Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Жан никогда раньше не плавал на кораблях. До этого дня он не особо представлял, какой в них смысл вне океанов: нормальный флаер вполне способен перелететь даже Средиземное море. Потом узнал, что смысл ещё какой: любая поломка или шторм, и флаер пойдёт на дно вместе с пассажирами и грузом. И кроме того, корабль, использующий магию Воды, тратит намного меньше энергии на перемещение, а значит, перевозка товаров намного дешевле. К тому же, ему куда легче скрыться в волнах и намного труднее утонуть в родной стихии. Впрочем, от этого знания легче не становилось: Жан чувствовал себя крайне паршиво, не чувствуя под ногами земли.       Яхта «Неуловимый» отплыла на рассвете из тайной бухты под Марселем. Не одному Жану пришлось тяжело: Альбина была бледной и вялой, Элли и Алекс тоже сникли, зато Каролин и Антуан чувствовали себя прекрасно, Дэйв сновал туда-сюда по палубе, приставая ко всем по очереди с разговорами, а Альфред беззаботно болтал с капитаном, седобородым стариком с такими загорелыми руками и лицом, что он казался мулатом.       При всех неудобствах, насколько же здесь лучше, чем в тюрьме… Жан вспоминал с содроганием свинцовую скуку, одуряющее однообразие тюремных дней. До сих пор не вполне верилось, что чудесное освобождение не приснилось, и сам Хранитель Империи послал свою правую руку, чтобы спасти их, а теперь послать на опасное задание. Такое бывает только в глупых фильмах — разве нет?       Тошнота нарастала, делать было нечего, так что Жан даже не был против, когда к нему подошёл Дэйв.       — Так правда магам Земли тяжело на море?       «И к чему спрашивать такие очевидные вещи?».       — Ну… естественно. Родной стихии вокруг почти нет.       — А мне прям здорово. Кажется, что тут раза в три больше воздуха, чем на суше. Слушай, ты же читал записку Альфреда про Карфаген?       — Угу.       — Что думаешь? По мне так это вопиющий пример того, до чего доводит неограниченный капитализм. У вас в Европе часто жалуются на то, что слишком много социальных гарантий и бюрократии, но разве лучше, когда работники бесправны?       Жан не знал, что ему на это ответить — ему не было никакого дела до политического устройства Карфагена. Конкретно для задания это, может, и важно, но чего ради забивать себе голову мыслями о том, в чём всё равно ничего не решаешь? Дэйв, видимо, принял его молчание за предложение развивать идею.       — Смотри, там написано, что раньше Магриб был южной частью Империи, но вскоре после Войны объявил независимость — ресурсов на всех не хватало, и они решили, что на таких условиях быть в составе единого государства не хотят. С восстановлением дело не задалось, и Магриб сильно отстал и от Западной, и от Восточной Империи — то есть от Султаната. И те, и другие пытались подчинить его силой, но и это не вышло, а нищета всё росла. И тогда пришли те, кого сейчас называют Пять Золотых Семей — тогда они были дельцами из других частей бывшей Империи. На побережье Магриба открыли большое сопряжение, и они первыми пришли с инвестициями, а потом выиграли выборы и объявили себя вольным городом Карфагеном, в честь древнего, мифического города, который был в этих местах очень-очень давно.       — И как я понял, им удалось вытащить город и в какой-то степени весь Магриб из нищеты, — сказал наконец Жан, — в отличие от левых, которые тоже пытались что-то сделать, но получилось мягко говоря не очень. А тут свобода бизнеса, огромные инвестиции, сказочный рост доходов…       — Рост-то рост, да вот только не для всех! — запальчиво воскликнул Дэйв, — какая разница, что общий показатель богатства растёт, если большая часть населения нищает, а богатеют только олигархи и небольшая часть зажиточного класса?       — Ну, может, дело в том, что они больше работают? — снова возразил Жан и тут же упрекнул себя — на кой бес вообще вступил в дурацкий спор?       — Если бы. Ты же знаешь, что Карфаген не просто обрёл политическую независимость, со временем он просто скупил все правительства Магриба. И они не только генералов кормят, но и пиратов, которые не трогают их суда и суда их партнёров, зато грабят и топят корабли конкурентов, например той же Западноафриканской Федерации. А наёмники охраняют Золотых и устраняют тех, кто пытается им противостоять, убивают политиков, активистов…       — А что ты предлагаешь-то? — спросил Жан.       Дэйв ожидаемо смутился.       — Ну, это… Если бы не задание, и вообще не будь я рыцарем и всё такое, я бы наверное постарался привлечь внимание к этой проблеме.       — Которая тебя, кстати, не занимала до той поры, пока ты не прочитал мою записку, — сказал незаметно появившийся за спиной у Дэйва Альфред.       — Может, я и не интересовался именно Карфагеном, но это потому, что невозможно знать про всё на свете.       — Устраивать митинг я всё-таки не советую, хотя понимаю, самому иногда хочется.       — И зачем ты…       — Ладно, давай серьёзно. В целом-то я с тобой согласен, но настойчиво рекомендую не забивать голову эмоционально заряженными мыслями. Во-первых, они могут тебя выдать на переговорах, во-вторых, вполне возможно, с кем-то из этих малоприятных господ придётся заключить не самое морально безупречное соглашение. Я не для того дал вам это чтиво, чтобы вызвать праведный гнев. Я хочу, чтобы вы хотя бы примерно поняли, с кем нам предстоит иметь дело. Поясню: с людьми, которые привыкли, что любое их желание — закон законов, и малейшее сопротивление их воле должно наказываться со всей мыслимой жестокостью. Они будут вести себя очень обаятельно, но никогда не забывай, что для них все, кто не обладает таким же богатством или сопоставимой военной силой, как они — грязь из-под ногтей. Этим можно и нужно пользоваться, и на этом же можно очень сильно споткнуться.       Дэйв нахмурился и кивнул. Альфред вздохнул и сказал более легким, доверительным тоном:       — Ребят, за те не очень долгие годы, что я служу в Ордене, мне не раз приходилось видеть, как умирают мои братья и сёстры по службе. Некоторые — совсем новички, но и опытные тоже. У вас сейчас прилив радости и восторга, потому что вас вытащили из тюрьмы, но поверьте, там вам смерть не грозила, а в Карфагене — ещё как. Ничто так не убивает, как неуместное спокойствие. Разве что если совсем уж страх парализует. Взбодритесь. Если каким-то чудом сумеете пережить это приключение, согласно весёлой науке статистике ваши шансы выжить на следующем задании заметно вырастут. Здорово, правда же?       От слов «каким-то чудом» и без того не очень радужный настрой стал ещё тоскливее. Впрочем, Альфред очевидно прав. Драугр — ерунда по сравнению с этим, а ведь Жан легко мог погибнуть ещё тогда. Нет уж, лучше это, чем нежить. Что угодно лучше нежити.       — Так ты говоришь, ты бывал в Карфагене? — спросил подошедший Алекс.       — О да, и не раз. Видите шрамы на спине? Это оттуда.       Снова минута молчания — это было свидетельство получше любой записки. Тишину прервал Антуан.       — Кстати, у тебя ещё было про то, что на юге Магриба появляются какие-то Пустынники… Кто это?       — А про это как-нибудь в другой раз. И я бы сказал, что не «кто», а скорее «что». Лучше забудьте о них и не упоминайте при карфагенянах, если не хотите их напугать до усрачки. Просто забудьте это слово, и всё. Это нас никак не касается, и молитесь кому хотите, чтобы и не коснулось. Ладно, хватит болтовни. Лучше повторите ещё раз свои роли, мы скоро прибудем.       От этих простых слов волнение резко прилило, руки и ноги отяжелели. Жан старался не думать о том, что на кону сейчас его свобода и, возможно, жизнь, но где-то в подсознании эта мысль сидела и уходить не спешила. По счастью, особо актёрствовать не придётся — он, как и прочие, будет играть роль почётной свиты при Моисее Розенфельде, отпрыске богатого еврейского семейства. Кто будет играть его роль — и так понятно. Жан смотрел на Дэйва, который как раз накладывал грим, и с сомнением прикидывал, справится ли тот с ролью, не сорвётся ли, не напортачит ли.       Как объяснил Альфред, их должен будет встретить Ганнон, сын Гимилькона Бостара — того самого человека, с которым Тревиньон и заключил контракт. Альфред объяснил дело так: если Бостар и поймёт, кто они такие на самом деле, это не сильно изменит сущность сделки. Сначала хотели разделиться, чтобы не показываться Бостару всей толпой, но был немалый риск того, что один из хозяев города легко узнает о прибытии подозрительных иностранцев. То, что никто, кроме Алекса и Альфреда, ни разу не был в городе, тоже не помогало скрытности. Тогда было решено идти всей толпой: раз о тебе и так скорее всего узнают, меньше подозрений будет, если не станешь скрываться.       Не справившись в конце концов с тошнотой, Жан, переведя дух, поднял голову и застыл: только что на горизонте не было ничего, кроме воды, и вдруг из ниоткуда стал появляться город… Да и город ли? Сначала показалось, что это искусно обработанная гора: высоченные стены, статуи, которым, наверное, по колено парижские небоскрёбы, золотая арка в порту, сиявшая так нестерпимо, что было больно глазам. Лайнеры и грузовые корабли, что стояли у причалов, казались рядом с ней детскими игрушками. На башнях красовались магические пушки, сделанные в виде львов и обнажённых красавиц.       