Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      — Гиссинг! — профессор зажег небольшой магический светильник в абсолютно тёмной аудитории.       — Вайсберг! — второй светильник замерцал в темноте.       — Лакомб! — третий огонек присоединился к двум другим.       — ФЕДОТОВ! — воскликнул Томашевский и легким движением руки откинул разом все тяжёлые занавески, что превращали светлый день в темную ночь в рамках отдельно взятой аудитории.       Януш улыбнулся, довольный произведенным эффектом, и, погладив бородку, заговорил:       — Именно это величайший из мировых писателей сделал для нас. И до, и после Федотова были великие имена, что служили человечеству компасом истины, но он и только он указал во всей полноте тот путь, которому должен следовать всякий современный, цивилизованный, гуманистически воспитанный человек. К сожалению, краткость нашей программы не позволит нам остановиться подробнее и открыть для себя величие его стиля, его могучего слога, но я буду счастлив, если сумею заинтересовать вас. Не сомневаюсь, что наследие Федотова будут изучать ещё многие поколения после нас. Он не только произвел революцию в литературе, он произвел гуманистическую революцию в этике. Он навеки отделил прошлое от будущего, вскрыл те силы зла, которые тянут нас в прошлое, стремятся заточить нас в плену традиции — после Федотова они лишились своей силы, их хватка ослабла не только над Россией, но и над Европой, и над миром. Но Федотов и на этом не остановился — он показал не только зло, но и добро — прогресс, моральность, доброту, сострадание, и главное — единство человечества, единение не в эгоизме, но в преодолении его, в любви — и чёткой чертой отделил настоящую любовь от фальшивой, собственнической, от любви-самолюбования. Вот что сделал Федотов: он предвосхитил Век Гармонии за сотни лет до его наступления, и больше того, он создал его, сделал его возможным. Ведь творчество не просто отражает реальность, оно её создает. Вот к какой важной странице истории мы с вами сегодня приблизились, друзья мои. Начну с самого, пожалуй, малозначимого на общем фоне — с его биографии. Родился он…       — Я правильно понимаю, — сказала Пелажи Планта, — что этот ваш Федотов — белый гетеросексуальный мужчина?       — Да, но…       — Тогда почему нас должны волновать проблемы белых мужчин, изложенные белым мужчиной? Это такая же часть культуры патриархата и изнасилования…       — Простите, что перебиваю, но это не так! Я не хочу сказать, будто бы неважно, кем был Федотов — важно, кем он стал! Важно, что он говорил — ведь именно его идеи легли в основу современных идей равенства, гуманизма, достоинства…       — Иными словами, белый мужчина и представитель патриархата нам объяснил что почём и даровал свободу. Как щедро, надо же! Нет уж, хватит принимать милостыню от господ! Ничего он о свободе и достоинстве женщин знать не мог, потому что женщиной не был! Ничего о свободе и достоинстве других меньшинств — тоже! И вообще — он был женат?       — Да, но…       — Его жена работала?       — Нет, но…       — Ага, то есть типичный белый патриархал. Мечтал о свободе, пока жена обслуживала его потребности. Очень удобно. А какой у него был достаток? А магический талант?       — Ну, достаток у него был хороший, выше среднего, насколько нам известно, но…       — И чему может такой человек научить? Перед нами типичный представитель привилегированного, господствующего слоя. Соответственно, всё что он способен воспроизвести — это риторику и мировосприятие своего класса, в прямом виде или же завуалированном.       — Но ведь сами по себе идеи имеют значение, кто бы их ни высказывал! Да и потом, Федотов всеми силами способствовал тому, чтобы бороться с угнетением… Таковы факты его биографии…       — То есть вы отрицаете теорию множественности привилегий? Отрицаете принцип историзма, профессор? Вы защищаете отсталую, реакционную метафизику?       — Разумеется, нет, я совершенно согласен с вашими замечаниями. И всё-таки министерство Просвещения пока не меняло программу, так что я обязан её…       — У меня есть предложение: давайте подадим официальную петицию на рассмотрение руководства. Пусть ректор этим займется! — встал староста группы, Франсуа, — мне, как чернокожему гомосексуалисту, тоже не нравится недостаточная репрезентация меньшинств в программе.       — Ты пойдешь жаловаться белому мужчине на белого мужчину и будешь требовать убрать белого мужчину из программы? — саркастически спросила Пелажи, — нет уж, надо к мадам Тордониос! Она — другиня прогресса и примет во внимание наш голос. Тем более, мы с ней обе — членки партии.       — Но формально это решает ректор — сказал Франсуа, — так что сначала придется обратиться к нему. Разумеется, потом мы… А лучше разделиться, мы с Томашевским пойдём к ректору с официальным обращением, а вы…       — А мы и без мужского совета догадаемся, что нам делать, — отрезала Пелажи.       Януш сел. Конечно, то, что студенты устраивают протесты и забастовки — это не просто нормально, это прекрасно. Это плоды свободы, отсутствия страха перед авторитетом, положением, возрастом. Это рычаг давления на непригодных преподавателей, таких как Кей или Кляуниц. Всё так. Но… Это ведь Федотов. Януш мог бы предстать перед любым судом: он ни на йоту не приукрашивал роль Федотова в мировой истории. Это человек, создавший гуманизм, создавший Век Гармонии, пусть, увы, и не заставший его. О нём, конечно, нужно будет написать статью, привлечь внимание… И всё-таки, может быть, Януш сам чего-то не понял, упустил? Никто не идеален, нужно постоянно проверять себя. Итак, ему указали на проблему, которую он, быть может, в своём увлечении, благоговении — проглядел. Может, и правда положение и происхождение Федотова оказали влияние на его идеи? Но тогда надо указать, в чём именно заложены потенциальные проблемы. Тут определённо нужна открытая дискуссия. С другой стороны, не ждать же на всё одобрения министерства. Возможно, стоит сократить биографическую часть, сконцентрироваться именно на идейной стороне… Или нет, напротив, поднять этот вопрос, но в форме открытой дискуссии. Ведь нельзя говорить с позиции знающего истину, это положение насильственное и ни к чему хорошему не приводит. Значит, решено. Нужно пересмотреть план преподавания этой темы. Но, раз уж поднят вопрос с петицией…       Януш подписал её, снабдив кратким комментарием, и вместе с Франсуа и Пелажи отправился к башне ректора. Идти туда было долго, и мысли вновь скакнули к Альбине. Зачем, ну зачем ушла она в этот Орден? До сих пор Януш не мог этого понять, а осторожные расспросы ничего не дали. В ней ведь никогда не было тяги к насилию… Должно быть, это влияние Элеонор — других подруг у Альбины, по сути, не было. Неужели она решила определить свою судьбу просто за компанию, боясь одиночества, из желания принадлежать какой-то сильной группе? Если так, то это, конечно, упущение. Что ж — нет смысла предаваться чувству вины, ведь оно деструктивно, нужно думать о том, как решить проблему, предотвратить вред. А вред уже очевиден… Рядовые исполнители, похоже, стали пешками в игре собственного начальства. Впрочем, можно надеяться, что после этого она уйдет из Ордена, будет в безопасности, подальше от этой организации. Да, нужно верить в лучшее. Застревание в негативе делает только хуже.       Идя по огромному, украшенному фресками, гобеленами и статуями коридору Университета, Януш в очередной раз поймал себя на мысли, что ему не нравится это место. Слишком уж оно огромное, слишком маленьким себя здесь чувствует человек. Такая архитектура принижает достоинство личности. То же касается и Академии, и Лютеции — особенно её. Хватает и того, что сам по себе Университет это институт власти. Так ещё и размеры, и нарочитая, монументальная эстетика зданий подчеркивает ничтожность человека, заставляет чувствовать себя муравьём в доме великана. Всё это поддерживает авторитарные тенденции, так же, как и