, но в какой-то момент ощущаешь радость разрушения. Может быть, оно уже настолько прогнило, что его нельзя спасти. Быстрее сломается — быстрее на этом месте возникнет что-то новое, как говорит наш Люциан. Не стоит гнилой камень, так сказать. И потом, мне интересно, насколько глубока эта нора и в какую страну она ведёт…       Каролин уже давно подметила, что речь Жоэль если и не состояла целиком из различных цитат — из книг, фильмов, игр — то по крайней мере была набита ими, как праздничный кекс изюмом, будто Жоэль забавлялась, составляя осмысленные ответы из чужих фраз, как центон в прозе. Конечно, полностью у неё этого сделать не получалось, но обилие отсылок к современной популярной и местами классической литературе пугало даже такого бывалого любителя интертекстуальности, как сама Каролин Лирондель.       Перешли на свежий роман молодой, но уже отмеченной значимыми в уважаемых кругах премиями писательницы, чьё отсутствие в этом зале отворило врата для искренности. Вот и Каролин, пользуясь уникальностью своего положения, не стала сдерживаться.       — О, как же я люблю эту литературу не для всех, «со смыслом». Сложные аллегории показывают нам невероятно свежую и революционную мысль — общество навязывает юной героине сковывающие её стереотипы и представления. Ну а она, после долгих и мучительных колебаний, посылает всех к чёрту и становится невыносимой стервой, живущей в своё удовольствие и захлопывает дверь перед носом у посрамлённых голодающих деток, собачек, старушек или кто там был на этот раз. Безусловно, такого дерзкого посыла мы ещё не видели. Общество навязывает чуждые нам ценности, традиции это плохо, нужно идти к своей цели — скажите, правда ведь волнующе нестандартное мышление, разве нет? И какая нетипичная развязка! Прям-таки плевок в общественное мнение. Авангард…       — Нет, ну лет пятьдесят назад это и правда было бы свежо, — Рената наконец вернула расплескавшийся было яд, — если кто вдруг помнит, Виолетту де Бернье за это даже побили особо рьяные стражи духовности …       — Зато сейчас нет более лёгкого и дешёвого успеха. И когда же это надоест?       — Я убеждена, всё это происходит потому, что сейчас вообразили, будто бы искусство эгалитарно, тогда как в нём всегда была иерархия, — безапелляционно вынесла вердикт Рената.       — Искусство, конечно, иерархично, — согласился Аркадий, — но как раз в силу того, что вы, моя очаровательная Рената, отрицаете — в силу того, что оно направлено к добру, к Свету, или же, напротив, славословит зло.       — Вовсе не поэтому, — отрезала Рената, — иерархия искусства никак не зависит от его содержания, это всё измышления религиозных фанатиков. Она зависит исключительно от качества стиля. Высокое искусство — то, в котором высокий порог вхождения.       — Но в таком случае самым высоким искусством должен быть учебник высшей математики, — возразила Жоэль, — или что-нибудь, написанное с помощью шифра.       — Не мелите чепуху, — оскалилась Рената, — все критерии качества давно известны мало-мальски образованным людям.       — Но ведь их просто придумали определённые читатели, которые изначально и хотели отделить себя от остальных. И все их аргументы в конечном итоге субъективны и представляют собой круговые доказательства, — выражение лица Жоэль снова не соответствовало ситуации: она будто бы не спорила, а делилась каким-то постыдным секретом.       — Просто нужно иметь вкус. Не у всех он есть.       — Но разве не точно так же говорят какие-нибудь адепты божества Хуту-путу? Чтобы его увидеть, нужно иметь особое, истинное зрение, дарованное лишь избранным. Очень удобно, но проверить никак нельзя…       — Ещё как можно. Приёмы типичны, и они работают, если их сделать правильно. Всё это давно описано в учебниках.       — Я тоже их читала, но так и не нашла ни одного убедительного аргумента. Это лучше, потому что так красивее, или изящнее, или сложнее, а раз сложнее — значит лучше. Но ведь та же красота же это не конкретная вещь, разве нет? Это чувство внутри нас. Например, нас учили, что несколько раз повторять одно и то же слово, или однокоренные, это плохо. Но если вдуматься, нет никакой ошибки в том, чтобы составить предложение с повторами, а нелюбовь к повторам у нас появляется только после того, как учитель поставит за них двойку, а родители закрепят урок ремнём. Сначала стреляем, а потом рисуем вокруг стрелы мишень. Потом, если бы приёмы работали объективно, то работали бы на всех, но это и близко не так. А мы подгоняем ответ под вопрос: на кого приём работает, у того и вкус. Вот только примеры почему-то никогда не совпадают.       — Всё это просто рассуждения тех, кто неспособен творить настоящее, высокое искусство, писать подлинно гениальным стилем.       — Но даже в профессиональной среде нет единого мнения. Одни говорят, что Федотов — гениальный стилист, другие считают его стиль неряшливым, громоздким и избыточным. И это профессора, а уж если людей спросить…       При слове «людей» Ренату перекосило так, будто она разом разжевала целый лимон.       — То, что нравится плебсу — массовое искусство. Истинное искусство понимают лишь единицы.       — Страшно представить, что будет, если «Бессонница» Бопре вдруг войдёт в моду у массового читателя. Это же придётся спешно открещиваться от иконы искусства для избранных, задним числом объявлять ширпотребом… — Каролин всё-таки нанесла Ренате предательский удар в спину, отомстив за разрушенные юношеские творения.       Зло было наказано, и хозяин не дал ему возможности реванша.       — Вы молчите, Люциан, — произнёс он, — но молчите активно, будто бы вам есть что сказать.       — Да! Но что толку, если вы обсуждаете возню червей в трупе? Всё это пустое. Что есть сюжет? Я покажу вам истинный сюжет. Что есть высокое и низкое искусство? Высокое — это падение с высоты, больше ничего, и ничего иного! Это когда небо под ногами, а земля — над головой. Это когда звёзды падают в бездну, а преисподняя восстаёт над головами. Вот что такое высокое и низкое. Не возня жалких червей, не прославление старой тирании. Нет, это переоценка, переворот, перестановка, перевоплощение! Сжечь и разрушить, бросить вызов всему и остаться — единственному — посреди Ничего. Вот что такое задача искусства.       — Предлагаю выпить за такие замечательные пожелания. Немногие умеют видеть мир вверх тормашками, — сказал хозяин, — ещё меньше тех, у кого не взрывается голова, если она находится там, где обычно бывают ноги.       Каролин выпила кроваво-красное, терпкое вино. Тени сгустились, а огонь в камине стал краснее, ярче, глубже.       Обстановка вдруг обрела интимность, словно барьеры, которые ставили отблески вечернего света, окончательно рухнули. Каролин повернулась к Жоэль и как бы невзначай коснулась её руки.       — Можно на ты?       — Разумеется. Я так и не привыкла, чтобы мне выкали. Все мы навеки остались в школе…       — Ты говорила, что твои идеи сочли слишком безумными и зарубили. Мне стало интересно, какие.       — О, ну это действительно местами слишком бредово. Ну вот, если из более-менее приличного… Одна идея пришла мне в голову под влиянием фанатского творчества, которого я читала больше, чем следовало… Взять, например, героев классики, или скажем, тех же «Защитников Земли», или даже «Четвёртого королевства». У них там происходят героические сражения, серьёзные интриги, а потом появляется героиня с волосами цвета радуги, с одного удара всех побеждает и требует, чтобы ей поклонялись, потому что она дочь Света и Тьмы, мастер двенадцати стихий и всё такое. Никто не хочет этого делать, но с неба появляется рука автора и нагибает их… Хотя нет, наверное это уже слишком похоже на то, что мы и так пишем. Лучше вот: посреди чего-то очень серьёзного и эпичного разверзаются небеса, оттуда появляются гигантские школьники, хватают персонажей и заставляют их друг друга сношать в разных позах — одного пола персонажей, в основном — и говорить идиотские фразы. А персонажи собирают митинг и требуют, чтобы детям запретили пользоваться терранетом.       