Глава 9. Высокий Суд. Антуан
28 октября 2020 г., 23:12
Когда моё пребывание под видом Шарля пришлось прервать (настоящий Шарль начал подавать признаки беспокойства), я испытал облегчение с примесью лёгкого разочарования. Конечно, мне было любопытно посмотреть, что за «невероятные открытия» задумал Жак, но, если уж откровенно, едва ли там будет что-то, кроме громких лозунгов и несбыточных, но великих планов. А вот притворяться другим человеком становилось всё тяжелее. С самого начала меня не покидало липкое и противное чувство, что я читаю чужую переписку, лезу в чужую жизнь, как какой-то наглый квартирный вор, который деловито разглядывает альбомы хозяев, попутно обирая их дом. Конечно, это просто дурацкая ассоциация, но что бы я сам сказал, узнав, что целую неделю провёл в бессознательном состоянии, тогда как какой-то неизвестный мне человек, напялив моё лицо, ходил и общался с кем-то от моего имени? Наверное, я был бы в бешенстве. Конечно, мы не «заимствуем» без необходимости и выбор наш ограничен одинокими людьми, но всё же… Есть ли в этом мире хоть какая-то надежда на приватность? Вопрос риторический. Спасибо терранету — он связывает воедино весь цивилизованный мир, позволяет всё мгновенно узнавать, связываться и даже перемещаться, но вот и обратная сторона — о тебе или уже знают всё, или узнают в три мгновения, если появится необходимость. Остаётся надеяться, что именно ты-то никому не нужен, кроме рекламщиков, жаждущих что-то впарить, но я подписал себя на полную прозрачность с того момента, как изъявил желание стать частью Ордена. Что ж, пусть любуются.
Я не осознавал, насколько сильно соскучился по Софи и ребятам — время тянулось долго, и я бы мог поклясться, что провёл под этой личиной не меньше месяца, хоть такое и невозможно. По счастью, нам хотя бы предоставили свободу на ближайшие три дня, и мы все вместе отправились в Сен-Тропе, где Элли и Дэйв уже успели выучить наизусть все места и развлечения. Мы заняли целый коттедж — нам с Софи достался номер на первом этаже. Едва мы успели обустроиться, как Элли забрала Софи с собой — они хотели успеть пробежаться по магазинам до закрытия. Проводив их, я вновь поймал себя на мысли — как же странно теперь, после стольких лет, не чувствовать никакой ревности при взгляде на Элли и Дэйва. Теперь мои прошлые терзания кажутся мне каким-то сном, заклятием, подмешивающим абсурдные, чужие чувства. Как будто вовсе не я сходил с ума, глядя на них, вовсе не я, а кто-то другой прожигал себя насквозь ревностью… Удивительно, что эти чувства теперь испарились без остатка, и никакое помешательство больше не разделяет меня с моим близким другом — по сути, с сестрой.
Мы разговаривали с Элли куда больше — и намного лучше, чем за последние несколько лет. Только теперь я понял, что был сам не свой возле неё. Вместо того, чтобы говорить о том, что мне было интересно, я старался придумать что-то, чтобы произвести на неё заветное впечатление, предстать в каком-то романтическом свете. Как же нелепо должна была выглядеть эта игра со стороны — и как же я благодарен, что за всё время Элли ни разу не засмеялась и не дала понять, насколько я нелепо выглядел. Только теперь я понял: где есть настоящая любовь, там никогда и не понадобится мучительно выдумывать уловки и предлоги, не придётся выстраивать сложные схемы, которые всё равно никогда не сработают. И всё же, если бы нынешний я перенёсся в недавнее прошлое, в самый конец минувшего года, и сказал бы себе тогдашнему по секрету, что со мной случится такое — да разве бы я себе поверил? Я бы решил, что кто-то издевается надо мной, что это злой розыгрыш, потому что никто никогда не полюбит меня просто так. Конечно, время от времени я боялся, что Софи меня разлюбит, что мы поругаемся — но даже разногласия мы как-то умудряемся решать без конфликтов.
Я раскинулся на кровати, вдыхая аромат только что выстиранного белья, эту немного искусственную, но по-своему чарующую, присущую только отелям атмосферу. Есть что-то даже в этой подчеркнутой одинаковости, в типовом, выверенном удобстве и уюте.
