Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      «Мы — загнанная добыча» — думала Каролин, — «охотник знает, что жертвам некуда бежать, и не спешит стрелять. Хочет насладиться моментом». С тех пор, как арестовали идиота, прошло три дня.       Каролин заставила себя навестить родителей. Папа обрадовался, тут же принялся что-то готовить, травя свои бесконечные целительские байки, мама, выглянув на шум, улыбнулась и обняла Каролин.       Ужасно, до боли не хотелось портить семейный вечер, но куда хуже будет, если новость ударит их внезапно. Собравшись с духом, Каролин сообщила — произошёл скандал, и возможно, их всех ненадолго арестуют, пока начальство не отобьётся от очевидно нелепых обвинений.       Конечно, как она ни старалась, папа всё равно встревожился, забегал по кухне, завалил вопросами. Каким-то чудом вместе с мамой Каролин его немного успокоила. Понемногу, настроение почти удалось склеить обратно, и они сели ужинать, иногда даже смеясь, а потом вместе пели романсы, играли на гитаре. Каролин вспомнила, как папа учил её играть: «не пытайся сделать как можно лучше, не думай о нотах, о качестве, о технике. Пой изнутри. Дай своей душе спеть. Пусть она вырвется на волю, пусть летит. Гитара ей лишь помощник». Так она пела и играла сегодня, впервые со с тех пор, как окончила школу. Наконец, попрощались — она позволила обнимать и целовать себя столько, сколько им хотелось.       Улица встретила прохладой и сумраком, и Каролин сочла это предзнаменованием. Остаток дня она просто бесцельно бродила по паркам и скверам, вяло рассуждая ни о чем, курила папиросы и настраивала себя на покорность судьбе. «С чем невозможно сражаться, с тем должно смириться» — автора не вспомнить, но суть верна. Судьба сминает мечты и смеётся над амбициями смертных.       Группа из троих полицейских, решительно двигающихся навстречу, очевидно, и стала инкарнацией фатума: Каролин огляделась магическим взглядом и обнаружила, что сзади приближаются ещё двое. Что ж, хотя бы лестно, что послали целую группу.       Она демонстративно села на скамейку, положила ногу на ногу, откинулась на спинку и зажгла новую сигарету.       — Господа полицейские, я докурю, а потом уж и препровождайте меня в ваше мрачное узилище.       Господа полицейские явно растерялись. Секунду или две Каролин даже думала, что ошиблась (стало страшновато от перспективы нелепого положения), но нет — парнишка шагнул вперёд, потрясая удостоверением. Каролин удовлетворённо усмехнулась, довольная своим дьявольским чутьём.       — Рыцарь Ордена Теней Каролин Лирондель, вы арестованы! Вы имеете право…       — Предаваться рассуждениям о бессмысленности жизни, пребывая в темнице сырой, — перебила она, — я уже утомилась вас ждать. Ну же, палач, хватай меня, пользуйся моей беззащитностью, твори надо мною произвол и беззаконие, или ты не мужчина?       Палач смутился и протянул наручники. Каролин не спеша докурила, щелчком отправила окурок прямо под ноги сатрапу, провоцируя того на штраф, грациозно поднялась и протянула руки, горделиво отвернувшись. Она представляла, как её повезут под улюлюканье толпы на площадь, бить кнутом, а потом сожгут как ведьму. Яркая жизнь, пламенный финал.       Конечно, ничего этого не случилось. Камера чистая и даже не слишком тёмная — и ни крыс тебе, ни тараканов, ни сырости. Скука. И именно скука, конечно же, и пугала. Фантазии о побеге — романтическая глупость, которая только нервы убьёт. Из современных тюрем не сбегают. Следовательно, остается ждать и мыслить о вечном — обстановочка располагает.       В конце концов, что есть тюрьма? Клетка для тела. Им не отнять внутреннюю свободу, не заставить поклониться, признать чужую правоту, вписать себя в круг этих лизоблюдов и слепых марионеток. А если твой враг тебя одолел, но не добился признания, что ты побежден, уничтожен, растоптан — ему не видать последнего торжества, и ты уйдешь непобежденным. Поэтому остаётся лишь смеяться в лицо этим жалким, не понимающим экзистенциального смысла игры пешкам.       