Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Профессор Томашевский пил чай — свой любимый чай, с бергамотом, двумя ложками сахара и долькой лимона, из фарфоровой чашки с розовыми бегемотиками, подарком от родителей в день первой свадьбы, с женой Снежаной, его бывшей студенткой, приехавшей из Польши — красивой, тонкой, бледной, измученной магией Смерти, жертвой нападения призрака, прожившей недолгую, но счастливую жизнь, родившей ему двоих детей, что были Янушу дороже всего на свете, и он был счастлив, что в этот момент он пьёт чай из этой чашки, с пирожным, что сделала Альбина, как раньше его делала Снежана, которую он почти забыл, которая почти слилась в его сознании с Альбиной, похожей и непохожей на свою мать, но такой же тихой и доброй; ему почти казалось, если прикрыть глаза, что Лорейн сидит в кресле напротив и пьёт из такой же чашки чай, только без сахара, что они обсуждают его новые статьи и книги, то будущее, которое ждёт мир завтра, которое они, несомненно, ещё увидят — будущее, в котором нет насилия, нет разделения людей, нет власти, нет силы, а есть любовь, человечность, чуткость и доверие, есть их любовь — их неповторимая любовь, любовь двух взрослых, зрелых личностей; его, зрелого, но не старого человека, находящегося на пике своих интеллектуальных сил, наставника; и её, не знавшей ещё любви, обид, не травмированной, тонкой, нежной, невинной, как ребёнок, с её тоненькими запястьями, с её тонким как листик телом, с этими тонкими, еле заметными прожилками вен под белой кожей, которой не касалась ещё ни одна грубая, мерзкая мужская рука, с этими детскими тонкими ножками и небольшой грудью, с её живым умом — он открывал ей тот мир, в котором хотел быть сам, который видел будущим человечества, и она соглашалась с ним — она любила этот мир, его мир, человечный, лишённый традиций, всякого прошлого, старческого, древнего, грубого, мужского, отвратительного, звериного, врывающегося в чужую жизнь без спросу, без приглашения, по праву победителя, нагло хватающего, берущего — её, её, невинного ребёнка, его девочку, вот так вот, прямо на столе, с этими стонами, с этими стонами удовольствия, которых он не слышал, но представлял так ясно, что мог бы и не слышать вовсе — и быть не может, не может, не может чтобы ей это нравилось, хотелось этого — его, только его, самца, а не Януша, а этого зверя ну чем он лучше чтоб ему провалиться сгореть чтобы вот так ему!!!       …Профессор ударил ребром ладони по подлокотнику кресла и взвыл от боли — сначала в руке, а потом и от кипятка на ногах: он уронил чашку и разлил чай. Чашка упала и разбилась.       Сначала профессор кругами прыгал по кабинету, зажав ушибленную ладонь между обожжённых ляжек. Потом всё-таки сменил штаны, приложил холод. Хотел попросить Альбину починить чашку, но в последний момент остановился и решил попробовать сам. Януш всегда инстинктивно недолюбливал магию, хоть и понимал, что это полезный, незаменимый инструмент для человечества. Но в ней же коренилась и глубокая несправедливость — почему у одних её больше, чем у других? Почему люди вообще неравны? Кто-то от природы красивее, умнее, здоровее, в чьё-то тело и сознание помещается больше магической энергии… Удастся ли прогрессу действительно преодолеть и эту проблему? Неужели в этом причина, почему она…       Нет, нет. Она никогда не придавала магической силе большого значения. Всегда говорила, что в душе она теоретик и не рождена для практики. И ведь она действительно потрясающий теоретик! Наверное, его ошибка была в том, что Януш недооценил давление ответственности. Да, система вносит коррективы в исследование — необходимые в конечном счёте, но всё же… Конечно, нужно было быть внимательнее, больше спрашивать об её чувствах. Но неужели этот… этот неандерталец лучше него мог понять это? Да он даже не представляет, как вообще устроен процесс публикации, что вообще такое научный журнал. Нет, они из разных миров, совершенно разных. Их общение не продлится долго. Просто не может, у них нет общей почвы. Как тот друг мамы, из-за которого папа тогда так сильно переживал. Ну и что — прошло меньше года и тот ей наскучил. С Ченом папа так вообще подружился… Нет, нужно всё-таки написать ей письмо, спокойное и последовательное. Изложить всё как есть, честно, но без оценок, без осуждения, претензий, требований, на которые он не имеет права. Да, нужно собраться.       «Никто не виноват в том, что случилось. Я лишь чувствую досаду из-за того, что ты не сказала сразу о своих чувствах к тому человеку, ещё когда они зарождались. Неужели ты опасалась, что я поведу себя как типичный собственник, проявлю грубость, агрессию, эгоизм? Разумеется, нет! Я бы сделал всё, чтобы понять и безусловно принять тебя и твои чувства, не пытался бы переделать их под себя. Я был недостаточно искренен — я догадывался о том, что происходит, но молчал, из эгоистического страха, продиктованного ревностью, собственничеством. Это тоже следствие токсичной маскулинности. Наверное, это тебя и оттолкнуло. Я ведь знал, что случившееся — неизбежный этап в отношениях. Мы должны были пройти его вместе. Впрочем, и этот разрыв — тоже временный этап, я убеждён в этом…».        