Их яхта, скрытая заклинанием невидимости, приближалась не к золотой арке — несомненно, в ней был и магический барьер, и чары обнаружения, да и причалить судну, не имеющему пропуска, никто не даст. Поэтому они обогнули главный вход в город и сделали крюк. Лишь когда порт скрылся за выступом скалы, а город снова немного уменьшился, яхта повернула к берегу. Там, в крохотной бухточке, они и сошли на берег. Жан блаженно выдохнул, ощутив под ногами пусть и не твёрдую землю, но хотя бы песок.       Недалеко от берега их ждали трое — точнее, ждал один, а двое других стояли по бокам от него, скрестив руки. И эти двое впечатление производили — здоровенные детины метров двух с половиной роста, рядом с которыми даже Алекс и Антуан казались детьми. Бычьи шеи, горы мышц, могучие животы, огромные головы с крохотными глазками и носами, но с огромными челюстями, с одинаково тупым и агрессивным выражением лиц. Жан усомнился, что это вообще люди. Тот, кого они охраняли, конечно, и был Ганнон — совсем молодой парень с короткой бородкой, светло-коричневой кожей, высокими скулами и надменным выражением лица. Жан поймал ассоциацию: парень напомнил ему верблюда, того и гляди в лицо плюнет. Что ж, пусть Дэйв и думает, как с ним заговаривать.       — Ганнон Магарбал Гескон Бостар, сын Гимилькона Магона Гескона Бостара, великого магната славного города Карфагена, да продлятся дни его и да умножится богатство его, — представился парень, лениво прищурившись.       — Моисей Розенфельд, сын Мордехая Розенфельда, — назвался Дэйв, — это — мои люди. Мы польщены вашим щедрым гостеприимством.       Как и полагалось по карфагенскому этикету, младших партнеров Дэйв представлять не стал. «А однако он неплохо держится в роли, — с удивлением подумал Жан, — растёт».       — Какая у вас многочисленная делегация, — на «свиту» Дэйва Ганнон едва глянул, словно даже его взгляд стоил денег.       — Такая, что соответствует сокровищам, которые мы принесли вашему почтеннейшему отцу, — отозвался Дэйв важно и напыщенно.       Ганнон на мгновение сощурился, а потом великодушно махнул ухоженной, тонкой рукой с длинными ногтями:       — Что ж, в таком случае прошу за мной. Вам выпало счастье узреть настоящий Карфаген, так что ваши жизни уже прожиты не зря.       Их ждал огромный флаер в форме сказочного шатра — корпус покрыт золотом, тёмное матовое стекло абсолютно непроницаемо — в Европе такие запрещены, но в Карфагене Бостарам (и их гостям), надо думать, позволено и не такое.       Внутри флаер был ещё шикарнее, чем снаружи. По сути — летающий номер-люкс, в котором есть всё: диван с благоухающими подушками, столик с яствами, кальян, даже, кажется, ванная.       Изнутри стёкла, конечно же, были абсолютно прозрачные, и когда флаер поднялся в воздух — так мягко, что движение вообще не ощущалось — Жан наконец увидел Новый Город во всём великолепии, с высоты птичьего полёта.       Каким-то невероятным образом он оказался ещё больше, чем выглядел снизу, с моря. Верхний, золотой ярус тянулся вверх. Здания были циклопически огромны: люди рядом с ними казались даже не муравьями, а крохотными пылинками. Всё блестело золотом — стены башен и дворцов, окна, отражающие неистовое солнце, даже люди внизу и те блестели, унизанные украшениями. От земли поднимался пар, и город терял очертания. Обнесённый высокой стеной, верхний ярус держал гордую дистанцию от среднего — тот опоясывал его, вытянувшись не ввысь, а вширь, словно униженно кланяясь золочёным башням. Но и он, сверкающий белизной, тоже в свою очередь отгораживался от соседа, тонущего в буроватом дыму: медный пояс, не имеющий стен и видимых границ, тянулся настолько далеко, насколько хватало глаз рассмотреть.       — Захватывает дух, не так ли? — медленно отчеканил Ганнон, скрестив руки на груди, — социальная пирамида, наглядно.       — Не сомневаюсь, каждый человек занимает ровно то место, какое получил благодаря своим усилиям, — Жан не поверил своим ушам, но реплику эту несомненно произнёс голос Дэйва.       — Разумеется, — снисходительно кивнул Ганнон, — ведь большинство людей слишком глупы, чтобы попытаться вырваться из своего убожества, и слишком жалки, чтобы даже смотреть в сторону достойных.       Гости почтительно молчали.       