В дверь постучались — это были Дэйв и Алекс, а где-то за их спинами маячил всё ещё отводящий взгляд Жан.
— Мы решили, пока девчонок нет, изучить территорию отеля и посмотреть, что тут есть интересного, — сказал за всех Дэйв, и я, застонав, поднялся с кровати, натягивая шорты и рубашку.
Время пролетело стремительно — мы едва успели обойти огромную территорию, изучить расположение бассейнов, зоны спа, ресторанов, аквапарка, танцпола, ароматической и музыкальной комнат, пляжа, и вовсю спорили, как составить график, чтобы успеть везде за оставшееся время, когда девчонки вернулись.
— Вот уж не ждали вас раньше заката, — усмехнулся Алекс.
— Я умоляю, это был не шопинг, это была разведвылазка, — парировала Каролин, поправляя тёмные очки и изящную шляпу с внушительными полями, — настоящий шопинг будет завтра. Жертвы намечены.
— Я сто лет не была в магазине сувениров, — сказала Софи, — кто-нибудь разбирается в благовониях?
— Умираю с голоду, ребят, ужин же ещё не кончился? Обсудим планы за едой! — Элли потащила нас в главное здание.
После ужина мы разошлись по номерам отдохнуть и договорились встретиться через час — как раз начнётся водная дискотека. Оставшись наедине, мы с Софи упали друг другу в объятия. Я рассеянно перебирал её волосы, поглаживал маленькое белое плечо, когда заметил, что Софи о чём-то грустит. Она вообще очень редко грустила, так что я сразу забеспокоился и спросил, в чём дело. Сначала она явно не хотела отвечать и отмахивалась, но я напомнил о нашем договоре — всегда озвучивать, когда что-то не так, даже если это ерунда. Куда чаще этим правилом пользовался я — то и дело проговаривал свои страхи и опасения, каждый раз добавляя, что она уже наверняка сыта по горло тем, что приходится снова и снова говорить мне одно и то же — что я не скучный, что её не смущает мой внешний вид и характер, что она во мне не разочарована и так далее.
— Если ты нуждаешься в том, чтобы слышать слова поддержки, значит я буду говорить их столько, сколько понадобится. Не то чтобы у меня был большой опыт в отношениях, но если что и может их разрушить — так это молчание и недосказанность, поверь мне.
Теперь же мне пришлось почти дословно повторить эту фразу, и Софи, сделав усилие, невесело рассмеялась.
— Ладно, я скажу, только обещай, что не будешь сильно смеяться, потому что я дура.
— Ну конечно нет!
— В общем, — она задержала дыхание и резко выдохнула, отвела взгляд и заговорила очень-очень быстро, — пока ты был на задании, мне в голову полезли всякие глупости, вроде того, что это может быть опасно, а потом про то, что у тебя есть часть жизни, о которой нельзя даже рассказывать потому что это секретно, а я всегда так и останусь в обычной жизни, но это ерунда, я всерьёз об этом не беспокоюсь если что, просто вдруг сейчас, пока мы гуляли с девочками, Элли что-то рассказывала про вас с Алексом, и я вдруг подумала, что ты ведь был в неё влюблен, и что у вас с ней намного больше общего, столько воспоминаний, общих моментов, у вас даже семья одна фактически, и одна служба, и она в каком-то смысле всегда будет ближе, потому что у вас с ней общая эта часть жизни, где тайны, и…
Софи перевела дух, будто вынырнула из моря, набрала воздуха и сказала уже спокойнее:
— Да, дело банально в глупой ревности. Мне стыдно.
Я вдруг улыбнулся, удивляясь совпадению — как если бы случайно и очень вовремя нашёл ключ к нужной шкатулке.
— А знаешь, я ровно об этом задумался, когда вы с девчонками ушли.
Я пересказал ей свои мысли.