архаичные, сказочные мотивы окружения, университетские байки, предания, передающиеся между поколениями студентов. И о единорогах постоянно говорят, и о феях, о фениксах и прочем. Ужасно, что столь многие до сих пор не видят опасности этих вроде бы невинных сказок. Нужно доносить до людей: вера в исключительных личностей, которые получают знаки извне, которых якобы отмечает как избранных встреча с волшебными созданиями; в героев, что поднимаются над толпой, всех спасают и за всех решают — это опасная вера в неравенство, предпочтение одних людей другим. Часто ли можно увидеть в сказках и мифах, как страдает тот, кому не выпало быть особенным, удостоиться славы, приключений, наград, любви? Людям показывают, что от них ничего не зависит, что есть высшая каста особенных людей, которых выбирает слепая природа, несуществующие мистические силы — а не человек, не его разум и мораль. Стоит ли удивляться, что архаика подменяет мораль — силой и пафосом, разум — мифом и верой, человека — героем? Пока детям читают сказки, будет сохраняться угроза реванша консервативных, авторитарных сил. Необходимо применять все меры, чтобы оградить детей от этого зла — в том числе, и от подобной архитектуры.       Дойдя до приёмной ректора, Януш наконец довёл давнюю мысль до конца, сформулировал то, что прежде бессознательно обходил. Всё, сказанное о мифах Университета и самой его архитектуре, верно, но главный его миф и опора — это, конечно, сам Мерлин. Кто он такой, чтобы прятаться за прозвищем? Почему Хранителей и рыцарей Камелота никто не знает по именам? Они великие маги, что уже само по себе проблематично, так они ещё и воплощают в своём образе героев, о которых говорится в сказках. Наверняка они нарочно одеваются, говорят и держатся так, чтобы попадать в эти сказочные образы, чтобы поддерживать благоговение перед исключительными личностями, перед иррациональным, перед мистикой.       Януш вспомнил, как примерно лет десять назад сюда приезжала Белая Чародейка. Он нередко о ней слышал и уже примерно представлял, чего ждать. И всё-таки в первый момент он растерялся. Она будто не шла, а парила над землёй, и Януш залюбовался её красотой — неземной, нечеловеческой. Сам воздух в её присутствии будто бы заполнился золотистым сиянием. Раньше Януш так любовался только картинами или статуями, но эта была живой. А потом она посмотрела ему в глаза, и у Януша внутри всё перевернулось. Она видела его первый раз в жизни, но он был готов поклясться, что она не просто улыбается ему дружелюбно-нейтральной улыбкой незнакомца. Так улыбаются только тому, кого знают всю жизнь, кого безмерно рады видеть, чью боль и радость всей жизни знают и чувствуют, как свою собственную. Он почувствовал себя ребёнком, счастливым и спокойным, потянулся к ней, но потом странное помутнение прошло. Он напомнил себе, что это наверняка эффект какого-то заклятия — как и эта нечеловеческая красота, как и это сияние. Настоящие, нормальные женщины так не выглядят. А этот приём? Королеву не принимают с такими почестями. Всё это пережиток архаики. Что поделать — сам Януш не из воздуха взялся, он несёт в себе отпечаток фашистской культуры и оттого уязвим для подобных ментальных атак. На то и дан человеку разум, чтобы не давать себя сбить эмоциональными манипуляциями.       Увы, сознательных людей оказалось мало — и студенты, и преподаватели в массе своей смотрели на неё как заворожённые, а Януш избегал встречаться с Чародейкой взглядом. Но всё-таки встретился — уже после основного приёма, когда вышел погулять в сад. Чародейка и Мерлин тоже были там, любовались Рощей, говорили о чём-то вполголоса. Когда он вышел из-за кустов, они смолкли и повернулись к нему, и так посмотрели… Он снова почувствовал себя ребёнком, который, играя, наткнулся на взрослых, занятых серьёзным разговором, не предназначенным для детских ушей. И они оба улыбнулись той же улыбкой, какой улыбаются ребенку, неожиданно попавшемуся на глаза — нежно и с легким смущением. На мгновение ему захотелось броситься к ним, обнять, заплакать… За этот минутный порыв Януш стыдился больше всего. На этот раз он, к счастью, оправился быстрее, и, сухо кивнув, поторопился оставить их. Но ещё долго он кипел от негодования, сердито топча мощёную дорожку из цветного кирпича, покуда шёл домой.       