Вскоре, шатёр приземлился, зависнув в метре над землёй, его стенки опустились, открывая вид. Шатёр медленно поплыл вдоль улицы. Стало жарче, но зато появилась возможность как следует полюбоваться великолепием. Впрочем, первыми откликнулись не глаза, а нос. Сладость и пряность щекотали ноздри, пробирались в мозг, накидывали на него петлю: благоухания сливались в соблазнительную, манящую фигуру с крутыми бедрами, столь сладкую и столь пряную, что сводило скулы и поднималась мощной волной эрекция. Здесь пахло сексом, он витал в каждой молекуле воздуха, растворённый в атмосфере, проникающий повсюду. Узоры на палатках торговцев, статуи, тени — всё обретало черты всесильного желания.       Жан сосредоточился, прогоняя лишние мысли, но стоило оглядеться, как они вновь скользнули под одежду тысячей ловких пальцев. Людей было достаточно много, но никто не шёл на своих двоих: в основном плыли в метре над землёй на флаерах с балдахином, кресла которых напоминали королевские троны, обдуваемые с двух сторон слугами, укутанными по самые глаза просторными белыми халатами. Хозяева были похожи друг на друга: полуобнажённые, покрытые татуировками, с безупречной оливковой кожей, с идеальными гибкими телами, они излучали властность, надменность и сладострастие. На них были надеты лишь полупрозрачные, самых разных цветов шаровары, или туники, а иногда вообще только нижнее бельё — тонкое, в две ниточки. Длинные волосы, перетянутые золотыми лентами, касались лодыжек, опоясанных золотыми браслетами. Браслеты сияли и на запястьях, переливаясь драгоценными камнями. У многих пупки сверкали алмазами, нередко пирсинг украшал и соски. Но, скользя по ухоженным, гибким телам, взгляд стремился к единственной закрытой части — к лицам, спрятанным под полупрозрачными, невесомыми шёлковыми завесами. Жан видел лишь глаза — чаще карие, реже — зелёные, миндалевидные, со стрелками, уходящими к вискам.       Мужчины здесь ухаживали за собой ничуть не меньше женщин — у каждого Жан видел маникюр, у каждого были подведены глаза и блестели губы, у каждого на руках сияли перстни и браслеты. Мужчины были подтянуты, рельефны, высокомерны, изнежены. На секунду в мозгу шевельнулось странное желание выпустить на этих сибаритов внутреннего зверя. Жан одёрнул себя. Запахи пряностей, сладостей и благовоний всё ещё кружили голову, к ним добавились духи, пьянящие до дурноты, и пот, сладковато-приторный, словно в венах у этих людей текла не кровь, а сироп, смешанный с наркотическим зельем.       Процессия шла вдоль главной дороги — от центральной площади, где было не продохнуть от шатров торговцев и лениво приценивающихся господ, по одной из пяти главных улиц, которые, как уже догадался Жан, вели каждая к своему дворцу — владениям одного из пяти семейств Золотых, хозяев города. Людей становилось меньше — Жан видел их в основном возле дворцов-гостиниц, на приличном отдалении. Флаер Ганнона плыл медленно, не быстрее пешехода, чтобы дать гостям редкий шанс насладиться видом.       Ганнон же на все лады расхваливал величие своего семейства, Карфаген в целом и себя лично. Он говорил о сделках, принёсших ему десятки миллионов, о финансовых операциях и прочем подобном. Дэйв внимательно слушал и кивал.       — Ну а вы чем себя прославили? — бросил наконец Ганнон.       Дэйв, не растерявшись, бодро отчеканил историю успеха молодого финансиста из Восточных Штатов, о которой не так давно прочитал в терранете.       — Да, еврейский народ — один из немногих, что понимают истинную силу денег. Деньги — вот сильнейшая на свете магия. Перед ними что Тьма, что Свет… Недаром вы захватили финансы самых богатых стран. Ну, богатых по вашим меркам, конечно.       — Всё-таки мы — избранный народ, — весомо и многозначительно отозвался Дэйв. У него получилось так убедительно, что Жан даже на секунду подумал, что Дэйв всё это время и правда был тайным сионистом.       Беседа шла неторопливо, то и дела делая петли и повторяясь, и вот наконец оказались у врат дворца, вблизи ещё более огромного. Сами ворота были тоже золотые, на башнях несли дозор львы, из пастей которых торчали кристаллы магических орудий. У самих ворот стояли два привратника — по три метра ростом, в просторных одеждах, с огромными ятаганами на поясе. Их лиц видно не было — лишь светящиеся ярко-синим магическим светом глаза.       — Это автоматоны? — спросил Дэйв, поражённый, как и остальные, зрелищем.       Ганнон презрительно искривил губы и отозвался снисходительно:       — Это ракшасы. Создания чистой магии. Такие охраняют покой Султана и Халифа — и, разумеется, нас. Каждый из них способен в одиночку уничтожить сотню подготовленных боевых магов. Неужели вы думали, что мы унизимся до каких-то жалких автоматонов? Здесь подобное не в ходу.       Жан задержал взгляд на ракшасах — те сверкнули глазами злобно, голодно. «Интересно, правда ли они столь сильны…» — думал Жан, отнюдь не стремясь побыстрее выяснить ответ на практике.       