Грудь сдавило холодными тисками, пальцы рук намокли и похолодели.       «А если всё-таки насовсем? Нет, конечно нет. Вспомни, мама же тоже уходила, и не раз. На полгода, на год. И всегда возвращалась. Они с папой всё обсудили, прошли вместе, приняли друг друга — полностью, всецело, не эгоистически. Они достигли настоящей любви, значит и мы с Лорейн сможем. Да, так и будет. Вот ещё пункт для работы над собой — не предаваться отчаянию».       «Вспомни, что мы говорили о страстных чувствах — ты ведь была со мной полностью согласна. У нас они продлились, может быть, год, и это всего лишь гормоны. Теперь, возможно, эта вспышка у тебя сильнее. Но вспомни об её природе. Яркие чувства — всего лишь порыв животной страсти…».       «Нет, нет. Так она подумает, что я говорю только из зависти к сопернику. Хотя чему там завидовать. Мне стоило бы его пожалеть. Ведь он, в конечном счете — лишь эпизод в наших с Лорейн отношениях, в нашей истории. Если подумать: что вообще их объединяет? Секс, больше ничего. А секс — это не основа для отношений. Такие разваливаются за год, максимум — три. Ну о чём они могут говорить, если представить? Она — интеллектуалка, учёная. Ей интересны наука, искусство, философия, этика… А ему, этому? Спорт, насилие, примитивная магия, физические удовольствия. Животное, тупое животное, гамадрил, самец, член на ножках! Да он никто! Да они попросту из разных вселенных! Ей с ним будет скучно, может, уже скучно… Неужели, неужели ей с ним лучше, лучше чем со мной, неужели он лучше, чем, я, этот безмозглый самец, неужели это настолько важно, неужели только это важно, только грубость, сила? Нет, нет, не может этого быть…».       Януш закусил губу, ясно представив, как Лорейн занимается сексом с этим… Она, обнажённая, стонет от удовольствия, ласкает его, шепчет слова любви… А он, мерзкое животное, входит в неё резко, грубо, едва ли не рыча, тянет за волосы… Огромный, безмозглый кусок мяса! Януш почувствовал эрекцию. Ту самую, которая приходила с трудом в последнее время. Он ясно представил себя рядом с ними, представил, как этот самец смеётся над ним, а она обнимает его, целует… Любит, обожает до безумия, смотрит на него так, как никогда, ни разу не смотрела на Януша…       Януш пришёл в себя, когда понял, что съёжился в кресле, поджав ноги, и бьёт кулаком по подлокотнику, а другую руку кусает, тонко скуля. В сердце стукнула паника — только бы Альбина не услышала, не увидела его таким… Он перевёл дух и продолжил письмо.       «Я понимаю твои чувства — наверняка ты теперь на пике эйфории и меня слушать не захочешь. Я и не прошу. Просто не выбрасывай это письмо, достань его через год. Можешь ли ты ответить на вопрос — с кем из нас у тебя больше общих интересов? Разве не наш с тобой мир: наука, искусство, философия — не это ли главное? Вспомни — мы ведь не раз говорили о стадиях принятия, взросления, любви к миру, без которой немыслимы и здоровые отношения. Конечно, лучше было бы, будь мы сразу оба откровенны. Я и так дал бы тебе полную свободу, и не нужно было бы никуда уходить. Я бы не навязывался, если бы ты сказала, что не испытываешь ко мне влечения. Это всё этапы, в том числе и охлаждение — перед тем, как выйти на высшую стадию, когда счастье одного становится счастьем для другого.       Но не думай, будто сейчас всё потеряно. Нет, я не злюсь и не осуждаю. Не подумай, я не хочу ставить тебя перед выбором, давить эмоционально. Как я уже сказал, я бы не сказал ни слова против твоих отношений с этим человеком. Но зачем же уходить? К чему разрывать наши с тобой отношения — разве мы не стали за это время близкими людьми? Разве нам стало нечего обсуждать из-за того, что ты нашла в ком-то ещё источник удовлетворения других потребностей? Я прекрасно понимаю и не пытаюсь лезть в твою личную жизнь. Но разве от того, что ты полюбила кого-то ещё, твоя любовь к другим людям, ко мне, уменьшается или исчезает? Если тебе морально тяжело от мысли, что мне это причиняет страдания, спешу тебя заверить, что это вовсе не так, я не страдаю. С моей стороны будет правильно принимать тех, кого принимаешь ты, разделять, быть может, ваши общие интересы, или, напротив, предоставить вам свободное пространство — я никогда не покусился бы на твои границы. Я хочу лишь сказать, что при подлинной любви один человек не может мешать другому: я счастлив, когда тебе хорошо, и не вижу причин, почему нельзя делиться этим счастьем. Чем больше людей связаны любовью и принятием, тем лучше.       