— Да, мы с тобой знакомы совсем недавно, но… Понимаешь, только теперь, когда ты… появилась в моей жизни, — я почувствовал, что краснею, говоря эти слова, — всё наконец встало на свои места. Да, у нас с Элли есть много общего — как и с Алексом. Я рад за неё и мне приятно общаться с Дэйвом. Он хороший друг, а я не хотел этого признавать, и понятно почему… И это всё благодаря тебе. Мне не нужен никто другой, и эта часть жизни, то что происходит на службе, для меня вовсе не главное, хотя и важное. Для меня куда дороже ты, те моменты, которые только у нас с тобой. Я тебя люб…
Она не дала мне договорить — обхватила руками и ногами, закрыла поцелуем губы. Я аккуратно сдавил её в объятиях, погладил по спине, спускаясь всё ниже — Софи застонала, повалив меня навзничь, расстегнула мою рубашку.
— Иди ко мне, Тото, я люблю тебя, и прости что сомневалась. Не знаю, что на меня нашло. Я… я… да… ещё… вот так… Да!
У нас был всего час, и мы не собирались тратить его впустую.
***
Утомившись танцами, бассейнами, коктейлями и жаркой ночью, мы, не желая разбредаться спать, собрались в одном номере — просто поболтать обо всём на свете, от своего лица, со своими людьми, без масок. Посмотрели новости — оказывается, именно в этот вечер произошёл не один скандал. Во-первых, снова случилось зверское убийство. Один из рабочих фабрики автоматонов не вернулся домой после смены. Его обнаружил охранник, когда проверял подвал. Зрелище было омерзительное: все стены перепачканы кровью и мозгами, тело буквально разорвано на куски. Я поскорее закрыл новость. В политической жизни тоже было неспокойно — буквально пару часов назад появилась таинственная публикация под именем «Жорж Шапелье» — компромат сразу на троих чиновников, включая одного из заместителей Шаньона, а также министра связи и транспорта. И это были не просто голословные обвинения, а конкретные схемы, имена и номера счетов. Разумеется, терранет бурлил, и споры, взаимные обвинения и проклятия перехлестнули через узкие рамки комментариев под новостями, затопив собой даже кулинарные рецепты и видео с котятами и щенками. Полюбовавшись всем этим безобразием, мы сочли за лучшее отключиться от внешнего мира. В рамках дозволенного, не раскрывая «секретной» информации, обсудили всё то, что пришлось услышать за время внедрения. — Знаете, что я заметил? — на меня вдруг напало вдохновение, и я понял, что не смогу спать спокойно, если не озвучу эту мысль, — мы все как будто подошли с разных сторон к загадке мира, заглянули с самых разных углов. Левые, правые, наука, искусство, религия, политика, зелёные, богачи, обыватели… Вот что меня поражает: ведь каждый, каждый уверен, что знает, как устроен мир! Каждый уверен, что абсолютно прав, ни у кого нет и тени сомнения… И все друг другу противоречат, абсолютно во всём. Кажется, нет ни одной, самой очевидной, простой мысли, в которой бы все сходились. Мы как будто висим в абсолютной пустоте, на одном честном слове, а всем кажется, будто мы на твёрдой, незыблемой поверхности. Может, это я ненормальный? Может, так и надо? Нам всегда твердили: это норма, так и должно быть. Сколько людей, столько мнений, иначе будет диктатура. Я это понимаю, я сам не хочу никаких диктатур. Мне страшно представить, что стало бы, если бы хоть кто-то из тех, кого я видел, кого вы, ребята, видели, получил бы настоящую власть. И всё-таки, неужели мы только при том и останемся? Это ведь просто абсурд, в конце концов — говорить, что у каждого своя Луна, своя реальность. Да, у каждого своё представление, все ошибаются, но выходит, это и есть конец пути? Просто признать бессилие? Никогда так и не узнать, каковы вещи на самом деле? Но если так, если это так, то мы никогда не поймём, для чего всё было… Если мы просто вброшены в реку времени, пришли ниоткуда и в никуда уйдём, если нам суждено всю жизнь барахтаться, не касаясь ногами дна, не зная, где верх и где низ — да разве не понимают они, что лишают нас чего-то невероятно важного, какой-то внутренней основы, самой сердцевины, сути? Того, что не заменить на «просто жизнь»? Да, я знаю, все