Врата отворились, и там их уже ждали — десятка два слуг, не меньше. Жан и остальные ступили на алый ковёр, ведущий ко входу во дворец. Сад, окружающий его, благоухал даже сильнее, чем рыночная площадь — от здешних цветов, огромных, с голову величиной, кружилась голова. Пальмы бросали густую тень, и Жана это слегка ободрило. Да и дерево есть дерево — когда они поблизости, всегда как-то легче.       Наконец, вошли во дворец — там их ждало ещё больше слуг, ещё больше роскоши, ещё больше золота и ковров. У входа и в каждом большом зале стояло по паре таких же громил, какие сопровождали Ганнона — и Жану вновь подумалось, что лица их почти неразличимы.       — Синал, расположи гостей и займи их, покуда отец не распорядится принять.       Пухлый, обильно накрашенный и надушенный человек расплылся в сладкой улыбке и плавным приглашающим жестом пригласил рыцарей проследовать за собой.       Пришлось попетлять по коридорам, мимо множества зал, похожих друг на друга — везде была роскошь и золото, хотя какие-то были наполнены ярким светом, а другие, напротив, тонули в загадочном полумраке. Минут через десять пришли — если это был зал ожидания, то явно рассчитанный на президентов или королей: подушки, шелка, столы с угощениями.       — Прикажут ли почтенные господа привести друзей для утех? — сладко осведомился Синал, согнувшись в полупоклоне.       — Нет, мы изволим отдохнуть в одиночестве.       — Как вам будет угодно, господин. Если что-нибудь, что угодно, вам понадобится, лишь щёлкните пальцами, и Синал тут же появится. Не смею более утомлять ваши драгоценные уши, господин.       С этими словами Синал ушёл — бесшумно, словно не касаясь пола подошвами мягких туфель.       — Ну нифига себе, — выдохнул Дэйв.       Больше никто ничего говорить не стал — можно дать сто из ста, что зала эта, как и все другие, прослушивалась. Почти час длилась тишина, изредка прерываемая комментариями Дэйва о разных деталях убранства залы — остальные лишь значительно кивали, изредка Альфред прибавлял «да, господин». И вот, столь же бесшумно, как и уходил, пришёл Синал, мягко кашлянул и всё так же сладко пропел:       — Господин зовёт вас к себе. Если не возражаете, он хотел бы принять вас в купальне. Прошу, следуйте за мной.       Ещё десять минут плутания по коридорам дворца — и вот они на месте. Сначала прошли в раздевалки — все взяли купальники и плавки, обернулись в просторные халаты. Затем прошли в купальню. Это была круглая зала с окнами во всю стену, но стёкла приглушали свет так, чтобы он не слепил. На диване, среди подушек, раскинулся хозяин дворца. Жан ожидал увидеть кого-то соответствующего антуражу — например, толстяка с гигантским пузом, но перед ними лежал поджарый смуглый человек средних лет, с чёрными, но уже седеющими волосами, крупным орлиным носом, резким красивым лицом. Халат его был наполовину распахнут, обнажая жёсткие черные волосы, на груди спал огромный баюн. Бостар лениво поглаживал баюна рукой, унизанной перстнями — единственным предметом роскоши, что был при нём. Ганнон, по контрасту, и лицом не вышел, и всевозможной бижутерией был увешан с головы до ног. Внимание Жана, впрочем, привлёк сначала кот. Жан присмотрелся.       Нет, всё-таки баюн был не настоящий. Не хватало чёрной полоски, идущей от головы до хвоста. На лбу у настоящего баюна белое пятно в виде черепа, глаза светятся ярким огнём: красным, зелёным, жёлтым — в зависимости от настроения и намерений. Ну и всё-таки он должен быть побольше. Впрочем, этот был близок — огромная серая тварь с выступающими верхними клыками. Скорее всего, баюном был дед этой зверюги. Да и кто, в самом деле, осмелится держать настоящего кота-вампира, что способен усыпить, а то и убить человека своей магией? Не говоря уже о том, что даже просто касаться его, как и любого другого существа, тесно связанного со сферой Смерти, вредно для здоровья. Хозяин тем временем сделал широкий жест рукой и заговорил:       — Приветствую вас, дорогие гости, в доме Детей Богов. Я — Гимилькон Бостар, хозяин этого дома. Глубоко польщён визитом посланников великого Старца. Но давайте не будем портить приятный, надеюсь, момент встречи деловой спешкой. Прошу вас опробовать мою личную купель.       С этими словами Бостар пружинисто встал, скинул халат и вошёл в купель. Псевдобаюн издал утробный, жутковатый звук и сердито затопал прочь из залы, быстро перебирая короткими лапами.       