И всё-таки при мысли, что в таком, бессобытийном, бессмысленном режиме пройдут месяцы и годы, становилось до жути тоскливо. Беспомощность. Вот что самое ужасное. Только что тебе казалось, что ты — полностью свободный человек. Ну как полностью… Конечно, некоторые порывы и идеи приходится подавлять, но если сам нехотя соглашаешься, что насылать порчу за косой взгляд неправильно, пусть и очень хочется, то и страшной несвободой это не назвать. Всё ещё можно чем хочешь заниматься, а чем не хочешь — не заниматься. Даже опасные и рискованные предприятия вроде охоты на драугров в Тьмой проклятой глуши — и те уже не кажутся страшными, но лишь придают особой пряности течению жизни. Но вот когда твою свободу ограничивают одной комнатой, из которой выходишь в комнату побольше, потом в небольшой дворик, а потом обратно, и уже не займёшься ничем, что хотел, не выйдешь когда и куда захочешь, и все твои планы на жизнь обращаются в пепел — бессильная ярость заставляет рычать и скрежетать зубами.       Не легче и от одиночества. Каролин никогда бы не призналась, но без своей команды скучно. Уже стало привычкой обсуждать с ними всякие текущие глупости, а иногда и что-то действительно важное. Она знала — их держали здесь же, потому что не так много в Империи тюрем, способных сдержать сильных магов, к каковым их весьма лестно отнесли, но сделали так, чтобы никто из членов команды не пересекался с другим ни в столовой, ни на прогулках, равно как не находился в пределах одного блока. Разумно, конечно. И оттого ещё сильнее душит страх — сойти с ума от скуки, от однообразия, просто от одного факта: каждый новый день будет в точности как предыдущий. Хорошо, должно быть, примитивным душам вроде Жана. Ну, пусть не хорошо — хотя бы не так плохо. И ничего, ничего невозможно поделать, чтобы всё это закончилось.       Только злость и заставляла держаться. Хуже, чем обнаружить себя в беспомощном и унизительном положении, только одно — показать, что сломался, запросить пощады. Особенно — так быстро, за какую-то неделю. Оставалось лишь медитировать да декламировать стихи, раздражая охрану и соседок по блоку. Было бы терпимо, если бы не звонки от родителей — папа, как и ожидалось, был в полнейшей панике и не находил себе места. И это давило почти так же сильно, как перспектива длительной изоляции.       Наконец, соизволили вызвать на допрос — и Каролин была уже рада хотя бы такому разнообразию. Следователь был молодой и неопытный, и самая его физиономия так и просила о небольшой дозе психологического насилия. Первые минут двадцать спрашивали о всякой ерунде: имя, пол, возраст, адрес и прочие увлекательные подробности. Потом пошло поинтереснее:       — Кто именно из руководства Ордена отдал вам приказ напасть на министра внутренних дел?       — Лично магистр Люцифер, — ответила Каролин, ни секунды не колеблясь.       — Что? Какой ещё Люцифер?       — Диавол. Сатана. Враг рода человеческого. Он и приказал.       — Перестаньте нести чепуху!       — По-вашему, это недостаточно серьёзно? Орденом управляет сам сатана, а вы не хотите принимать меры!       — Ещё раз. Кто конкретно отдал приказ напасть на министра Шаньона?       — Я же уже вам ответила.       — За дачу ложных показаний вы несёте ответственность по статье…       — Я никогда не лгу. Только когда не говорю правду.       — Ещё раз объясню вам ситуацию, — следователь начал краснеть от злости, — вы можете выступить как свидетель, а можете как соучастник. Вы можете помочь интересам следствия, помочь нам поймать преступников, пытающихся организовать заговор против законного правительства…       — А может, как-нибудь договоримся? — простонала Каролин карикатурно томным голосом, оттягивая тюремную робу и чуть раздвинув ноги, — или мой палач предпочитает начать с пыток?       — Прекратите немедленно! Значит, сотрудничать со следствием вы отказываетесь. Очевидно, вы всё-таки соучастник…       — Хорошо, хорошо, я всё скажу, только не надо иголок! — запричитала Каролин.       — Каких ещё… Ну, я слушаю!       — Это было вечером. Мы всей командой сидели в нашей жертвенной яме, приносили в жертву козла, когда вдруг все одновременно услышали голос. Он представился как Яне Шиз, правитель планеты Модруд, и пообещал, что поделится с нашей цивилизацией тайной вечной жизни и властью над космосом, если мы устраним министра Шаньона. Выбор был очень тяжёлый, но…       — Так, всё, уведите её! Так и запишем, прямое соучастие!       — А как же дыба? — крикнула Каролин, пока её уводил конвой.       Развлечение получилось неплохое, хотя минуту или две в голове настойчиво билась нехорошая мыслишка — может, и правда лучше было сдать этого придурка? Сам заслужил… Но во-первых, недоумка, может, и не жаль, но вот Элли и остальных… И, во-вторых, следствие явно нацелилось на заговор, а оклеветать заодно ещё и руководство — это даже по меркам ведьмы слишком.       Дни снова потянулись один за другим, неразличимые и серые. Тоска накатывала волна за волной, и с каждым разом от утёса здравомыслия оставалось всё меньше. Родителям наконец разрешили посещения, но стало ненамного легче: хоть мама и держалась довольно спокойно, папа нервничал так, что было больно смотреть. А уж если представить, что здесь придётся провести годы… Как он это переживёт? Да ещё и позор — самой Каролин плевать, конечно, но ему-то нет.       Скука и тревога сплелись в одну тошнотворную симфонию — как скрип по стеклу, капающий кран, монотонная струна, отмеряющая минуты, долгие, как недели. Она то декламировала стихи, пока соседки по блоку не начнут орать матом, то материлась и рычала, сбивая в кровь костяшки о стены, то рыдала — как можно тише, чтобы никто не слышал этого позора. Оказаться такой слабачкой… А как, интересно, остальные? Антуан наверняка держится невозмутимо, сидит рассуждает о своих бесконечно высоких материях. Что ему тюрьма… Алекс и Элли — хотелось верить, что дела у них не лучше, но вера эта не была крепка. Анжи, конечно, медитирует, мило улыбаясь, как ни в чём ни бывало. Её тоже так легко не возьмёшь. Да и Жан, поди, такой же истукан, как и всегда. Радует лишь, что виновник торжества наверняка целыми днями бьётся в истерике. Ох, каким наслаждением было бы применить на нём заклятие боли, да раз двадцать… Не стоило пускать этого идиота в команду. С самого начала было очевидно — и вот он, результат. Но кто послушает? Даже Кей не послушал.       Кей… А он как, интересно? Что почувствовал, когда её забрали? Подумал ли вообще именно о ней, или только так, про всех в целом и поровну? Лучше уж быть совсем забытой, чем остаться для него такой же, как остальные. Вспоминал ли он о ней в принципе? Неужели он всегда видел в ней глупого ребёнка, и только? Ни разу не посмотрел как на женщину, ни на секунду не представил их вместе, пусть даже и подавил это желание? Неужели она годится только для несерьёзных романов, а всерьёз влюбиться может только тряпка вроде Шарля? Хоть бы с Жоэль сейчас поболтать да понежиться — чем дольше Каролин с ней общалась, тем больше понимала, что айсберг этот уходит в непроглядную пучину куда глубже, чем можно представить. Уж несомненно, её этот тюремный сюжет вдохновит на что-нибудь безумное.             В таких размышлениях Каролин и уснула, но тут же проснулась — её пронзило чувство, будто издалека приближается что-то очень злое и страшное. Оно вслепую, на запах, ищет её, бежит, ползет тысячей стремительных, бесформенных щупалец… И отчаянно стремится найти, отыскать, схватить… Хотелось завопить во всю глотку, наплевав на позор. Чувство опасности росло с каждой секундой. Она не сдержалась и закричала — но вместо крика из горла вышел слабый писк. Она повернулась к решётке камеры, и внутри всё моментально заледенело: прямо перед ней стояла бесформенная, чёрная фигура. Её рука вытянулась неправдоподобно далеко, сквозь решётку, к горлу Каролин, и на мгновение она увидела лицо — жуткий, оскаленный рот и красные глаза с тех самых икон в проклятой часовне.       