большие истории рассыпались, что они стояли ни на чём, на домыслах, на воздухе, на вере. Но почему тогда внутри так пусто, если на самом деле мы якобы ничего не потеряли? Это лишь фантомная боль? Но откуда у нас сама идея, что есть какой-то смысл, истина, подлинность? Будь это просто чьей-то выдумкой, ни на чём не основанной, разве она отзывалась бы внутри такой тоской по чему-то забытому и утраченному? Разве не к нему мы стремились? Нет, ребята, мы не заговорщиков искали, мы себя искали, себе, своей жизни оправдание! Я застыл — в груди резко кончился воздух, а в голове — мысль. — Т-с-с-с, тихо, тихо, — громким шёпотом сказала Каролин, предупредительно подняв ладонь, — Антуан, дыши глубже, всё хорошо. Не надо. Ты такие вещи не говори, ладно? Побереги людей. Ты просто устал, выпил лишнего, это бывает. — Простите, — сказал я, — просто слишком долго всё это держал в себе. — А мне нравится, — сказала Анжелик, пожав плечами, — и по сути ты прав. Мы ничего не знаем, и мне даже кажется, что полезных знаний год от года становится меньше, а не больше. Прибывает только всякий мусор. — Я тоже с тобой согласна, — сказала Элли, — я не могу без какой-то твёрдой основы, без однозначной морали. Есть хорошо, есть плохо, потому что иначе… И мне без разницы, что там думают по этому поводу люди, которые вращаются в узком кругу себе подобных, среди своих книжек и безумных разговоров. — Да и среди политиков не лучше, — нехотя признался Дэйв. — Везде так, — согласился Алекс. — Мне всё казалось, — добавил я, — что все они как будто смотрят в узенькую щёлочку. Нашли какой-то маленький осколок, ведь если посмотреть, каждый из них в чём-то прав, но для них есть только один этот осколок, а всё остальное нужно уничтожить, запретить, забыть. Поэтому мне иногда и кажется, что все вокруг сошли с ума. Наверное, когда так кажется, то это значит, что я сам… — Ну, по крайней мере ты в хорошей компании, — сказала Каролин. — И я не вижу никакого выхода, — сказал я, — никакого. Может, он есть у тех, кто просто живёт и не задумывается о таких вещах. Может, истина в простой жизни, без мыслей… — Знаешь, — сказала Софи, — я надеялась, что хотя бы вы найдёте ответы. Я сама обыватель, и могу сказать, что везде вращаются одни и те же идеи. Просто жить, не думать, или думать что угодно… Я понимаю, почему тебе хочется от этого сбежать — потому что и мне тоже. — Хочется верить, что хоть где-то есть ответ… — А может, за пределами Империи, за пределами цивилизованных стран, в опасных местах, где магию не сковывает цивилизация… — сказал вдруг Жан и оборвал себя на полуслове. Что ж, удивительно было уже то, что он в принципе здесь, а уж то, что поддержал разговор… — Знаешь, я сам на это от души надеюсь. Когда-нибудь нас направят в дальние земли, и тогда мы узнаем что-то… — Сам-то в это веришь? — Каролин тут же поспешила остудить энтузиазм, сколь бы мал он ни был. — Надеюсь, по крайней мере. Надеюсь, что могу верить хотя бы в это. … Мы сами не заметили как задремали — прямо за просмотром фильма, который никто по сути и не смотрел. По-хорошему, стоило бы разойтись по номерам, но сил подняться и куда-то плестись не было. Ещё немного — думал я, — буквально прогнать сонливость, и мы с Софи вернёмся в свой номер… Я прикрыл на секунду глаза, потому что слишком много сил уходило на то, чтобы держать веки открытыми, и провалился в бесконечный колодец. Когда падение вроде бы кончилось, я открыл глаза и огляделся, и по спине пробежали мурашки. Я определённо был внутри какого-то здания, но сами его размеры были настолько невозможными, что меня затошнило от страха. Стены, словно вытесанные из цельного блока, абсолютно чёрные, уходили ввысь дальше, чем видели глаза. Я стоял в самом начале извилистого коридора, и из-за высоты стен он казался узким, хотя был шире площади Согласия. Каждый мой шаг разносился в гробовой тишине так громко, что болели уши, и я боялся даже дышать, потому что с каждым мгновением мне всё больше казалось, что меня кто-то или что-то может услышать. Стены были не вполне сплошные — на разных уровнях я заметил чёрные