Жан и остальные спустились в купель. Она не только давала приятную прохладу, не только щекотала всё тело пузырьками воздуха. Жану казалось, что он плавает в нежнейших сливках, тонко благоухающих чем-то до боли знакомым. Эту воду хотелось выпить всю, до капли.       — Хороша, не правда ли? В этой воде особая соль, содержащая кристаллы Жизни и Духа. Очень немногие мастера знают этот секрет. Безусловно, я подарю вам коробку этой соли. Итак, давайте знакомиться.       Гимилькон Бостар, в отличие от Ганнона, не стал пренебрегать «младшими партнерами», сопровождавшими Дэйва. Все по очереди назвали вымышленные имена — Жан поймал себя на мысли, что меняет имена чаще, чем одежду — и каждому Бостар пожал (или поцеловал, в случае девушек) руку.       — Прошу извинить мою старомодность, — сказал он с лёгкой улыбкой, — я слышал, в Европе и Америке подобные манеры сейчас не одобряются.       — Мы в каком-то смысле сами из старомодных кругов, — ответил Дэйв.       — Вот видите, между нами уже есть что-то общее. Не буду оригинальничать: как вам Город?       «Вот и проверка, — подумал Жан, — если Дэйв ответит слишком комплиментарно, будет нарочито и подозрительно. Если будет слишком откровенен, может выдать лишнее. Нужно как-то пройти между крайностями».       — Никогда не видел такого размаха, — сказал Дэйв, — в Европе так точно. Конечно, Нью-Йорк известен своими километровыми небоскрёбами, но здесь масштаб чувствуется как бы сказать… Во всех трёх измерениях.       — Интересно вы сформулировали… Да, пожалуй. Вам наверняка приходило в голову, что архитектура — отражение мировоззрения создателей города?       — Думаю, так и есть.       — Так почему же, как вы считаете, одни живут одноэтажно, а другие стремятся к вертикальности?       — Стремление к великим свершениям?       — Знаете, наши отцы-основатели завещали нам великий принцип. Он звучит так: ориентируйся не на тех, кто позади, а на тех, кто впереди. Разве не в том состоит сама природа человека, чтобы никогда не останавливаться на достигнутом? Мало быть первым сегодня — нужно быть первым завтра и всегда. Кто остановился — тот безнадёжно отстал. Что сегодня — предел мечтаний, то завтра — малая мера. Кто-то назовёт это жадностью, алчностью… Но подумайте и скажите — не это ли стремление вывело нас однажды из пещер и джунглей?       — С одной стороны вы правы, — очень рассудительно сказал Дэйв, — с этим сложно спорить, — но с другой ведь людей не меньше выручала и взаимопомощь, умение поддержать отстающих, разве нет?       — Я рад, что вы спорите, — обезоруживающе улыбнулся Бостар, — кстати, прошу вас, попробуйте угощения. Уверяю, вы будете приятно удивлены.       Жан взял с подноса, что стоял в центре купели, какую-то замысловатую закуску — внешне вроде перепелиного яйца, но из чего сделано — непонятно. «Яйцо» переливалось разными цветами, от багрового до малахитового, пахло в целом так же, как и весь Карфаген — пряно и сладко. Жан решился и попробовал.       Что ж, Бостар не обманул. Неизвестный деликатес мгновенно рассыпался во рту, оказавшись очень зернистым, и приятно полопался шипучими шариками. Тысяча крохотных взрывов сладости, а затем медленно, очень медленно во рту стало жарко, и теплота пошла дальше, в живот, в мозг, в лёгкие, коснулась сердца. Дыхание на секунду перехватило, а потом со страшной силой захотелось съесть ещё и ещё. Бостар улыбался и великодушно махал рукой, и Жан не удержался, взял вторую — и сладкий взрыв оказался ещё сильнее, жар затопил уже до самой макушки, и всё тело напряглось, вытянулось в блаженстве.       — Ну, что я говорил? Но вы с ними осторожнее. С нашего языка название этого кушанья переводится как «яйцо феникса», и, по секрету скажу, в нём и правда есть крошечная доля магии Огня. Но рецепт не просите — меня не простят карфагенские мастера. Так о чём мы говорили? Кажется, вы, господин Розенфельд, говорили о взаимовыручке? А я согласен с вами, но с тем добавлением, что взаимовыручка, образно говоря, это тормоз, весьма необходимая для транспорта вещь, но движущая сила — это конкуренция. Если бы мы, люди, не стремились стать лучше друг друга, не соревновались, мы бы тысячелетиями жили при одних и тех же устоях, пока не вымерли бы от какого-нибудь катаклизма.       — Значит, наверное, нужен баланс, — сказал Дэйв.       — И именно о балансе труднее всего бывает договориться, не так ли? Я так понимаю, и в нашем с вами случае предстоит отыскать некий баланс. Судя по тому, как вас здесь много, пришли вы явно не с пустыми руками. Но вы зря опасаетесь, что мы могли бы отнять то, с чем вы к нам пришли. Пусть мы и выглядим очень по-восточному, со всем этим золотом и прочим китчем, уверяю вас, мы самые западные люди на свете. А это значит, что святость контракта для нас непреложна. В конце концов, всё лучшее в человечестве создали бизнес и торговля, а не государства с их армиями и бюрократиями, разве не так?       — Я слышал, у вас в этом отношении в каком-то смысле экстремальный подход? — спросил Дэйв.       — О, вы затронули мою любимую тему, поэтому уж простите, но не удержусь от монолога. Про нас рассказывают много небылиц, но некоторые — правда. Например, у нас действительно нет налогов — каждый отчисляет на полицию ровно столько, сколько считает нужным. Сама наша правовая система строится на договоре и исходит из простой мысли, что всякий человек и есть высший источник права. Всякий сам определяет меру прав и обязанностей, которые он готов на себя принять.       Жан чувствовал, как плавятся мозги, сжимаемые импульсами наслаждения, но усилием воли заставил себя не отключаться, не сдаваться воде, а продолжать слушать как можно внимательнее. Где-то в подсознании сидело чувство опасности, и уходить упорно не желало. Напротив, росло.       — А если кто-то вообще не желает признавать права других?       Бостар улыбнулся ещё тоньше и приятнее, чем обычно.       — Неужели вы считаете, что наши основатели не подумали о таких важных вещах? Здесь мне придётся развенчать популярный миф, будто в Карфагене вовсе нет государства, и всё принадлежит крупному бизнесу. Всё совсем не так. У нас есть государство — куда более скромное, прозрачное и честное, чем где-либо. Да, у него минимальные полномочия, касающиеся в основном лишь поддержания безопасности. Все прочие законы принимаются избранными представителями, а голосовать могут лишь те, кто прошёл имущественный ценз — те, кого в обиходе называют «серебряными». Да, у нас нет всеобщего избирательного права — и это важнейший щит против диктатуры. Зная историю, трудно не понимать, что когда беднота получает право голоса, то первым же делом избирает тирана, который пообещает ограбить богатых и раздать деньги бедным. Чего, конечно, никогда не происходит, но веру в чудеса не убить…       — Но разве богатые не принимают такие законы, которые и вовсе лишат бедных любых прав?       — Будь у нас в Городе то угнетение, о котором пишут порой газеты, у нас бы все работники разбежались кто куда. А точнее — к тому, кто заплатит больше. Никакого принудительного труда у нас нет. И вовсе не из мнимого альтруизма. У нас нет правила помогать другим. У нас каждый помогает лишь себе, но все вместе мы создаём лучший мир для всех. Ведь настоящая альтернатива пусть и тяжелому, но всё же труду в том же сопряжении — вовсе не богатая праздность, а отсутствие работы и, как следствие, еды. Каждый, кто достаточно себя любит и ценит, в состоянии подняться в нашем Городе.       — А что с теми, кто не может сам о себе позаботиться? Инвалиды, например?       — О, о них всегда есть кому позаботиться в частном порядке. Мы, золотые, тратим на благотворительность куда больше, чем ваши государства. И опять же не из притворного альтруизма — это реклама. Вот видите, всё честно и открыто. Какой из ваших богатеев признается в том же?       Жан мысленно ухмыльнулся. Вот тут Бостар определённо попал в точку.       — Да, мы искренни и признаём одну вещь, которую у вас, кажется, забыли. Это неравенство, очевидное неравенство между людьми, и тот факт, что его незачем бояться и скрывать. Ведь в конце концов, всеми великими достижениями мир обязан очень и очень немногим… Таким, как почтенный Мерлин, не так ли? Итак, какие же его слова вы хотите мне передать?       Дэйв достал из футляра пергамент, развернул его и принялся зачитывать вслух:       «Многоуважаемый, почтенный господин Гимилькон Магон Гескон Бостар, Сын Богов и Великий Магнат Карфагена! Моё вам письмо призывает вас к размышлениям касательно ваших договоренностей с известным вам Высоким Лицом. Означенное лицо, как вы знаете, заключило договоры с богатым и славным, трижды великим градом Карфагеном, позволяющие купцам оного града Карфагена с минимальной пошлиной продавать известные вам товары. Также оное Лицо предоставило вам контрольные пакеты известных вам предприятий и заключило ряд контрактов на известные вам суммы. В обмен на это, как мы предполагаем, были покрыты потребности оного Лица в денежных средствах и предоставлено необходимое финансирование кампании против политических оппонентов этого Лица. Я же, в свою очередь, как скромный, но патриотичный учёный, желал бы передать вам своё предложение: вы открываете правду о том, как именно вы помогли Лицу помимо официальных договоров, а я, в свою очередь, открою вам доступ к ряду интересовавших вас, если мне не изменяет память, свитков, фолиантов и заклинаний.       