Животная, отчаянная жажда жизни позволила ей рвануться, преодолевая слабость рук и ног, освободиться из мёртвой хватки кошмара. Она проснулась, села на койку. Сердце колотилось, по лбу стекал холодный пот, руки ходили ходуном, зубы стучали в такт бешеному пульсу.       Очень нескоро удалось себя успокоить медитацией. Кое-как она перестала дрожать и задыхаться, с большим трудом смогла встать ровно. Если опыт обучения в Ордене чему-то и научил, так это тому, что такие сны всегда неспроста. Сны вообще тесно связаны с тёмными Сферами, и когда они подбираются настолько близко к горлу…       Чувство страха вдруг нахлынуло вновь. Каролин замерла, стараясь не дышать. Минуту, две ничего не происходило, и она уже хотела лечь на койку, расслабить напряжённые мышцы, когда вдали, за пару коридоров, раздались шаги. Она как-то сразу поняла, что это не конвойный.       «Келли был убит в темнице Ордена. Это — за нами. Ты хотя бы не спишь, но много ли сможешь сделать сейчас, одна? Хотя бы поднять шум…».       Так она и поступила. Заорала, что было сил — и звук на это раз был вполне себе полновесный. Вот только никто всё равно не откликнулся. Весь блок продолжал спать, не обращая ни малейшего внимания на адские вопли и звон решётки. Тяжело заскрипела и отворилась дверь, ведущая в блок.       Инстинкт выживания, загнанного угол зверя, сжигая последние силы, заставил приготовиться к бою, вложить всё, что осталось, в единственный удар — а потом бежать, бежать со всех ног, к выходу, к свету, к людям. Предательский разум холодно и отстранённо констатировал, что убежать не выйдет, подрывая решимость, заставляя опустить руки и просто ждать неизбежной смерти.       Шаги приближались. Секунду или две безумная надежда ещё держалась в горящем мозгу — может, не за ней пришли? — но нет. Шаги повернули определённо в её сторону. Воздуха критически не хватало. Она пыталась вдохнуть и не могла. Формулы даже простейших заклинаний начисто выветрились из головы, и Каролин доверилась бушующему внутри страху, лихорадочно пытаясь собрать его в шар, влить в него свои силы, чтобы ударить этим сгустком во врага, задержать, сбить с толку.       Шаг, ещё шаг. Когда, когда уже он появится…       Он и правда появился. Фигура в тёмном плаще с капюшоном. «Какая банальность» — успела подумать Каролин с неуместной вроде бы иронией. Человек вытянул вперёд руку, и смял тяжёлую, защищённую от магии дверь, как бумажный стаканчик.       Каролин завизжала и вытолкнула из себя страх, скомканный в отчаянное заклинание. Человек лишь выставил вперёд ладонь — заклинание отразилось обратно в Каролин, и она скорчилась на полу, чувствуя внезапный, но совершенно непреодолимый приступ смеха.       Человек же поднял руку и откинул капюшон. Его лицо было сложно рассмотреть — до тех пор, пока он не зажёг огонёк на ладони и не приложил палец к губам.       Это был мрачный мужчина с длинным узким лицом, острым подбородком и тёмными волосами с редкой сединой. Пусть не сразу, но Каролин его узнала. Это был никто иной как сэр Ланселот, магистр ордена Камелота.       — В-в-вы Л-ланселот? Да? Э-это же розыгрыш? Да?       И она дико, с подвизгиванием, захохотала, трясясь до изнеможения, до слёз и боли в животе. То ли это было облегчение, то ли он обратил заклинание на лету, но Каролин не могла остановиться ещё целых полминуты, не успевая вытирать слёзы и держась за живот, который болел уже так, будто в него ударил со всей силы Кей своим фирменным ударным. Сэр Ланселот же всё это время стоял и смотрел на неё, не двигаясь и не произнося ни слова. Наконец, она кое-как успокоилась и встала, то и дело пропуская короткий, затихающий взрыв хохота.       — Вы… хах… за мной? Хахах…       — Да. Поторопитесь, нужно ещё освободить остальных.       — А-а-ага. А п-п-почему вы…       — Я погрузил охрану и заключённых в сон, но он закончится через семнадцать с половиной минут. Идите к выходу.       — Но вы не…       Не сразу Каролин поняла, что сэра Ланселота здесь больше нет. Он исчез, моментально, и это вновь повергло Каролин в истерический хохот. Наконец, она полностью восстановила контроль над телом, и на слабых, то и дело спотыкающихся ногах, поспешила к выходу. Семнадцать минут — это и правда очень мало. Приступы смеха наконец утихли, сменившись икотой, но Каролин уже могла бежать. Вот она уже в холле, на пропускном пункте — охрана и правда спала младенческим крепким сном.       Там уже стояла, испуганно озираясь, Альбина, а через минуту к ним присоединились и Элли с Анжелик. Элли была явно сильно растеряна, Анжи, разумеется, безмятежна.       — Замечательное спасение, правда же? — она игриво улыбнулась, обнимая Каролин.       — Ага, — ответила та и икнула.       Вскоре, один за другим, появились и парни, тоже заспанные и изумлённые. Увидев идиота, Каролин вновь испытала на мгновение кровожадные чувства, но их быстро перекрыла какая-то диковатая радость. Разум всё ещё не до конца поверил в реальность происходящего, и Каролин царапала руку всё сильнее, понимая, что разобьёт себе о стену голову, если это окажется очередным сном.       — Все в сборе? Выходим отсюда, скорее! — скомандовал Алекс, и Каролин рванула к выходу. Узкий коридор, а за ним — свобода. Слово, которое теперь навсегда обрело новое, небывало конкретное значение. Наверное, так ценят здоровье те, кто чудом выжил после неизлечимой болезни. Сам воздух снаружи был другой — пьянящий и вольный.       За воротами, под яркими светильниками, они растерялись, не зная, куда, собственно, идти — сообразили только отойти подальше от освещённого места. А ещё мгновение спустя по левую руку вновь из ниоткуда возникла фигура в плаще. Сэр Ланселот сказал:       — Сюда, в мой флаер.       Ничего не соображая и в полном молчании, они погрузились в большой флаер. Путь был очевидно неблизкий — но и он закончился. Ланселот жестом поманил их в неприметное, вроде бы заброшенное здание. Всё это было очень странно, но все уже давно перестали даже пытаться осмыслить происходящее. Вскоре загадка слегка прояснилось — они оказались в большом, пустом помещении, сэр Ланселот активировал одну за другой несколько рун, и в стене перед ними вспыхнул портал. Очевидно незарегистрированный, между прочим, портал.       Уже догадываясь, куда он их приведёт, Каролин дождалась своей очереди и шагнула в сияющую дверь. Головокружительный полёт — не очень долгий, даже будто бы знакомый — и ноги ударили землю. Осмотревшись, Каролин тут же узнала место прибытия. Они, несомненно, были близ Университета.       Со всех сторон послышались приглушённые вздохи восторга, и она с трудом удержалась от того же. Ланселот прибыл последним, прочертил в воздухе символ, и рамка портала погасла. Квадратный камень, на котором она только что сияла, стал самым обычным камнем на обочине университетской мостовой.       Всей толпой они шли по знакомым и, оказывается, таким родным коридорам Университета, и Каролин чуть не прослезилась, вспоминая дни студенческой жизни. Она уже поняла, куда их ведёт их спаситель, и сердце затрепетало от волнения. Сотни и тысячи раз она видела эту дверь, исписанную магическими символами и неуместно смешными рисунками — и всегда она была недосягаема. Никто из её знакомых не был внутри, в башенке ректора, в логове величайшего мага Империи. И вот эта тяжёлая дубовая дверь отворилась перед ней, приглашая войти. Коридор тонул в уютном полумраке, лестница вела и вниз, и вверх. Ланселот поднимался в башню. Каролин и остальные последовали за ним. Винтовая лестница, ещё одна деревянная дверь — и вот он, кабинет. Внутри горел камин, на столе стояла диковинная лампа, повсюду было множество любопытных и странных вещиц, но Каролин смотрела на самую любопытную из них — старика в разноцветном балахоне, что сидел в кресле-качалке и задумчиво курил длинную изогнутую трубку. Могучий и несравненный Мерлин, великий магистр ордена Камелота, выпустил голубое кольцо дыма, пружинисто выпрыгнул из кресла и широко взмахнул рукой:       — Надеюсь, вы не против ночного чаепития?