щели проходов. Посередине коридор разделяла трещина, в которой плескалась чернильно-чёрная вода. Я заглянул в неё на мгновение, и меня тут же пронзила мысль, что дна у этой расщелины нет. Я пошёл, держась правой стороны. Я шёл очень долго, и извилистый коридор поворачивал то вправо, то влево, пока наконец не упёрся в перпендикулярный коридор. Впереди была ещё более широкая расселина. Я всмотрелся в стену, уходящую и вверх, и вниз, и тут послышался звук. Это было гудение, гул — глубокий и протяжный, механический — мне показалось, что его могла издать только машина исполинских размеров — железный гигант, который закрыл бы собой весь горизонт, всё небо и землю. Гул исходил из самой земли, из самой толщи бытия, и разрывал это бытие на лоскуты. Расселины стали глубже, и я понял — то, что казалось мне водой, было клубящейся пустотой, отсутствием реальности. Неживой металлический гул, что бы его ни издавало, разрывал само пространство. Я побежал, задыхаясь от страха. Чувство неведомой угрозы росло, но я не мог понять, откуда она надвигается. Исполинский механизм не мог быть живым, не мог быть разумным, но в то же время у него была какая-то своя воля, оно хотело чего-то… Оно имело цель и двигалось к ней, разрывая на пути само мироздание. Я бежал очень долго, но жжение в боку и лёгких не становилось ни сильнее, ни слабее — пока я наконец не увидел конец исполинского коридора, а у самой стены, конца которой не было видно, проступили очертания, и из темноты выглянуло лицо — лицо статуи, вроде бы красивое, но застывшее в неестественной, невозможной для человека гримасе, и глаза этой статуи смотрели на меня невидящим, бессмысленным, но всё-таки взглядом. Оно видело меня, и его огромное тело пришло в движение, хотя и не двигалось в привычном смысле — скорее, само пространство между мной и статуей стало сминаться, скручиваться, как скатерть, подтягивая меня к её бессмысленному, искажённому лицу. Я прыгнул — не ногами, сознанием, усилием воли — и нырнул в один из чернеющих в боковой стене проходов. Какое-то время — очень долго, кажется — я петлял в лабиринте совершенно одинаковых коридоров, напоминающих то бесконечное офисное здание, то больницу, то бассейн. Меня душил страх, потому что всё чаще на краю видимости, за очередным поворотом, под невозможными углами появлялись искажённые фигуры, похожие на людей, но слишком высокие, слишком тонкие, стоящие в слишком неестественных позах. Они замирали, исчезали, стоило мне их заметить, и приходили в движение, когда я поддавался панике или отворачивался. Чем больше я хотел покинуть этот лабиринт, чем отчаяннее думал о выходе, тем больше ходил по кругу, тем теснее меня окружали. «Нет, нельзя думать о выходе. Нужно думать, нужно понять, зачем я здесь, почему… Почему? Потому что я хотел здесь оказаться. Потому что хотел узнать истину. Чем бы она ни была. Чем бы ни оказалась». Я повернул за угол, и передо мной появилась дверь. Я вошёл. Над обваливающейся в пустоту землёй была лестница — узкая и бесконечно высокая, как сами стены — но я выбрался, я оказался снаружи. Небо было чёрным и пустым, без облаков, Луны и звёзд. А потом снова раздался этот гул, и дрожь земли, и я понял, что если задержусь здесь, то увижу этот чудовищный механизм, что ещё немного, и он появится, и тогда… Тогда будет поздно. Если я увижу его, если взгляну, то это — конец. Я побежал вперёд, по лестнице. Потом пошёл медленнее, боясь утомиться, но тело больше не подавало признаков усталости. Я поднимался выше и выше, и лестница без перил, сначала очень широкая, становилась всё уже. Я был уверен, что уже давно пересёк границу облаков, которых больше не существовало, я поднимался выше, и лестница сужалась всё сильнее, но и не думала кончаться. Я вновь подумал о своей цели, и спустя час, день, неделю — я вообще перестал чувствовать течение времени — лестница вдруг закончилась, и я встал на узенькой, крохотной площадке. В спину упёрся чей-то взгляд, и я развернулся, боясь потерять равновесие и упасть в пропасть. Я боялся увидеть исполинскую статую, надеялся увидеть пределы