Да, пусть они в десять раз старше его, пусть в сотни раз сильнее — но разве это даёт им право так на него смотреть, будто он — дитя неразумное, не в силах понять их взрослых секретов и тайн? По какому основанию они смотрят на него с жалостью — жалеют, что он умрёт от старости, а у них и морщинки лишней не прибавится? Так, наверное, жалеют кошку или собаку, хомячка какого-нибудь, но мыслимо ли унижать жалостью человека, мыслящего и чувствующего, как ты? Как они смеют? Смерть — вот что разделяет людей, делает их неравными… Так, Януш наконец успокоился, отрефлексировал проблему, вложился в копилку общего человеческого знания новым пониманием. Тогда он восстановил своё душевное равновесие, должен восстановить и сейчас.       В приёмной их, как всегда, встретила Вероник, подруга Лорейн и секретарь ректора. При мысли о Лорейн Януш похолодел, но заставил себя не отвлекаться. Вероник расплылась в улыбке. Януш невольно задержал взгляд на её крестике, что висел прямо на внушительном декольте. Ладно, самообъективация — в целом, её дело, но так откровенно демонстрировать свою религиозность, задевая, может быть, чужие чувства… И ведь ректор её в этом покрывает.       — Господин ректор у себя? Мы как раз к нему — возникла небольшая размолвка по поводу лекционного курса…       — К сожалению, его сейчас нет! Обещает быть вечером, — ласково улыбнулась Вероник, — у вас петиция? Оставьте мне, я передам.       — Что ж, ладно. Тогда мы пойдём к мадам Тордониос.       — Она сама к вам идёт, — громыхнул сзади голос заместителя ректора.       Януш обернулся. Мадам Тордониос, презрительно прищурившись, смерила взглядом Вероник:       — Сбежал, значит, дорогой ректор? Не хочет выполнять свои обязанности? Ну-ну.       — Обещал вернуться сегодня после обеда, — всё ещё улыбаясь, повторила секретарь.       — Вас не спрашивала, — процедила Тордониос и повернулась к Янушу, взяв его двумя пальцами за рукав, — до меня дошли известия про ваш конфликт. Идёмте-ка, профессор, поговорим.       Януш пошёл за мадам Тордониос. Невысокая, но мощная, она двигалась решительно, резко и прямо. Никакой патриархальной женственности, никаких обтекаемых формулировок. Конечно, она достойна восхищения, хоть и ведёт себя подчас грубовато. Впрочем, она женщина, так что это вполне оправдано в мире, где ещё не побеждён патриархат. Тем временем, они дошли до окна, и госпожа Тордониос повернулась к Янушу лицом.       — Сначала про жалобы. Вы не находите этого вашего Федотова устаревшим, Томашевский?       — Нет, не нахожу. Как я и сказал, Лука Федотов — это главный столп прогрессивных идей. Вы же это знаете…       — Знаю, знаю. Проблема в том, что это белый мужчина.       — Но ведь я тоже, хехе, если уж на то пошло…       — Может, вы этим ещё и гордитесь?! — заместитель ректора слегка побагровела.       — Нет-нет, что вы. Я просто хотел сказать, что сами по себе идеи Федотова для нас очень ценны. Я согласен, что, быть может, нужно как-то сменить акценты, приоритеты…       — Именно. Мир меняется, прогресс не стоит на месте. Вы не должны застывать в своих привычных лекциях.       — Разумеется, я слежу за тем, как…       — Следите, значит? Хорошо. Я как раз за этим вас и искала. Вы же в курсе последних событий в виде процесса о так называемой коррупции?       — Да, разумеется. Возмутительная клевета…       — Все наши СМИ уже высказались, представили единую позицию по вопросу. Орден нужно утопить во что бы то ни стало. Это указ Партии, понятно?       