Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Чарли сидел на подоконнике, глядя в узкое окно древнего замка. В груди медленно сжимались и разжимались холодные тиски.       «Конец так конец» — эта мысль, как приливная волна, приходила снова и снова, билась о виски. Что ж, когда нет ложных надежд, так даже легче. Но — чернее, беспросветнее. «Слабак и ничтожество. Ни одна женщина не может испытывать к тебе ничего, кроме презрения. И поделом».       Уже даже не было злости, чтобы бить подоконник — кулаки краснели от ссадин. «Вот и не лезь больше в эти глупости. Тебе этот путь заказан. Живи один и не мечтай ни о какой любви. Её вообще выдумали». В животе заболело сильнее. «По крайней мере, она предельно ясно дала понять, что всё кончено».       Он слез с подоконника, поднялся по одной из множества витых лестниц Лютеции. Он шёл к обзорной площадке, по узким мостикам, соединяющим башни королевского замка.       Отсюда был виден весь Париж как на ладони. Солнце, клонясь к закату, щедро залило столицу золотом и багрянцем, словно подражая королевскому гербу.       Вид захватил его, прогнав на минуту тоску. Отсюда, с высоты замка, все его проблемы, вся крысиная возня политиканов казались чем-то мелким и несуразным, удручающе несоразмерным этой величественной архитектуре. В Лютеции, должно быть, жили великаны, а не обычные люди, потому что когда смотришь на тех же министров во время заседаний, кажется, что это бегают блохи. Какими же были те, кто строил этот замок и эту страну? Чарли давило ощущение собственной, и других тоже, ничтожности, пугающей невозможности даже просто понять, увидеть хоть издали тех людей, чья кровь текла в его венах. Что бы они сказали, увидев его? Увидев Тревиньона? Должно быть, разгневались и испепелили бы его. А от такого потомка просто отмахнулись бы, как от недоразумения.       И всё-таки… Всё-таки это самое красивое место на свете, и так хорошо быть здесь — пускай и блохой. Одно жалко — что Мел всего этого не видит. Ей бы, без сомнения, здесь понравилось бы ещё больше. Быть может, она бы поняла это место лучше, открыла бы, в чём его секрет. Это ведь её призвание — Мелоди жить не может без всяких тайн и загадок… Она облазила все замки, в которых им доводилось бывать, раз сто убегала в леса, искала фей, фениксов, единорогов. Наверняка здесь бы она нашла все тайники и секреты. Здесь ей быть куда уместнее, чем там, дома. Да и можно ли назвать домом место, где ты заперт, как в тюрьме? Когда-то дом был домом, лучшим местом на свете, полным радости, но всё это было тогда, давно — до того, как появился лорд Уинтер и его мерзкий сынок, и присланная им горничная, главный кошмар их с Мелоди жизни. «А может, помочь ей сбежать? Она ведь всегда сбегала, много раз… Но её всегда ловили. А здесь не спрячешься. Такие браки — политика, а Париж никогда не идёт против политики. Тут и дядя бессилен… Не стоит ему лишний раз об этом напоминать. Ему не менее тошно, чем тебе».       В своё время Чарли был до ужаса счастлив уехать из Англии в Университет, пожить спокойно, вдали от постоянного надзора. Но радость напрочь отравляло то, что Мелоди осталась одна в этом доме, и ей теперь не с кем поговорить, поделиться… Как она радовалась, когда он приезжал зимой и летом, во время каникул… И как страшно, унизительно было возвращаться в мир, где ты — не взрослый человек, а такой же зависимый, ничтожный и бесправный, как и в детстве. Где тебе всё так же могут сказать — «молодой человек, поднимайтесь к себе в комнату и ждите меня там», и ты подчиняешься, задыхаясь от унижения и презрения к себе, хотя мог бы размазать её по стенке одним ударом… Но что потом? Всё стало бы ещё хуже. Он выбрал терпеть до самого конца — и вот теперь стал наконец свободен, финансово независим… А вот Мел ждёт ещё большая несвобода. Как она с этим справится? Чарли всегда был послушным, Мелоди же упрямая. Сейчас ей семнадцать, и Чарли чувствовал, что она что-то замышляет — втайне даже от него. Нет, всё-таки нужно ей как-то помочь, она зачахнет с такой жизнью. Несправедливо будет, если она не увидит всю эту красоту, не сможет, как он сейчас, погулять по Лютеции, свободная от распорядка и обязанностей… Она будет счастлива, хоть немного. Но и тут придётся подождать. Увы.       