здания, из которого вышел, но пределов не было — стены его всё ещё тянулись ввысь, теряясь в космической бездне. Я слишком высоко задрал голову, и понял, что сейчас упаду. Каким-то чудом, заорав, размахивая руками, я сумел удержаться, и из темноты проступила ещё одна лестница, сотканная из клубящейся пустоты. Я шагнул вперёд, и пространство снова смялось — быстрее, чем я успел что-либо понять, я снова оказался внутри, нырнул в единственный проход и поднялся выше. Я был внутри зала, круглого и столь огромного, что стены его были дальше, чем можно увидеть с самой высокой башни. Несколько узких мостов вели к круглой площадке в самом центре, а между краем площадки и стенами зияла пустота. Стены же были покрыты бесконечным множеством ниш. На площадке спиной ко мне стоял человек, а перед ним был немыслимо большой, больше самого огромного собора, орган. Напротив органа полукругом высились огромные каменные кресла — всего тринадцать, кажется. Я всмотрелся в человека — он был в чёрном одеянии с капюшоном, и при виде его меня пронзило очень странное чувство, которое я не мог выразить — словно я знаю его очень-очень давно, с младенческих лет, видел его в прошлой жизни, знал всегда, что он есть, просто крепко-накрепко забыл. С ним была связана тайна, какая-то величайшая на свете тайна. Я будто бы видел его краем глаза, на долю мгновения, но каждый раз он исчезал, стоило мне лишь начать думать о нём, и всё же его присутствие никогда не исчезало полностью — оно было крохотным и незаметным, меньше атома, но всегда было. Раньше, в глубоком детстве, я мог боковым зрением увидеть его очертания, но теперь я видел его целиком, и не отводил взгляда ни на мгновение, чувствуя, что если сделаю это, то он исчезнет и больше я никогда его не увижу. В тот же миг я понял, что не один здесь — из миллионов ниш, окружающих этот зал, на меня смотрели чьи-то взгляды, слышались тонкие, глумливые, комариные голоса. — Заметил, заметил, он нас заметил! — хихикали они, — посмотри, посмотри, посмотри на нас! Слушай, слушай его! Я знал, что если сделаю это, если посмотрю, то барьер рухнет, и я останусь беззащитен перед ними. Наверное, это было бы даже хуже, чем потерять из виду того человека — я называл его так, но не был уверен, что это человек. Он не ощущался живым, будто он был создан из того же, из чего состояло само это исполинское здание — но у него, безусловно, был разум. Человек этот одновременно играл на органе и говорил — будто читал проповедь всем этим бесчисленным голосам, вёл бесконечное повествование, летопись мира, создающую или уничтожающую всё… Он знал абсолютно всё, этот человек, ни на мгновение не прекращавший играть эту тяжёлую, торжественную музыку, не похожую ни на что, ни на какой существующий инструмент, и его слова на языке, который чем-то отличался от любого человеческого языка, сами звуки его были невозможны, непроизносимы, но всё-таки это были слова, и я знал, что могу понять их смысл, но если пойму хоть одно слово, то останусь здесь навсегда, навечно, и никогда уже не смогу пошевелить и пальцем, никогда не смогу отвернуться. Я осознал вдруг одну простую истину, от которой сердце моё сжалось так, словно я уже падал в бесконечную пропасть. Я оказался в самом сердце, в самом средоточии зла. Более злого места не существовало ни в одной реальности. Будто дождавшись этого осознания, человек в капюшоне повернулся ко мне. Я понял, что голос его проникнут вселенской скорбью, но в скорби этой не было сочувствия. Я не мог поднять взгляда, не мог увидеть, что же под капюшоном, словно какое-то затемнение не давало рассмотреть его лицо. Я понял, что этот момент замыкает само время — его здесь не было, прошлое и будущее утратили смысл, как два коридора, ведущие в одну и ту же комнату. Был я и был он, и был лишь один вопрос, который я мог задать. — Что, — прошептал я, надрывая голосовые связки, и голос мой тонул в безграничности этого пространства, — что есть истина? Я чувствовал: если он обратится ко мне, один его голос, одно его слово убьёт меня на месте — и всё-таки я ждал ответа. Но он ничего