Януш понял, что нервничает. Альбина…       — От вас ждут реакции, официального выступления, как от одного из ведущих интеллектуалов. И я знаю про ваши… обстоятельства с Орденом. Я очень надеюсь, — Тордониос прищурилась и заговорила медленнее, — очень надеюсь, что вы не будете из-за личных обстоятельств вносить разброд в линию Партии, раскалывать единый фронт, обвинять в чём-то полицию. Сейчас все прогрессивные, левые силы должны выступить общим фронтом и додавить этот самый Орден! Что до вашей дочери, Партия передаёт, что с ней всё будет в порядке. Просто возникли обстоятельства, и сейчас в высшей степени несознательно было бы выдвигать всякие провокационные требования. Вы можете подвести — и не канцлера, а Партию, чего она вам не простит. И ваш контракт с Университетом может быть расторгнут. Сами видите, сколько на вас сейчас жалоб.       Януш невольно отшатнулся, как от удара — от шока первое время даже не нашелся, что сказать.       — Ещё раз повторяю, сделайте подобающее обращение, и я гарантирую, что всё будет хорошо. Только не принимайте мою доброту за слабость, господин Томашевский!       — Я и так не собирался вносить раскол и кого-либо обвинять! Я просто хотел удостовериться, что с моей дочерью всё хорошо, увидеть её, на что имею право…       — Всё и так хорошо! — рявкнула Тордониос, — вы что, сомневаетесь в моих словах? В словах Партии?       — Нет, но…       — Свидание вам не понадобится, вашу дочь и так на днях выпустят! Так что проявите терпение и не губите свою карьеру, господин профессор! Мы поняли друг друга, я надеюсь?       — Да, госпожа заместитель ректора, — ответил Януш, добавив в голос холода.       «Да чем я заслужил подобное обращение, в конце-то концов? Почему она обращается со мной, как с врагом? Разве я не доказал всей своей жизнью, что я — союзник прогресса, гуманизма, феминизма? Почему нужно разговаривать на языке силы, угроз, требований, а не договариваться? Я понимаю, партийная дисциплина это важно, но всё-таки… Ладно… Главное, что с Альбиной всё хорошо, скоро она освободится. Остальное сейчас не важно».       Успокоив себя, Януш отправился в столовую для преподавателей — как раз можно поесть, пока не началась следующая лекция.       В столовой было людно. И как назло, вся «ректорская гвардия» тоже тут: главы домов, Кей, Кляуниц, Беркли. Последний поприветствовал Януша, подняв чашку чая.       — А мы тут как раз с коллегами обсуждаем последние новости, — начал Беркли, — вот, смотрите, новая анонимная кляуза вышла. На сей раз аж в наше родное министерство просвещения. Растрата средств, кадровые махинации, идеологическое давление. Ну, каково, а?       — По-хорошему, прокуратура не должна принимать анонимки! — возмутился Януш, — как будто не понятно, кто это всё организовал.       — А вы верите в сказки о заговоре Ордена? — презрительно скривился Кей.       Вот уж до чего неприятный тип. Травматик, конечно, он пережил тяжёлые потрясения, но такому ли человеку быть педагогом? Подавив раздражение, Януш ответил:       — Да, профессор, это вполне очевидный и доказанный факт.       — Кем это по-вашему доказано? Одни лозунги и эмоции, фактами и не пахнет. Да и за каким чёртом Ордену убирать канцлера? Просто потому что?       — Для того, чтобы усилить свою роль и запугать людей. Чтобы сопротивляться прогрессивным реформам!       — Совершенно верно! — поддержал Андрэ, молодой преподаватель с кафедры прогрессивных социальных исследований, — им не нравится, что канцлер придерживается прогрессивных взглядов!       — А чем таким нынешний канцлер отличается от предыдущих десяти, что их всех не надо было трогать, а его вдруг да? Вор этот Тревиньон. Обвинение против Ордена шито белыми нитками.       — По мне так все причины есть: реакционная сила стремится остановить прогрессивные реформы.       — Это какие, интересно? Расширить квоты, а то их мало было? И так половина студентов уже не в состоянии двух слов связать. У нас тут всё-таки высшее учебное заведение, а не приют для альтернативно одарённых и умственно неоднозначных.       — Послушайте, это уже явно перебор, — сказал Януш, — нужно, в конце концов, помнить, что так вопрос ставить нель-зя! Угнетение меньшинств — это вопрос вне обсуждения! Это факт, который обязаны принимать и иметь в виду все, кто хочет считать себя частью научного мира!       — А не вас ли, профессор, эти самые разнесчастные меньшинства только что выгнали с вашей же лекции? — иронично протянул Кляуниц, вмешивая мороженое в кофе маленькой серебряной ложечкой.       — Никто меня не выгонял. У нас возникли разногласия, которые мы уладили.       — Как, неужели вы отреклись от гения Федотова? — округлил глаза Беркли, — это была бы ужасная потеря. Великий поистине человек…       Беркли, конечно, иронизировал. Он и раньше не нравился Янушу, а после того давнего диспута, хоть и стыдно себе признаваться, неприязнь усилилась. Не хотелось бы называть человека злым, вешать ярлыки, но ведь Беркли сам отрицал объективную мораль — разве это не очевидный факт, в свою очередь?       — Разумеется, не откажусь. Просто сейчас важнее донести саму идею, чем личность автора.       — Да-да-да-да, — закивал Беркли, — очень верная мысль. Ведь скажи какой-нибудь негодяй, подонок, скажем даже вот… тёмный маг, словом, злодей, что дважды два — четыре, разве от этого что-то поменяется, и оно станет пять?       — Здесь я с вами согласен, профессор.       — А кстати, профессор, вы не думали, что на самом деле все эти разоблачения — дело никакого не Ордена и не каких-то высокопоставленных лиц, а просто чья-то шутка? Ну, то есть, розыгрыш?       — Я думаю, это с вашей стороны достаточно неудачная шутка, профессор. Тема в высшей степени серьёзная. Реакционные силы создают угрозу демократическому обществу и прогрессивным силам, а вы шутите. Это, конечно, не преступления Альбрехта, но ведь здесь тоже есть жертвы.       — Да, шутки у меня и правда не самые удачные, — сказал Беркли, накладывая третий кусок бекона на тост, — но вдруг всё-таки всё обстоит проще, чем нам кажется? Чаю не хотите?       — Благодарю, спасибо. Предпочитаю кофе.

***

      И давно ли стало так неприятно возвращаться домой? Что толку себе врать — с тех самых пор, когда впервые закралось постыдное, недостойное осознанной личности подозрение. Лорейн явно отдалилась, стала на себя не похожа… И как Януш ни пытался узнать причину, поговорить, разобраться, она упорно уходила от ответа. И вот тогда-то он и заподозрил измену. Конечно, он первым делом обсудил это со своим психотерапевтом. Ревность — собственническое, эгоистичное чувство. Ревнует человек, желающий обладать, а не любить. К ревности приводит любовь, выстроенная на эмоциях, на чувствах, страсти, а не на уважении к личности. Низший вид любви, любовь-потребность, вся состоит из жажды обладания, власти над другим, подчинения другого. Любящий же правильно любит весь мир и радуется, когда любимому хорошо. Разве любовь к другим людям твоего близкого обирает тебя? Тебя же от этого меньше любить не станут. Напротив, в каждом есть что-то уникальное, и мы обогащаемся новым опытом. Отношения с другими людьми позволяют не становиться слишком узким, не скатываться к жажде исключительности, не подменять ей любовь. Они учат любить по-настоящему, видеть отличия и уникальность партнера. Конечно, преодолеть естественное, животное чувство собственничества — не самая простая задача, но развитому, осознанному человеку всё под силу. Надо помнить главное: любовь и ревность — противоположности. Нельзя научиться искусству любви, не победив в себе ревность.       …Когда Януш впервые увидел Лорейн, она сразу показалась ему особенной — такая невинная, задумчивая, юная. Её душа была совсем свежей, нетронутой, едва распустившейся… И чем больше он с ней общался, тем сильнее росло в нём понимание — именно вместе с Лорейн он хотел бы развиваться, строить гармоничные, доверительные отношения. Она не только красива, но и умна, увлечена наукой. Да, она не всегда осознаёт, быть может, некоторые важные психологические и этические аспекты исследования, но это придёт со временем. Всё шло хорошо, всё было так, как и должно было быть, но в последнее время что-то сломалось. А значит, проблема требует обсуждения и решения. Что ж, если у Лорейн есть другой — это её право, и Януш с самого начала обозначил свою позицию. И вот — всё равно оказался не готов. Нервничал куда сильнее, чем ожидал. И не мог заставить себя поговорить об этом откровенно. Не раз и не два заводил разговор издалека, давал понять, что готов к этому этапу, за которым только и возможно правильное, глубокое развитие отношений, что главное — не терять контакт, проговаривать свои чувства и мысли… Но Лорейн всякий раз сворачивала на другую тему, говорила, что всё хорошо и она просто устала от работы. Он предлагал вместе съездить в отпуск, но она отказывалась, работала ещё больше, чем обычно. Януш уже прямо говорил, что так она загонит себя в депрессию, каждый вечер обещал себе, что сегодня они всё-таки поговорят об её значимом человеке, и каждый раз этот разговор отодвигался ещё на день. Вот и сегодня он застал её в обычном виде — теперь, увы, обычном. Она сидела в кресле с ногами, укрывшись шерстяной шалью, и смотрела в стену. Его появления даже не заметила. Лицо бледное, губы высохшие, глаза красные. «Кто же? Неужели… Всё-таки Алекс? Нет, она беспокоится из-за Альбины, не из-за него».       Перед глазами встала картина — она целует Алекса, обнимает его. В животе что-то оборвалось. На глаза навернулись слёзы. «Нет, нет, не может быть, только не это…». Было невыносимо думать о том, что этот… человек может вызывать у неё такие сильные чувства, этот, а не он, не Януш… «Как, как, почему, кто он ей, неужели он в принципе может быть значительнее, важнее, лучше, привлекательнее… Нет, нет, не так. Неверно».       — Привет, — выдавил он. Лорейн вздрогнула.       — Здравствуй. Я не заметила, как ты пришел.       — Ты в порядке, голубка? — он взял её руку в свою, нежно поцеловал пальцы, один за другим. Лорейн медленно, аккуратно убрала руку.       — Неважно себя чувствую.       — Я беспокоюсь за тебя. Ты же знаешь, я принимаю тебя такой, какая ты есть…       — Всё в порядке, Януш. Просто всё как-то разом навалилось.       — Твоя диссертация, да? Я как раз хотел помочь с этим… У меня тут есть одна идея, может, тебе тоже пригодится. В общем, я решил проанализировать Сферы с точки зрения этики. Конечно, магия вещь утилитарная, но всё-таки есть, как ты знаешь, особенности… Вот, например, Огонь… Ты ведь как раз писала о склонности магов Огня к насилию, так?       — А? Что, прости? — пробормотала Лорейн.       В груди жутко сдавило.       — Нет, неважно, я так…       — Прости пожалуйста, я ничего сейчас не могу толком воспринимать. Даже вот в терранете… Что-то пишут, а я…       — У тебя, возможно, депрессия. Такое бывает… Сложности с диссертацией… Ты слишком много работаешь, тебе нужно отдохнуть…       — Да не будет никакой диссертации, Януш. Ничего уже не будет, я решила. Пошла она, эта наука.       — Сейчас в тебе говорит усталость, переутомление, а не ты сама. Ты устала, злишься. Не думаешь, что это может быть поспешным решением?       — Да нет, оно обдуманное. Уже не первый год об этом думаю. Только я слишком слабая, чтобы хоть что-то решить…       «Неужели это намёк на… Нет, нет. Она говорит про диссертацию».       — Если это твоё осознанное решение, я тебя понимаю и поддерживаю. Я…       Он не выдержал, взял её руку, притянул к себе, прижал, прильнул поцелуем — робко, боясь, что она уйдёт. Потом коснулся рукой щеки, нежно погладил — она будто непроизвольно отдёрнулась, отвернулась, забрала руку. Януш отпустил её.       — Прости, Януш, мне правда нехорошо. Я посплю, ладно?       — Да, конечно. Тебе что-нибудь нужно?       — Нет, ничего. Спасибо.       Она ушла, а Януш остался один, в полной тишине — только настенные часы отмеряли секунды. «Как хорошо, что Влада нет дома».       