Остаюсь с глубочайшим почтением ваш, сэр Мерлин, великий магистр ордена Камелота».       Бостар потёр подбородок пальцами, приподнял бровь, улыбнулся.       — Не буду скрывать, вы меня заинтриговали. Значит, вот о чём идёт речь. Что ж, вы предлагаете мне нарушить моё слово… Из каких же соображений, позвольте узнать?       — Исходя из законов нашей страны, канцлер Тревиньон не имел права заключать тайных сделок. То, что он совершил — это преступление против всего нашего общества…       — Друг мой, — мягко, с едва заметной стальной ноткой в голосе прервал Дэйва Бостар, — не существует никакого общества и его интересов. Оно ведь не мыслящее существо, не индивид. Это всё вымышленная сущность, они созданная, чтобы маскировать интересы таких же конкретных, частных лиц. Любое ваше «надо» есть чьё-то «хочу». Так учили наши основатели, и они знали, о чём говорят, уж поверьте мне. Единственный долг всякого человека есть его долг перед самим собой, своим благополучием. Но мы играем честно. Два человека, допустим, заключили договор. Это касается только их двоих, кем бы они ни были. Ни один не заинтересован в том, чтобы нарушить договор… первым. Ведь это плохо скажется на его репутации. Никому не нужна дурная реклама.       — А что если другое лицо уже нарушило условия со своей стороны? Разве секретность не была одним из них? Однако, мы и сэр Мерлин знаем об этом.       — Любопытно, хотя недостаточно. Любопытно и вот что. Насколько я помню, почтенный Хранитель весьма трепетно относится к своей… интеллектуальной собственности. Почему же ему так интересны столь мелкие вопросы, как какая-то так называемая коррупция очередного канцлера? Боюсь представить, сколько их сменилось на его веку…       — Нам он не счёл нужным об этом сообщить, — развёл руками Дэйв, хитро улыбнувшись, — однако он оговорился, что канцлер спутался с такими лицами, союз с которыми делает его опасным для всего нашего общества. Я понимаю, вы можете не верить в общество, но Старик верит. Поэтому он и обратился именно к нам, деловым людям, с просьбой помочь в переговорах. Он готов на многое пойти, чтобы остановить канцлера. Если я правильно понял, криминал — это только вершина айсберга, в который канцлер въехал на полной скорости. Там есть вещи и куда похуже, и он готов на крайние меры, чтобы замять этот вопрос.       Бостар серьёзно задумался, почесал подбородок указательным пальцем.       — Пока он, кажется, успешно отбился от атак в прессе и никаких… свидетельств с его стороны не всплыло. По-моему, есть все основания полагать, что мы заинтересованы скорее поддерживать статус-кво.       — Ну, будь всё так, нас бы здесь не было, правда ведь? — улыбнулся Дэйв в меру нахально, в меру завлекающе, — могу сказать, что у меня есть информация из первых рук. Буквально на днях она всплывёт в прессе, и тогда канцлер будет обнулён как политическая фигура, но… Могут пострадать многие непричастные. Поэтому мы бы хотели, чтобы канцлер ушёл по более понятным причинам. С вашей стороны обмана не будет — он ввёл вас в заблуждение, собираясь передать активы, не имеющие реальной ценности, обременённые долгами.       — Обычно моя финансовая разведка предупреждает о таких… неожиданностях. Впрочем, у высокопоставленного лица всегда больше возможностей для обмана. Однако, если я первым нарушу договор, для моей репутации это всё ещё будет урон, и немалый.       — Разве этот урон не стоит тех заклинаний, которые предлагает вам сэр Мерлин? И к тому же, в этой ситуации канцлер сам пытался вас обмануть. А купиться на обман — это тоже удар по репутации, не так ли? Когда всплывёт скандал, парламент и вовсе аннулирует сделки. Конечно, вам будут выплачены компенсации, но всё же…       — Я понял вашу мысль, господин Розенфельд. И тем не менее всё не так просто, как вам хотелось бы. Хотя и очень заманчиво. Давайте поступим так. Вы отдохнёте в гостевых покоях, вечером Ганнон покажет вам город, а я же ещё раз обдумаю ваше предложение. Увидимся с вами завтра и продолжим переговоры. Разумеется, если я смогу ознакомиться с той самой информацией из первых рук, о которой вы говорите…       Дэйв кивнул Алексу, и тот протянул второй запечатанный пергамент. Дэйв вскрыл его защитный код и протянул Бостару.       Жан понял, что на сегодня переговоры закончились, и с немалым облегчением откинулся на спинку купели. Вода в ней становилась то прохладной, то горячей, подстраиваясь под внутренний ритм, и всё же от волнения холодели пальцы и ступни. Жан выдохнул и вышел из воды.