Чарли спустился вниз. Уныние немного отпустило, и он почувствовал голод. Как раз вовремя — вот-вот начнётся первый, семичасовой ужин. Сегодня Их Величества были не одни — помимо сэра Ланселота, который так ни разу на памяти Чарли не притронулся к еде, присутствовал сэр Мерлин — против обыкновения, не в мантии странных цветов, а в простом (по его меркам) дублете тёмно-синего цвета и чёрном плаще. Может, показалось, но он выглядел моложе, чем обычно. Шляпы и посоха при нём тоже не было.       — Да уж, устроили твои ребята представление. Но какая же мразь этот Карфаген, а. Вот как чувствовал, зря Тревиньон туда влез. Наши богатеи, конечно, тоже хороши, но эти… — король делал небольшие паузы, проглатывая очередной кусок там, где на письме стояла бы запятая.       — Франсуа, дорогой мой, ну тебе же не пристало одновременно есть и говорить, — с укоризной сказала королева, — право, поучись у Шарля. Кажется, из вас только он и унаследовал осанку и грацию, подобающие особе королевской крови.       — Элиз, любовь моя, какой я король, если даже не могу есть или говорить когда мне заблагорассудится? Мы же не на приёме, а в кругу семьи! Не отнимай последнее!       — Как раз это и есть то последнее, что у нас ещё остаётся, — заметила королева.       — Что думаете, сэр Мерлин? — спросил король, — Тревиньону-то конец, а дальше что?       — А что дальше, нам неведомо, — сказал старик, одним глотком опрокинул бокал вина, наколол тигровую креветку двузубой тонкой вилкой, брызнул лимоном, проглотил — сейчас остаётся ждать и очень внимательно смотреть. В каком-то смысле мы завладели инициативой, но сейчас дорога событий разветвляется на десятки и сотни тропинок. Я хочу проверить, угадал ли верную.       Чарли почувствовал, что большего старый маг не скажет — почувствовал, видимо, и дядя.       — Вот никогда просто так не скажете, что же случится. А ведь я тоже кое-что слышу. Всё вам известно, — сейчас у дяди был тон как у обиженного ребёнка.       — Ерунда. Будь мне известно всё, уж наверное множества ужасных вещей бы не произошло. И вообще, люди не понимают, о чём говорят. Я не касаюсь этой темы не из вредности, Франсуа, поверь мне.       — Да, конечно, — король сник, — что ж, давайте тогда попробуем хотя бы новый камамбер. Буквально сегодня прислали…       …Уже когда обед закончился, Мерлин окликнул Чарли. Словно прочитав мысли, в мгновение ока перенёс обоих на обзорную площадку.       — Ты ведь хотел поговорить, или я ошибся? — прищурился старик.       — Н-нет, я правда хотел. Но это ерунда…       — Для тебя — не ерунда, так ведь? Неудача в любви — неприятное чувство.       — А у вас такое было? — вдруг ляпнул Чарли, сам не понимая толком, что говорит.       Мерлин, впрочем, не удивился и не возмутился.       — Такого — нет, пожалуй. Или же я не помню. Впрочем, есть вещи куда хуже. Знаю, не очень мудро так говорить, ведь тебе от этого не легче. И всё-таки, поверь мне, это так.       — Я верю, почему же… Да и сам уже в общем-то понимаю. Просто…       — Кажется, что это судьба? Твой рок? И никто никогда тебя не оценит?       — В общем, да.       Мерлин покачал головой, улыбнувшись.       — Вот это я могу сказать… пожалуй. Ты не обречён на вечное одиночество.       — Так вы правда знаете будущее?       — Нет конечно. Никто не знает будущего, иначе этот кто-то уже правил бы миром. Но это невозможно… к счастью. И всё-таки, кое-что я вижу. Иногда…       С минуту они молчали, потом старик, печально улыбнувшись, кивнул на Париж, уже зажёгший ночные огни. От заката оставалась тлеющая узкая полоска.       — Каково это, смотреть отсюда? Когда я стою здесь, то начинаю путать века. Сколько их уже было…       — Сколько же вам лет? Извините…       — Много, — кажется, вопрос позабавил Мерлина. Чарли показалось, старик сдерживался, чтобы не рассмеяться.       — Я как раз сегодня здесь был, перед ужином, — заговорил Чарли. Великий маг внимательно его слушал.       — Мне показалось, будто… Как будто этот замок строили великаны, а мы словно карлики, блохи… Мелочные склоки, жалкие мечты… Я подумал: что бы сказали мои предки? Как они, наверное, презирали бы нас…       — Нет, — коротко ответил Мерлин.       Чарли уставился на него, словно впервые увидел. Старик был древним и величественным, как сама Лютеция.       — Они никого не презирали — те, кто строил этот замок, — сказал Великий маг задумчиво, — ненавидели, бывало. Но не презирали. Видишь ли, великан бы не построил этого замка. Только тот, кто мал, может строить великое.       — Но почему…       — Лютеция кажется огромной и величественной для человека обычного роста. Для великана это был бы просто дом — обычный, заурядный. Ты прав в том, что строители этого замка не считали Лютецию обычным домом или замком. Но это говорит лишь о том, что они были того же роста, что и люди теперь.       — Но смотрели ввысь… — неожиданно для себя сказал Чарли.       — Да. Наружу и ввысь. Они смотрели в небеса и стремились достичь их, разбить вдребезги небесную твердь, схватить Солнце и обнять его жар, и принести на землю, к людям.       — И у них получилось?       — Да, получилось. И цена, которую они заплатили, была страшной. И страшным, пугающим был их секрет. Тайная магия, если хочешь.       — Какая? Магия Света? Или…       — Я говорил не буквально, хотя и это ты угадал верно. Я хотел сказать о магии крови. Лишь отдав свою кровь — свою, Чарли, это самое важное — они обретали власть коснуться окровавленными ладонями всякой вещи, и сделать её вечной. Да… Им был ведом секрет Вечной магии.       В голосе Мерлина звучала боль, и в то же время какая-то слепящая, неистовая радость. На миг Чарли показалось в темноте, что возле него стоит ровесник, но иллюзия тут же рассеялась. Старик был стариком.       — Но это страшно, — промолвил Чарли.       — Не спорю. Это всегда страшно. Ты хотел знать, что бы сказали о наших политиках те люди? Я как раз вспомнил одно изречение. «Мы слишком сильно ценим жизнь, чтобы позволить ей обрести вечность. Слишком мало её ценим, не умеем любить её настолько, чтобы бросить себя на острия мечей». Это были слова…       — Королевы, — закончил за него Чарли.       — Голос крови не молчит. Это были слова, сказанные королевой. Первой королевой новой эпохи. Но эти слова можно понять неправильно без других её слов. «Нет в мире большей пропасти, чем пропасть между готовностью умереть и готовностью убить». Помни об этом. Отдать жизнь и забрать жизнь — вот две вечных тайны, в глубину которых нам никогда до конца не проникнуть… Нет, они не умели презирать, и напрасно ты думаешь, что от тебя бы отвернулись.       — Но я не могу так же, как они… Я не готов, и…       — Однажды ты станешь готов.       — Хотел бы я когда-нибудь увидеть их… Хоть издалека.       — Быть может, уже видел. И куда ближе, — улыбнулся Мерлин и исчез, ослепив на мгновение яркой вспышкой. Удивительно, но на душе стало легко и как-то невесомо-покойно. Звёзды сияли в вышине, но Чарли казалось, что небо становится ближе.

***

      Кабинет мистера Трэвиса был обставлен богато и со вкусом. Коричневые и бордовые тона, мебель красного дерева, большие часы, китайский сервиз, вазы, статуэтки. Хозяин кабинета сидел в кресле, начищенные до блеска ботинки отражали тонкий луч света, пробивающийся сквозь узкую щёлку в тяжелых бордовых занавесках.       — О, вот и вы, Чарльз! — Трэвис слегка улыбнулся, когда Чарли вошёл, левитируя перед собой поднос с чаем.       — А вы знали, Чарльз, что этот улун делают только в провинции Фуцзянь, в горах Уишань? Его создание — тончайший магический ритуал, а напиток не просто бодрит, но и улучшает память и внимание. Попробуйте.       — Благодарю вас, сэр.       — Приятно видеть земляка, — Трэвис откинулся в кресле, взяв чашку голубого фарфора двумя пальцами, — вы ведь заметили, нас здесь частенько недолюбливают…       — Это правда, сэр. Считается, что это из-за магии Тени, которая сильно распространилась по Британии за последние годы…       — Самое время подумать, кому может быть выгодно такое мнение, не так ли?       — Разве оно сформировалось не само собой? Слухи, сообщения…       — Не будьте наивны, мой юный друг. Если слуху дали ход — значит, дал кто-то, а стало быть, зачем-то. Вот, вы, может, помните, как несколько назад прошел слух, будто некие промышленные круги спонсируют определенные решения министра промышленности Эрхардта?       — Кажется, слышал, сэр…       — И как раз из-за таких вот слухов в тогдашнем кабинете Тревиньона сменился министр, а Маклоусон получил себе очень вкусный контракт в центральных провинциях. Но при этом некогда более чем хорошие отношения между канцлером и олигархом дали трещину. Вот и думайте…       — Это интересная информация, сэр…       — Просто для вашего размышления. Знаете, приятно, что есть молодежь, которая ещё не стесняется слушать старших и куда более опытных людей, а не пытается их поучать.       — Мы в самом деле многого не знаем, сэр.       — Вот! — Трэвис поднял указательный палец и отхлебнул чай, блаженно зажмурившись, — об этом-то мы часто забываем. Кстати, что нового пишут в газетах?       Трэвис внимательно посмотрел на Чарли, не переставая дружелюбно улыбаться, и Чарли подумал, что господин статс-секретарь и так прекрасно знает, что же пишут в газетах.       — Главная новость — очередные слушания в суде. Эксперты подтвердили подлинность бумаг Бостара, Эври официально принял полномочия исполняющего обязанности на время расследования…       — Так, так… А что-нибудь действительно интересное?       — Кто-то пытался затеять драку на митинге.       — Отчаянная попытка Тревиньона устроить очередную провокацию. Что думаете, Чарльз, каков будет исход дела?       — Мне кажется, на этот раз канцлер не удержится.       — Согласен с вами. Второй раз в версию заговора уже никто не поверит. Толпа не любит повторений, а сиквелы редко окупаются.       — Значит, теперь канцлером будет Эври?       — А это уже не только от него зависит, — еле заметно улыбнулся Трэвис, — я жду его визита сегодня-завтра. Поэтому хочу вас кое о чём попросить, Чарльз. Вы могли бы собрать для меня архивы посещений канцлера за последние девять месяцев? Выбросите всё, что касается официальных заседаний Кабинета, а остальное принесите мне. И совсем было бы здорово, если вы это рассортируете…       — Хорошо, сэр. А как же…       — Текучка подождёт. Вижу у вас в глазах немой вопрос. Меня тоже вызвали повесткой, и я хочу предоставить почтенному суду кое-какие интересные сведения относительно канцлера. Время, что называется, пришло.       — А раньше…       — А раньше торопиться было ещё рано. Я был уверен, что Тревиньон отобьётся, и, как видите, мои ожидания сбылись. В политике правильный момент — ключевой фактор, мой юный друг.       — Я понял, сэр. Приступлю немедленно.       — Не торопитесь, Чарльз, не торопитесь. Позволите небольшой личный вопрос?       — Разумеется, сэр.       — Вы, с вашим происхождением, будучи племянником Его Величества, могли бы не просиживать штаны, занимаясь рутиной. Конечно, быть секретарём у статс-секретаря — это не то же самое, что быть секретарём у какого-то сенатора, но что-то мне подсказывает, не самое интересное для юноши ваших лет. Вы ведь могли бы проводить время в компании с принцем, тратить деньги без счёта…       — Мне всегда говорили, что нужно заниматься делом и приносить пользу, сэр. Да и сам я думаю, что как-то это недостойно…       — Что опять же очень выгодно отличает вас от большинства, — закивал Трэвис, улыбнувшись чуть шире, — и раз уж вы выбрали не частную сферу, где, признаться, денег куда больше, а государственную службу, позвольте на правах старшего товарища дать вам небольшой совет.       — Конечно, сэр, я вас внимательно слушаю.       — Совет этот я сам получил, когда был примерно вашего возраста, и с тех пор много раз порадовался, что получил его — от своего первого начальника, мистера Хиггинса. В политике, друг мой, есть разные люди, но все они, так скажем, разбиты на ряд объединений. Друзья, единомышленники, земляки, родственники… Это не всегда совпадает с партийным делением. Вы знали, что глава комитета по жилищной сфере регулярно ужинает в компании сенаторов из антикоррупционного?       — Нет, сэр…       — Однокурсники. Хотя один — прогрессист, а другой — консерватор. Впрочем, я не об этом. Если уж вы здесь не на позиции скучающего бездельника, а всерьёз хотите послужить государству, вам не стоит быть в одиночестве. Вы человек талантливый и можете далеко пойти — если не будете играть в рыцаря-одиночку.       — Что же нужно сделать, сэр? Стать членом какой-нибудь партии?       — Конечно, нет. Нам, аристократам, подобное ни к чему. Да, я член Либеральной партии, но в основном, так сказать, по техническим причинам. Вы же и вовсе… Сейчас, как вы верно заметили, мой юный друг, наступает время перемен, и господин Эври постарается заручиться дружбой некоторых лиц. Даже канцлеру необходимы друзья, как видите.       — Кажется, я вас понял, сэр.       — Замечательно. Ах да, знаете, что мне в этой истории с Карфагеном кажется самым интересным?       — Нет, сэр. Что же?       — А вы сами не догадываетесь?       — Мне кажется странным, что Бостар погиб… Правда ли, что его убил собственный сын…       — Нет, конечно, это явно операция Ордена. Впрочем, документы-то подлинные. Мне куда интереснее, каким образом они сбежали из тюрьмы. Это всё же не так легко сделать, а за сильнейшими магами Ордена велось наблюдение. Нет ли у вас каких-то соображений на этот счёт?       Чарли отчетливо вспомнился сэр Ланселот. Но стоит ли говорить об этом такому человеку, как Трэвис?       — Нет, сэр. Мне кажется, если уж кто-то смог устроить побег из тюрьмы, то и обмануть наблюдение он бы сумел.       — Это верно, и в таком случае получается, что всё это от начала и до конца — интрига мистера Шварцмана, не так ли?       — Сложно сказать, сэр.       — Вы правы, чертовски сложно. Главным образом потому, что никаких очевидных выгод от смены одного канцлера на другого он не получает. А вот проблемы у Ордена уже появились. Учитывая удар по репутации, его и без того скудное финансирование едва ли увеличат и при Эври. Хотя великий магистр и постарается взять своё… А мы, стало быть… Впрочем, ладно. Вижу, вас что-то тяготит? Вас даже улун не смог взбодрить.       — Что вы, сэр, чай замечательный!       — И всё-таки вы грустны. Что ж, не буду тыкать в очевидную догадку, но кажется, я знаю, в чём дело.       «Неужели я настолько открытая книга?» — удручённо подумал Чарли.       — Не буду давать непрошенных советов. В конце концов, кто из нас не был романтиком в таком возрасте… У вас, впрочем, есть все задатки, чтобы стать трезвым, здравомыслящим циником лет через десять. Женитесь на достойной вашего круга невесте…       — Циником? — Чарли невольно нахмурился.       — Напрасно вас так пугает это слово. Ведь за ним скрывается, если убрать эмоциональную шелуху, всего лишь трезвое и реалистичное понимание сил, движущих миром. Впрочем, я заболтался. Выполните моё небольшое поручение, Чарльз?       — Да, сэр, конечно!       …На следующий день Чарли узнал, для чего собирал информацию. Трэвис выступил в суде, зачитав список очень подозрительных встреч Тревиньона, и добавил ряд свидетельских показаний от нескольких сотрудников правительства. Это, конечно, сильно подтвердило и разоблачения Эври, и слова Шаньона, который наконец раскололся и признался во всём — и в найме Келли, и в похищении папки Шапелье. По поводу нападения на Орден, впрочем, он до сих пор упирался.       Команда рыцарей благодаря интервью мадемуазель Босолей обрела скандальную популярность. Собирались многотысячные митинги за полный экономический бойкот Карфагена. Империя гудела, как улей, и с каждым днём становилось всё яснее, что дни Тревиньона сочтены.       …Процедура импичмента длилась всего три недели — и вот, под рёв толпы, глава партии Прогресса, бледный и растерянный, зачитывал постановление.       Робер Эври же, напротив, излучал энергию и оптимизм. Рекордное количество просмотров набрало видео, как Тревиньона в наручниках выводят из шикарного особняка, где тот находился под домашним арестом, и под залпы тухлых овощей сажают в тюремный флаер, как какого-то мелкого тёмного мага, пойманного за наведением порчи. Чарли и сам не удержался от улыбки, а уж дядя хохотал так, что от туго застёгнутого камзола отлетела пуговица.       — Вот видишь, Шарль, хоть одного мошенника наконец посадили! Ах, будь я настоящим королём, пересажал бы всю банду! И твоего нового начальника — первым! Как, не просил он ещё за мной пошпионить?       — Н-нет, дядя… Но предлагал дружбу…       — Ха-ха-ха! Ну, значит, скоро попросит! Ты соглашайся, шпионь.       — Что вы! Я не…       — А я тебе говорю, соглашайся! Пусть думает, что обвёл нас. Впрочем, много ли ему с нас толку… Ладно, Шарль. Давай лучше выпьем — хоть одно мало-мальски радостное событие посреди всего этого безумия. Дорогая, ты же не будешь ворчать и разделишь с нами шампанское?       — Что с вами поделаешь, Франсуа, — сказала королева, — так уж и быть. Но не больше одного бокала, слышите? Вы и так уже сегодня…       — Хорошо, хорошо, хорошо. Не больше. Ну, Шарль, Ваше Величество, Моё Величество… Да здравствует справедливость! Ну, хоть какая-то. Конец первого тома