Каролин рассмеялась.       — Да, такое я бы посмотрела.       Вблизи, освещённая лишь подрагивающим пламенем камина, Жоэль была ещё соблазнительнее. Каролин уловила тонкий аромат духов, наблюдая, как по щеке девушки стекает капелька пота, как вздымается объёмная, упругая грудь. Само её дыхание, глубокое и томное, заставляло сердце биться чуть чаще. Жоэль облизывала губы и проводила пальцами по своим коленям, и в этих вроде бы невинных жестах читался призыв. От неё веяло жаром и потаёнными, очень горячими и очень неправильными мыслями.       — А что-нибудь ещё? Может, даже ещё более смелое? — Каролин, сама не понимая, что делает, дотронулась до её пальцев — кожа была мягкая, бархатная, горячая.       «Да что это на тебя нашло, кошка? А как же Кей? С каких пор ты вообще… С Анжи же был просто разовый эксперимент, так что…».       — Ну, ещё был сценарий комедийного триллера в духе того, о чём я сегодня говорила. У главного героя есть друг — писатель, но всё, что тот пишет, начинает сбываться. Раз за разом со знакомыми происходит какая-то дичь, наш герой понимает, что он — следующий, и бросает Автору вызов. Зритель не должен понимать, правда ли это или герой просто сошёл с ума и планирует убить своего знакомого. В конце концов он его убивает и празднует победу, но мы видим, что в тексте так и было написано. Я пока не решила, лучше ли сделать открытый финал или…       — И вот это вот не одобряют? — прошептала Каролин почти на ухо Жоэль.       — Но ведь никто и не хочет лучше. Хотят как правильно. Ну, для них, — ответила та с придыханием, щекоча ухо Каролин.       — Друзья мои, я предлагаю выпить за литературу, за ниспровержение, за эту ночь, — голос хозяина вторгся в мозг, обволакивая и гипнотизируя, — и перейти от разговора к вальсу. Пусть говорят наши тела.       — Я пью этой ночью за пришествие Дня! — возгласил Аркадий.       — А я за тот самый вкус, который вы здесь, кажется, отрицаете, — совсем уж саркастично сказала Рената.       — А вы верите в Бога, Винченцо? — спросил вдруг хозяина Аркадий.       — Несомненно. Для меня его бытие так же очевидно, как вот этот стол. Бог, конечно, есть — по крайней мере, был, насколько я помню, — он иронично улыбнулся.       — Вот именно. Был. А теперь он мёртв! — вскричал Люциан. Освещённое пламенем, его лицо казалось уже не нелепо-пафосным, а почти зловещим.       — Да не мёртв Он! — Аркадий засиял, будто небольшое, мягкое солнце, излучая и разбрызгивая радость, — он просто спрятался, играет с нами в прятки, как с детьми. Он не хочет подавлять нас Своим совершенством, хочет, чтобы мы сами шажок за шажком пришли к Нему.       — Будь он не мёртв, его следовало бы убить! — с ненавистью прошептал Люциан, вглядываясь в пламя.       — Разве это не значило бы гибель всего, что есть на свете прекрасного, всего, ради чего стоит жить?       — Да. И за разрушение всего я выпью этот кубок. За пришествие царства Тьмы, что поглотит нас, за новый век, что приближается. Я не радуюсь ему, но мои глаза открыты и видят Тьму, ваши же — закрыты, и вам мерещится умерший Свет.       От этих слов по телу вдруг пробежал холодок — а может быть, и правда по комнате пролетел сквозняк. Каролин поёжилась, ища руку Жоэль, и та ответила на прикосновение. По телу пробежала горячая искра, но чувство какой-то экзистенциальной тревоги не исчезло. Миг, другой, третий — Каролин казалось, что они стоят на краю бездонной, бесконечной пропасти. Она выглянула в окно, тщетно ища последний отсвет заходящего Солнца или хотя бы бледный серп Луны. За окном не было ничего, лишь очертания чернеющего сада. Вечер умирал, ночь вставала над Землёй.