В голове был туман, в груди и животе жгло кислотой ревности. Не было сил думать о том, что это недостойно, не было сил спросить её. «Нет, нужно пойти и поговорить. Сейчас. Решись уже, сделай это. Сейчас — или никогда». Крадучись, на цыпочках, почти не дыша, он приблизился к её спальне. Лорейн забыла прикрыть дверь. Из-за двери слышался тихий, монотонный, придушенный плач. Слёзы выступили уже у самого Януша, ноги подогнулись под тяжестью тела. «Нет, нет, это точно не из-за Альбины, это точно… Она… она любит его. По-настоящему. Это конец».       Сражаясь с прерывающимся дыханием, он отполз обратно в гостиную, упал на диван, включил терранет — посмотреть новости, собраться с мыслями. В Карфагене какое-то громкое происшествие. Вроде как сгорел дворец одного из крупнейших бизнесменов города. В Париже пикет. Неожиданно, Януш увидел знакомое лицо — Анна Леруа, бабушка Элеонор.       — Я требую немедленно предоставить мне и остальным членам семей свидание с внучкой! Мало того, что вы произвели незаконный арест, вы ещё и плюнули в Конституцию! Ваше воровство не пройдёт даром! Я сейчас обращаюсь не к канцлеру и даже не к Шаньону. Я обращаюсь к своим бывшим коллегам. Я отслужила в полиции сорок лет, и никто не покрыл наше ведомство таким позором, как Шаньон. Я не знаю, равнодушие это, жадность или глупость. Вы не могли не видеть, кто возглавляет полицию, но я не виню вас. И всё-таки я скажу тем, кто меня ещё помнит — не заставляйте меня поминать вас плохим словом. Если ровно через сутки мы не увидим всех арестованных, я войду сама, и вам придется остановить меня силой.       Януш прикусил губу. Страх и стыд укусили разом: она делала то, что ему самому хотелось бы — на эмоциональном, примитивном уровне. Но нет, в данном случае это будет неправильно, это будет на руку врагам прогресса. Всё будет хорошо. Мадам Тордониос дала слово, а она дружит с видными деятелями партии, просто так говорить не будет. Альбина в полной безопасности, а от него сейчас нужно одно — посодействовать победе прогрессивных сил. Януш более-менее успокоился, сел, начал писать.       «Не будем отрицать очевидного: наше общество столкнулось с кризисом. Да, я не собираюсь замалчивать или игнорировать проблемы, делать вид, что их нет, что всё спокойно. Спокойствие и неизменность, вообще говоря, свойственны мёртвому, а не живому, о чём стоило бы помнить господам консерваторам. Живое же постоянно меняется, проходит разные стадии и этапы, в том числе и взаимное непонимание, конфликты. Да, сейчас мы столкнулись с кризисом. Но каков он, и кто в нём виноват на самом деле? Нам пытаются внушить идею, будто бы прогрессивные силы эгоистичны, нетерпимы и склонны к насилию. Для тех, кто знает психологию, очевидно — мы имеем дело с психологической защитой, называемой переносом, или проекцией. На самом деле всё, что обвиняющий не хочет признавать в себе, он приписывает противнику. Так, из довольно заурядных коррупционных дел и пока, очевидно, зашедшем в тупик расследовании об убийстве радикалы попытались раздуть целый заговор. Под удар они поставили не канцлера Тревиньона, не конкретных лиц — они метят в саму идею прогресса, равенства, справедливости! Недоказанные обвинения в коррупции дали правым популистам повод для того, чтобы начать озвучивать свою реакционную, антигуманную повестку!       Я же хочу сказать: не позволяйте эмоциям контролировать ваш разум. Помните, на эмоциях строят политический капитал популисты, диктаторы и религии, потому что им нечего предложить в сфере разума. Потому-то они и апеллируют к сильным, деструктивным чувствам, к экзальтации. В конечном счете это ведёт к насилию. Мы же, левые силы, предлагаем другое — разумный диалог. Нужно уметь слушать и слышать друг друга, признавать и обсуждать проблемы, искать наилучшее для всех решение. Давайте предоставим кредит доверия полиции — суд уже установил, что Орден сфальсифицировал улики, чтобы посеять панику и недоверие. Дождёмся же результатов остальных расследований, обсудим их совместно и открыто, всем обществом. Уверен, выяснится: причин для паники и роста реакционных настроений — нет!».