Прошу тебя, когда будет время и желание, прочитать и обдумать это. Никогда не поздно возобновить наши отношения. Уверен, нас ждёт с тобой прекрасное будущее. Люблю тебя искренне и правильно. Принимаю, не осуждаю, радуюсь за тебя. Януш».       Едва он отправил письмо, раздался звонок. Скрипнула дверь, и послышался звонкий, встревоженный голос мамы:       — Где Януш? Где мой сын? Януш, ты дома?       Януш улыбнулся. Спустя пару мгновений они с родителями крепко обнимались. Стоило на них взглянуть, и на душе полегчало: очевидно же, что он прав. Это их с Лорейн счастливое будущее. Родители стали друг для друга лучшими друзьями, духовными партнёрами, прошли все испытания и сложности совместной жизни. И, хоть они и ровесники, а выглядят как Януш и Лорейн. Такой и бывает настоящая любовь: та, что переросла свои естественные границы, выросла из желания быть единственным, уникальным. Та, для которой важно, чтобы человек просто был счастлив, и ничего больше.       — Как ты, мой хороший? Как поживает мой мальчик?       — Я отлично! Вот, пишу статью…       — И про что же?       — О нашем обществе! Нарастают очень нехорошие, тревожные тенденции…       — Это правильно, что у тебя такой настрой. Не волнуйся из-за ерунды. Эта девчонка тебя просто не стоила.       — Ма… Мадлен, я здесь придерживаюсь другого мнения. У нас просто такой период…       — Ой, ты думаешь? По-моему она вообще не очень понимает, что такое настоящие отношения — не виню тебя, мой милый, ты не подумай, ты сделал всё, что мог, и не твоя вина, что такая плохая почва. Некоторые люди просто неспособны понять, что такое настоящая любовь. Она ещё приползёт, вот увидишь. Очень скоро этот её самец начнёт её избивать. Он же из этих… правонарушительных органов. Но я бы на твоем месте её назад не принимала. Дохлый номер, да и как женщина она, если честно…       — Мадлен, мне неприятно такое слышать. Давай сменим тему.       — Ладно, ладно, как скажешь. Тебе ведь решать. Я просто высказала мнение.       Сзади хлопнула дверь.       — В полку заслуженных куколдов прибыло, я смотрю, уже официально. Ничего, скоро будешь, как дед, гонять за сигаретами для любовника, пока у них там перерыв…       Это, конечно, был Влад. На этот раз его слова задели чувствительно.       — Влад, мне неприятно, когда ты говоришь такие вещи. Я не буду поддерживать подобный разговор.       — И потом, что за стереотипы о полиаморных отношениях! — воскликнула Мадлен.       — Просто предсказываю недалёкое будущее на основании предыдущих данных. Научный прогноз, не более.       — Да не было ничего подобного, — пробормотала Мадлен, глядя на сервиз.       — Ладно, старички, неохота мне тут с вами трепаться. Лорейн от тебя приветик передам при случае. Может, пригласит как-нибудь третьим или понаблюдать хотя бы.       Он ушёл, не дожидаясь ответа. Януш проводил его взглядом, вновь пытаясь понять, какие же вытесненные, подавленные эмоции заставляют сына пытаться причинить ему боль. «Всё-таки нужно всем нам ещё раз пройти курс семейной психотерапии. Это как генеральная уборка, нельзя вечно откладывать. И, конечно, к Эйлин, только к ней. От неё всегда уходишь обновлённым».       — Так что у тебя за статья, Януш? — прощебетала Мадлен, заваривая чай.       — Ну, я, собственно, ещё не закончил, только, так сказать, общие наброски… В общем, если к сути, то я пишу о том, как мы сами, своими руками, под громкие аплодисменты уже практически похоронили демократию и вручили власть диктатору!       Папа вдруг оживился и заговорил.       — Да, Януш, трудно не заметить подобные тенденции. Всё это рождается из коллективного страха перед мнимой угрозой…       — Ну дорогой, погоди, дай Янушу сказать! — вмешалась Мадлен.       — Да-да, извини, просто моя тема, вы же знаете…       — Я хочу донести вот какую мысль, — Януш наконец приступил к главному, — всю человеческую историю идёт извечная борьба. Борьба двух сил — Взрослого и Инфантильного. Мы, взрослые люди, твердим скучные, банальные истины: про равенство, гуманизм, демократию, разум, разнообразие, прогресс, про недопустимость расизма, шовинизма, дискриминации, национальных пещер, консерватизма, традиций… Инфантильному же сознанию нравится всё яркое, эмоциональное, громкое, агрессивное, пафосное. Ему нравится миф, а не факт, эмоция, а не разум, страсть, а не этика, жестокость, а не пацифизм. Оно любит сказки, веру, суеверия. Даже магия для них не наука, не технология, а мистика, чудеса. Всё это вовсе не безобидно! Буквально на наших глазах возрождается опасный, кровавый миф о Герое, о выдающейся личности, которая придёт и исправит якобы порочную систему…       — Что характерно для авторитарных и тоталитарных режимов, опирающихся на магическую силу и пропаганду. Разумеется, здесь, в центре Европы, реванш тёмных сил невозможен в силу наличия демократических институтов. Но необходимо помнить, что даже на наших окраинах всё ещё процветают лишь условно демократические режимы. Вот например…       Папа, конечно, не мог не высказаться на любимую тему, и Януш охотно уступил. Он уже знал, что будет дальше, ведь папа всегда, слово в слово повторял свой рассказ о Катовице, откуда он уехал, будучи совсем ещё молодым. Януш отхлебнул чай и улыбнулся.       — В восточных провинциях, в частности Катовице, до сих пор правят представители кланов и те, кто больше наделён магической силой. Демократия находится в плачевном состоянии, выборы подтасованы, всё решает кумовство. С самого детства на тебя смотрят не как на личность, а как на представителя какого-то рода, как на носителя стереотипной патриархальной гендерной роли.       — Возмутительно! — сказала, Мадлен, с детства знакомым Янушу жестом вскинув тонкие брови.       — От тебя, если ты мальчик, ждут, чтобы ты был токсично-маскулинным, если девочка — покладистой и хозяйственной. А небинарным персонам и вовсе лучше не заикаться… Тебя травят, если ты не соответствуешь этим отвратительным штампам. Стыдно, что такая страна всё ещё числится в составе нашей Империи.       — Знаешь, Анджей, я тут подумал — а ведь значительную долю голосов консерваторы получают со стороны Восточной Европы. Конечно, они — полноправные члены империи, но…       — Но в наши дни это напрямую поддерживает восстание ретроградных, ультраправых, фашистских идей.       — Да, мне подумать страшно, что у нас, здесь, после более чем полувека нормального, левого, в крайнем случае центристского правительства, вдруг появится канцлер-консерватор. Не приговор ли это нам как демократии? Быть может, Европа провалила экзамен на гуманизм, на общечеловеческие ценности?       — Конечно, сам подумай! — воскликнула Мадлен, — человек, который отрицает полное и всеобщее равенство, расист, сексист, сторонник сегрегации…       — Который ещё, вы вдумайтесь, гордится тем, что он католик и француз! — добавил Януш с горькой усмешкой, — что же дальше? Горе всем некатоликам и нефранцузам? Долой будущее, здравствуй прошлое? Вперед, к национальным и религиозным пещерам? Мы ведь и без того слишком медленно работаем в области уничтожения позорных границ, из-за которых наша страна закрепляет за собой роль мирового гегемона. Анджей, ты ведь набрасывал проект объединения с Союзом, не так ли?       — Да, на условиях полного и безоговорочного приоритета норм Союза над нашими законами. Более прогрессивное общество должно наставлять общество более отсталое…       — Я так тобой горжусь! — сказала Мадлен и поцеловала его. Папа просиял.       — К сожалению, надо быть реалистами… Вряд ли при нынешнем канцлере подобный проект получит хоть какую-то поддержку. Этот скандал с импичментом буквально отбросил прогресс на десятилетия…       — Я вот ни секунды не сомневаюсь, что это была провокация Ордена, именно с целью сорвать переговоры с Союзом. Мы с товарищами как раз подали черновой проект, и тут…       Януш опасливо оглянулся на коридор.       — Этого нельзя оставлять вот так, — Мадлен тут же разгорячилась, — нужно действовать, пора выходить на митинги, пора бить витрины! Нас ждёт улица, революция! Будем плевать в морды полиции и тайным агентам!       Януш снова оглянулся на коридор, подумав, не прикрыть ли дверь на кухню.       — Ну, всё-таки наши институты достаточно сильны, чтобы не допустить скатывания в диктатуру. Прогресс невозможно остановить, как бы сильно ни тянули в прошлое всякие…       — Ты… да ты просто соглашатель! Постепенщик! — разочарованно произнесла Мадлен.       — Я… я не… Нет, конечно, я не против активных акций, напротив, нужно активно выражать несогласие…       — Вот тебе самому-то не противно? Скользишь, увиливаешь… Нельзя признавать такой результат! Ты же сам говорил, это интрига, это провокация Ордена…       — Мадлен, Анджей, не ссорьтесь, пожалуйста! Мы все на эмоциях, нужно проговорить наши чувства открыто, а не манипулировать.       — Ну что ты, мой хороший, мы не ссоримся, как ты мог подумать, — Мадлен тут же обняла и чмокнула Януша, — ну то есть я конечно немножко рассердилась. Мы с утра немного поспорили. Ты из-за Тома всё-таки злишься, да? — спросила она папу, — ну чем он тебе не нравится, скажи?       — Я не… Ничего, просто… У меня такое чувство, что из-за него у тебя не осталось на меня времени, вот я и обижаюсь немного…       Мадлен закатила глаза.       — Ну вот, опять, каждый раз ведь одно и то же. Ты же обещал над собой работать! Я же миллион раз говорила тебе, вы все для меня одинаково ценны! Людей невозможно сравнивать! Так зачем ты всё время заставляешь меня сравнивать? Ты просто хочешь быть ценнее других, разве это правильно?       — Нет конечно. Просто не хочу быть менее ценным, чем…       — И не будешь, не беспокойся. Просто постарайся меня тоже не расстраивать, ты не представляешь, как это тяжело, чувствовать себя виноватой, ответственной за твои чувства, за чувства Тома, остальных… Ты хоть представляешь, как трудно мне бывает выносить этот груз, как это выматывает? А ты, чем поддержать, только усиливаешь нагрузку!       — Ну что ты, я вовсе… Прости, извини пожалуйста. Я был эгоистичен, не думал о твоих чувствах, о чувствах Тома… Ну давай все вместе сходим в клуб партии? Там будет приём, можно будет начать готовить акцию протеста…       — Хорошая идея! Ну же, что ты какой кислый, улыбнись, Анжи! Януш, пойдёшь с нами? Думаю, тебе бы не помешало немного сменить обстановку.       Януш согласился: Мадлен была права, ему сейчас нужно ощутить себя важным, погрузиться в значимый, общественный процесс. И всё-таки эта небольшая сцена задела его. Раньше, когда у родителей были такие перепалки, он относился к ним куда спокойнее. Всё-таки у них замечательная семья. Хорошая семья не та, в которой нет конфликтов, а та, в которой они проговариваются и решаются, а не замалчиваются. Мадлен и Анджей научили Януша проговаривать проблемы, не молчать, когда что-то не так. Пока он вдруг не разучился говорить, идти навстречу вызовам. Он испугался… Чего же? Разрыва? Самого факта появления третьего человека в отношениях? Выходит, всё-таки врал себе? Может быть, чувствовал, что если об этом заговорить, Лорейн непременно уйдёт, не станет соглашаться ни на какие другие варианты? Должно быть, дело в этом. Но что же теперь? Неужели Мадлен права, и Лорейн правда не тот человек, который способен научиться правильно любить? Нет, конечно нет. Просто она ещё молода. Да и времени прошло совсем немного. Нужно подождать хотя бы год, а там… Да, год — это достаточно, чтобы эмоции остыли, чтобы заговорил разум, убеждения — те, что они вырабатывали, проговаривали, осмысливали вместе. Как же иначе? Разумеется!       Януш улыбнулся, повеселел, вернулся в разговор.       — Всё-таки получается такой парадокс… Вот смотрите, мы же знаем, что торжество прогресса, в конечном счёте, неизбежно, так ведь?       — Конечно, — кивнули Мадлен и Анджей.       — Но ведь и просто сидеть и ждать — невыносимо, морально неправильно! Прогресс требует от каждого личного участия, активной позиции, особенно сейчас, когда Инфантильное пытается вернуться и требует крови.       — Да, мы должны дать ему бой, во имя модерна! Вот только я не уверена, правильно ли называть эти злые силы инфантильным? Ведь быть подобным ребенку это прекрасно! Это спонтанность…       — Свобода, раскованность, отсутствие глупых социальных запретов, ограничивающих творческий простор. Да, это верно. Регрессивные силы можно также назвать и старческими, ведь они стоят на страже прошлого… Выходит, Детское и Взрослое противостоит Старческому и Подростковому? Ведь именно молодежные движения тяготеют к насилию, героике, стремятся сбиться в толпу под предводительством вожака…       — Это соответствует теории циклов и возрастов Хорнвуда! — Анджей тоже оживился, — его сейчас мало знают, но он именно так поделил возраста. Сначала человек находится в неиспорченном, детском состоянии. Далее начинаются циклы, вызванные цивилизацией… Социальное давление превращает его в варвара, потом он учится отделять себя от толпы и приобретает взрослые черты, затем снова застывает и начинает цепляться за прошлое…       — Но ведь из этого порочного круга есть выход? — встревожилась Мадлен.       — Конечно! — Януш наконец и сам вспомнил эту книгу, которую читал лет двадцать назад, — нужна осознанность и правильный подход. Не нужно давить на ребенка социальными нормами, чтобы подросток не стал сам искать себе вождя и клетку идеологии. Не нужно злиться на подростка, если он показывает тебе средний палец — нужно радоваться, ведь он начинает думать сам. Наконец, нужно давать взрослому опыт принятия и диалога, чтобы он не стал ворчливым стариком, который мечтает задушить Будущее ради Прошлого. Всё это давно поняли в Северном Союзе…       — Вот где настоящая страна, с настоящими людьми! — прибавила Мадлен с благоговением.       Да, хорошо, что есть пример страны, в которой всё делается правильно. Кроме того, если заимствовать некоторый опыт…       — Я сейчас быстренько допишу статью. У меня родились новые мысли, не хочу их растерять! Я скоро!       И он, вдохновлённый и окрылённый, помчался в свой кабинет. Слова шли сами собой, без усилия — слова, которые затем будут читать другие люди, будут думать, говорить, проникаться. Он, Януш, творил Прогресс.