не сказал. Человек, от которого остался только силуэт, огромный, чёрный, невероятно высокий, вытянул в мою сторону руку. Что-то упало. Я наклонился и взял это. И тут же понял, что нужно бежать, уходить отсюда как можно скорее. То, что оказалось у меня в руке, было очень лёгким, как листок, но меня жгло чувство, будто я держу в руке что-то омерзительное, какую-то пиявку или отрезанный палец. Я должен был немедленно это выбросить — и понял, что никогда этого не сделаю. Я впервые отвел взгляд от человека, который теперь смотрел мне в спину, и от этого взгляда я побежал, будто ещё миг, и он уничтожит меня. Я видел, как в амфитеатре встают фигуры с красными глазами, одна за другой, миллионы искажённых существ, они роились, как мошкара, и теперь между ими и мной не было никакого барьера. Я рванул, чувствуя, что потянул связки, но это было неважно, я спасал свою жизнь. Я не представлял, как мне выбраться из этого бесконечного здания, но я всем существом стремился спастись из этого места. Со всей силы, с разбега я ударился в дверь, вытолкнул себя прочь — и меня подхватило что-то — касание, лёгкое и знакомое, от которого исчез ужас, пропитавший меня насквозь, и то, что подхватило меня, устремилось ввысь — прочь от писка чудовищной, голодной мошкары. Я падал вверх, всё быстрее и быстрее, закричал — и свалился с дивана. Огляделся — вокруг было темно, и ещё секунду или две я чувствовал, будто остался последним человеком на земле, и больше никогда не увижу Солнца. — Антуан? Ты в порядке? — услышал я Софи, и её рука легла мне на плечо. — Ты кричал во сне, — это была Элли, и мне захотелось заплакать от счастья, потому что мне казалось, будто их уже давно нет в живых, что никого больше нет. Я понял, что задыхаюсь, как после долгого бега, мои руки дрожали. — У тебя был кошмар? Ты говорил что-то на непонятном языке, — сказала Элли. — Разбудил нас тут, — проворчал Алекс, приподнимаясь на локтях. — Изви… — просипел я, — простите меня. Я… Я встал, чувствуя дрожь в ногах, и подошёл к окну. Хотелось пить, но прежде я выглянул в окно — светила Луна, небо было усеяно звёздами. Я почувствовал невероятное облегчение, и только тогда позволил себя выпить воды. — Ты в порядке? — спросила Софи ещё раз. — Да… Нет. Да, мне снился кошмар, — сказал я неохотно, — очень правдоподобный. Как будто я и не спал вовсе… Не знаю, как объяснить. — Меня пугают твои сны, — сказала Элли, — ты же знаешь, они обычно не просто так… Мне кажется, в них есть что-то опасное. Может, расскажешь кому-нибудь? — Кому же? — Сэру Мерлину… — Как только он позовёт меня на чай, — рассеянно пошутил я. — Нет, правда. Мы не знаем, что это, но это точно не просто сны. Ладно, давай спать. Утром станет легче, вот увидишь, — она коснулась моего плеча и ушла. Я проводил Элли взглядом и вздохнул, будто только теперь убедился, что она жива и с ней всё в порядке. — Нам тоже лучше пойти к себе, — сказала Софи, — снова такой сон… Элли права, мне кажется. Лучше узнать, что это. Я молча кивнул и крепко обнял её, так что Софи даже пискнула. — Ой, прости. Иди, я сейчас догоню. Она коротко поцеловала меня и вышла из комнаты, а я вернулся к дивану и перевернул подушку. Под ней оказался клочок пергамента. Подошел к окну — лунного света хватило, чтобы разобрать, что там написано. Всего две цифры — 13. Они мне показались какими-то хищными, заостренными, неприятными. Я перевернул пергамент — на обратной стороне был ряд знаков вопроса, разделённых точками — мне пришло в голову, что так обычно задают координаты для порталов, но здесь должны быть цифры. Я просканировал пергамент магией: никаких следов, ни малейших. Просто клочок пергамента, очень старого на вид. Почему же тогда мне так страшно его потерять, и почему так упорно кажется, что в нём есть что-то отвратительное, преступное? И всё-таки я сложил его пополам и сунул в кармашек пижамы. Мне было неприятно держать его на себе — но пока пусть будет так. Потом я переложу его в дневник — там он будет в безопасности. Так я решил, и на душе стало легче. Проснулся голод, и я поспешил в номер вслед за Софи.