***

      Почти все студенты, разумеется, покидали Университет на зимние каникулы. Для немногих оставшихся, а также для персонала, ректор устраивал пышное продолжение праздничных торжеств. По замку невозможно было пройти, не попавшись в какое-нибудь праздничное заклинание ректора: внезапные разноцветные искры, хоралы, пляшущие феи, маленькие кружащиеся метели, блуждающие огоньки, случайные телепортации, падающие с неба сладости, адресные поздравления. Вот и сейчас, спеша на заседание клуба, Януш сначала был осыпан конфетти и сладостями, потом знакомая дверь перенесла его под самый купол замка, где его обсыпал снежок, а в кармане обнаружилась записка: «Кратчайший путь к тому месту, где вы сейчас находитесь — кругосветное путешествие. Если вы стали чужим в собственном доме — покиньте его, чтобы вернуться вновь. Расстояние делает вещи маленькими, и только тогда мы в силах найти их».       Это было так мало похоже на обычное новогоднее поздравление, что Януш сначала растерялся, потом на секунду впал в замешательство, а потом, на короткий миг, словно увидел картину из детства: зима, Рождество, они с родителями идут по праздничному Парижу, мимо огромной ёлки на площади Согласия, и Януш смотрится в витрину магазина игрушек. Собственное отражение причудливо наложилось на полку с игрушками: Санта-Клаус, шар со снегом, игрушечный домик, подсвеченный изнутри разноцветными гирляндами. Янушу показалось, будто он пересёк границу, оказался там, в игрушечном мире. Водопадом полилась фантазия: как он идёт по заснеженному лесу в метель, как он приходит в этот дом, к тем, кто там живёт и ждёт его… Потом наваждение кончилось, мама позвала кушать мороженое, и Януш почти забыл об этом игрушечном домике, но вспомнил вдруг сейчас, в эту минуту, и ощутил глубокую, сладкую с горчинкой тоску по детям, дому, жене, чей образ соединился из Снежаны и Лорейн… Янушу вдруг подумалось, что он забыл что-то очень важное. Как будто он долгие годы на самом деле не был дома, находился где-то совсем в другом месте… Януш хотел развить эту мысль, поймать её, но тут из-за угла послышался чей-то весёлый, язвительный смех, звякнуло разбитое стекло. Вскоре послушались громкие шаги. Януш боролся с собой.       — Эт-то кто тут хулиганит? — рявкнула госпожа Тордониос.       Януш признался себе, что не хочет вступать в диалог с госпожой Тордониос. Резким, быстрым шагом он прошёл по коридору до конца, свернул за угол и с облегчением выдохнул, направившись к клубу, где уже должно было начаться заседание. Он окончательно стряхнул с себя остатки наваждения — увы, пагубное влияние сказок и прочей архаики на эмоциональную сферу порой пробивается даже при осознанном подходе к жизни.       — Прошу извинить за невольное опоздание, — улыбнулся он, входя в аудиторию и отточенным движением поправил пиджак: он всегда это делал, начиная занятие или заседание, как бы входя в особый режим.       — Не моя вина: чудеса господина ректора вернули меня в самое начало пути, — улыбнулся Януш. Некоторые понимающе кивнули и тоже заулыбались: видимо, не только он попал сегодня под какое-то весёлое заклинание.       Питер Гиллис, его ассистент и бывший клиент в психотерапии, работал в газете у Партингтона, но, что приятно, находил время и на клуб. Пока ждали Януша, он как раз зачитывал его заметку о Взрослом и Инфантильном членам клуба. Статью встретили хорошо, были вопросы, уточнения, личный опыт. Воодушевившись, Януш завёл разговор о следующей статье — одной из тех, что были в проекте.       — Друзья мои, я возьму на себя смелое утверждение. Я знаю, в чём коренится большая часть всё ещё не решённых проблем человечества. Да что там, давайте прямо — все проблемы человечества. Вот так, ни больше, ни меньше. Как мы знаем, все проблемы родом из детства. Мы не рождаемся злыми — нас такими делают. Мы сдаём экзамен на пользование флаером, что в принципе не очень сложный навык, но почему-то считаем, что любой взрослый человек, не проходя никаких проверок, имеет право воспитывать детей так, как ему вздумается, и вмешиваемся только в крайних, очевидно кошмарных случаях, когда доходит до насилия. Но разве проблемы исчерпываются одним только насилием? Мы худо-бедно усвоили, что детей, как и женщин, бить нельзя — хотя, к стыду, даже эту очевидную истину поняли не все. Но проблема лежит глубже, она в самой идее наказания, и даже шире. Наука точно установила, что любые телесные наказания вызывают стресс, снижают интеллект, повышают агрессивность, дают привычку решать споры кулаками, а не разговором. Но нельзя молчать о том, что и ненасильственные наказания также очень вредны. Вот что они делают с психикой ребёнка: они приучают его к мысли, что ваша любовь к нему не безусловна. Что мир может быть агрессивен по отношению к нему. «Ты плохой, с тобой что-то не так. Ты должен измениться, или мы не будем тебя любить». Вот что маленький человек слышит.       — И в результате люди начинают думать о себе хуже, чем заслуживают, — добавил Питер, — любое наказание умаляет достоинство человека, любое. Оно показывает его второсортность, подчинённое положение. Только униженный человек способен признать над собой авторитет, чью-то власть.       — Совершенно верно. И именно здесь лежит начало репрессивных, авторитарных режимов и идеологий. Только запуганный человек, боящийся наказаний, готов подчиняться тирании и даже защищать её. Когда мы изживём любые наказания, авторитарным тенденциям будет просто не за что зацепиться. Диктатуры, религии — всё это навсегда уйдёт в прошлое. И Северный Союз движется в этом направлении. Все мы знаем, что за единственный шлепок там лишают родительских прав и отправляют в места заключения для перевоспитания. Но и за прочие наказания выносится предупреждение, и родители проходят повторный курс терапии и обучения. Но самое главное для нас то, что для получения родительских прав в Союзе необходимо пройти учебные курсы и сдать экзамен.       — И все тогда будут творить, что им вздумается? — спросил Якоб, один из давних завсегдатаев.       — Разве это так уж плохо? — улыбнулся Януш, — именно наличие спонтанности, свобода внутреннего ребёнка, творческого потенциала, вот что двигает человечество. А что касается ограничителей, они должны быть внутренними, а не внешними.       — Но что мне помешает, допустим, просто убивать всех, кто на меня косо посмотрел, если нет внешнего принуждения? — Якоб, как всегда, не сдавался.       — Понимание того, что другой человек — такая же личность, такая же вселенная, как и ты, — сказал Питер, — понимание абсолютной ценности любого переживания.       — Совершенно с вами согласен, Питер. Так вот, если позволите, вернусь к теме похвалы. Ещё недавно на неё возлагались большие надежды, с тех самых пор, как наказания были однозначно осуждены. Это считалось гуманным: пряник, а не кнут, поощрение «хорошего» вместо наказания «плохого». Но каков посыл? Он, если вдуматься, всё тот же, что и у наказаний — «ты недостаточно хорош». Ведь ребёнка хвалят не просто так, а за достижения, действия, пускай самые малые. Всё равно любовь и принятие ставятся в зависимость от внешних условий. От ребёнка требуется достигать успехов, чтобы быть принятым. Всё равно остаётся фактор внешней оценки, авторитета. А где есть авторитет, где есть идея «правильного человека», где есть идеал, там есть и ростки для принуждения и авторитаризма. Недаром, знаете ли, это однокоренные слова. Именно идея похвалы, вознаграждения личных успехов, поддерживает капитализм, конкуренцию и всё социальное зло, которые те причиняют. Сама личность в своей неповторимости исчезает, а вместо неё остаются вещественные, измеримые ресурсы, достижения. Это дегуманизирует ребёнка так же, как и наказания. Скажите, у кого-нибудь здесь был подобный опыт?       — У меня был, — сказала Натали, студентка четвертого курса, проектирование автоматонов, — я всегда была сильной личностью. Меня хвалили за успехи, и я стремилась стать всё лучше! Я так и выросла с мыслью, что должна делать успехи, ведь так можно получить похвалу. И это привело меня к выгоранию и апатии. Питер мне хорошо объяснил, что это манипуляция, что это моя субличность Критик доминирует над моим внутренним Ребёнком, который просто хочет отдыхать и быть счастливым без условий!       — Совершенно верно. Вы никому не должны и не обязаны — чувство долга, необходимости соответствовать какому-то идеалу вложено нам патриархальной культурой. Она же заставляет нас пренебрегать собственной болью. Когда ребёнку говорят «не хнычь», «это пустяки, пройдёт», «терпи, будь сильнее», его чувства обесценивают, и он привыкает обесценивать себя сам. И в этом тоже одна из причин авторитаризма. Только люди, которых с детства приучили терпеть дискомфорт, способны принять над собой диктат.       — Необходимо помнить, что нет ничего более значимого, более важного, чем ваши переживания, — добавил Питер, — не верьте никому, кто пытается их обесценивать и преуменьшать. Помните, что если вы чувствуете себя оскорблённым, униженным, травмированным, значит так и есть. Не слушайте тех, кто внушает вам обратное. Это всего лишь манипуляции с целью вас подчинить.       — Это очень ценная мысль, Питер, — кивнул Януш, — скажите, кто в последнее время сталкивался с подобным?       — Я, — сказал Андрэ — молодой человек с изящным маникюром, — у меня вчера был просто кошмарный день. Сначала мой терранет вдруг стал работать с задержками. Вы понимаете? Я всецело настроен на текущее отслеживание новостной ленты, я оставляю комментарии, участвую в общественной жизни — и тут помехи. Потом оказалось, что на общественном флаере размер подстаканника не совпадает с диаметром стаканчика для кофе. Я, конечно, оставил негативные отзывы, но в комментариях нашлись те, кто высмеял мою запись об этом происшествии. Я, конечно, всех их выкинул из списка контактов, но настроение уже было испорчено. Пришлось принимать лекарство. Когда уже Сенат запретит оставлять обесценивающие комментарии? Им там заняться вообще нечем, что ли?       — Мы понимаем, что для тебя это негативный опыт, — сказал Питер, — и никто не вправе его обесценивать.       — Но ведь нашлась же тварь, которая посмела! — Андрэ не выдержал и повысил голос.       — Я бы ещё добавил, если позволите, — сказал Януш, — вполне возможно, что вы в детстве стали жертвой незаметного манипулирования. Возможно, в вас до сих пор сидит субличность Критика, которая отчасти согласна с этими претензиями и провоцирует в вас внутренний конфликт.       — Общество очень хитро и незаметно внушает нам идеи нашей неполноценности, — добавил Питер.       Андрэ задумался.       — А ведь и правда! То-то я думаю, почему столько сил отнимают эти негодяи… Значит, какая-то часть меня с ними согласна?       — Разумеется! Всё это вкладывается незаметно, и даже если мы не принимаем критику сознательно, она действует изнутри, пока мы её не извлечём, — пояснил Питер.       — И я смогу спокойно отстаивать личные границы, не страдая от паники и гнева?       — Конечно. Если знать корень проблемы, от неё можно и полностью избавиться.       — Что ж, я готов попробовать.       Януш улыбнулся. Нет ничего лучше, чем знать, что тебе удалось помочь кому-то стать свободнее, счастливее, гармоничнее. Это — настоящая победа.       — Что ж, продолжу. Итак, если не наказывать и не поощрять, то как тогда правильно воспитывать детей? Очень просто — не оценивать, а описывать. Не судить, а понимать. Допустим, дети подрались. Плохие родители будут наказывать или в лучшем случае стыдить. Мы уже понимаем, какие деструктивные процессы это запускает. Но хороший, понимающий родитель просто опишет детям их чувства: «ты хотел поиграть и расстроился, что игрушка сейчас у твоего брата. Тебя это разозлило, и ты попросил поделиться, но он тоже хотел играть и отказался…». Покажите, что вы понимаете ребёнка, что вы на его стороне. Будьте другом, а не судьёй, не дрессировщиком! Вы удивитесь, как хорошо это работает! Понимать себя и других — вот в чём цель этого подхода. Нет хороших и плохих чувств, хороших и плохих людей. Мы должны понять и осознать: все люди хороши, все дети хороши, все желания хороши. Бывают лишь неправильные способы достижения целей, и только! Все люди хотят добра, все без исключения. Вопрос лишь в том, как договориться о взаимовыгодных средствах достижения этих целей. А для этого нужно, чтобы каждый стал полностью актуализированной личностью, свободной от всего внешнего, принудительного, движимой внутренней ценностью. Только приняв и полюбив себя полностью, всецело, можно научиться любить, слышать других, договариваться с ними. Итак, нам абсолютно необходимы институты любви, школы любви — покуда мы позволяем процветать «естественному» порядку, насилие и принуждение не будет изжито. Нужно учить, учить искусству любви и ненасильственного общения и детей, и взрослых. К счастью, есть страна, где не боятся форсировать прогресс — и успехи социальной политики Союза говорят сами за себя. Кто-нибудь хотел бы что-то добавить, поделиться опытом?       — Они бы хотели, — сказали Котик Мяу, небинарная трансперсона с факультета социальных и гендерных исследований, — они испытывают прокрастинацию и социофобию, потому что они являются жертвой навязанного стереотипа. Не только гендерного и видового. Они определяют себя как нулевого мага, потому что они не в состоянии творить заклинания, но комиссия утверждает, что они не являются неспособными к магии от природы и не выдают пособие!       Януш вспомнил о Лорейн — по сердцу царапнуло наискось.       — Безусловно, это пример дискриминации. Я приложу все силы, чтобы этот вопиющий случай не был подвергнут замалчиванию.       — Это не всё! Они также подвергаются дискриминации в сфере магии. Кто сказал, что Сфер только двенадцать? Это нелепые, патриархальные ограничения! Они не ассоциируют себя ни с одной из этих двенадцати Сфер. Они всегда считали себя магами Космической Сферы. Почему им внушают, что её нет? Кто вообще навязал этот стереотип про двенадцать сфер, про таланты и про магическое неравенство? Они требуют отменить эти стереотипы!       — Это хороший и глубокий вопрос, я как раз пишу большую статью по теме Сфер и того, как этот концепт формирует авторитарные, репрессивные модели. Что касается неравенства и талантов, то мне остаётся лишь вновь обратиться к опыту Северного Союза. Как передовой край науки, Союз активно ищет способы — заклинания, зелья, ритуалы, которые позволят без вреда для человека уравнять магические силы и тем самым подорвать саму материальную основу неравенства. И мы поступим очень глупо, если не примем этот опыт на вооружение. У меня всё!       Довольный, Януш сел. Он видел неподдельный интерес аудитории, чувствовал, что ему удалось заинтересовать слушателей. Остаток занятия прошёл за интересными играми, ролевыми расстановками и прочим весельем. Жизнь постепенно налаживалась.