Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Повинуясь настроению, Анжелик пошла пешком. Хоть до дома и недалеко, путь, конечно же, занял больше часа. Приходилось останавливаться через каждые полсотни метров — поздороваться да перекинуться парой фраз с соседями и знакомыми. Многих из них Анжелик лечила ещё когда училась в школе — Ба оставила себе только сложные случаи. Конечно, свободного времени почти не оставалось, но опыт был очень интересный. Так и получилось, что всё старшее поколение Барбеса не чаяло в ней души, а ровесники и молодежь — ненавидели. Это чувствовалось и теперь — Фредерик Пиньё чуть не оглушил сиреной, пролетая на диске, а Венсан Шассе провёл пальцем по горлу. Анжелик улыбнулась и поманила его пальцем. Венсан развернулся и зашагал прочь. Значит, помнит.       Настроение шло в гору с каждой минутой, но ему всё-таки суждено было испортиться: возле пивнушки стояла компания в одинаковых зелёных мешковатых штанах и куртках, на головах у всех были повязаны одинаковые зелёные же банданы. Парни потягивали пиво и слушали оглушительный долбёж вперемешку с бормотанием — называть это музыкой даже мысленно не хотелось. Казалось бы, чего удивительного в братках Жирного Луи, но в одном из них Анжелик, приглядевшись, узнала Виктора. Узнала она и одну из девиц в шортах, напоминающих больше стринги, с сигаретой меж полуметровых ногтей — это, увы, была Шанталь.       — Надо же, братец, сестрёнка. А что это вы тут делаете, м?       Виктор оглянулся и слегка отпрянул. Потом, наоборот, выпятил грудь. Шанталь тоже сначала отшатнулась, потом скорчила гримасу и показала средний палец.       — Надо же, вспомнила наконец, что у тебя есть семья? И чего припёрлась? — ответил наконец Виктор — видимо, за обоих сразу.       Анжелик подошла поближе, чуть наклонила голову, не отводя взгляда от Виктора, улыбнулась пошире и негромко, ласково сказала:       — Помимо семьи у меня ещё и работа есть. А вот ты, братик, встрял по полной. И ты, Шанталь, — перевела она взгляд на сестру, выпятившую подбородок.       Виктор замер, растерянный и испуганный. Окинул взглядом товарищей по банде. Те, хмурясь, кидали ему многозначительные взгляды, подпихивали локтями. Братец сглотнул, вскинул подбородок и выпалил:       — Твоё мнение тут никого не интересует, предательница! Проваливай к своим белым!       Анжелик щёлкнула языком.       — Дома вас обоих ждёт очень серьёзный разговор. И только попробуйте заявиться после полуночи.       Злость нарастала, но, конечно, Анжелик злилась и на себя. В конце концов, она действительно редко бывала дома в последнее время, и, наверное, её отсутствие сыграло роль в том, что Виктора затягивает в криминал. Шанталь же готовилась осваивать другую популярную профессию Барбеса — многодетной матери при неопределённом множестве отцов. К дому Анжелик подошла, уже злая до предела.       Во дворике, на скамейке, как всегда сидел дядя Антуан и читал очередной детективчик, потягивая пиво. Анжелик подошла неслышно и дотронулась до массивного плеча. Дядя подпрыгнул, чуть не сломав скамейку, а потом сдавил Анжелик в объятиях.       — О, кто пришёл! Ну, не иначе, праздник теперь будет! Теперь уж разбогатею!       Это была его любимая присказка — все знали, что денег у него никогда нет, потому что охранять ювелирный магазин сутки через двое — сомнительный путь к богатству.       — Ба у себя? А мама с папой?       — Дома, все дома. Ты хоть на ночь-то останешься?       — Останусь, не переживай. Нам сегодня парочку задниц надрать предстоит.       — Кто ж набедокурил?       Анжелик рассказала про Виктора и Шанталь. Дядя нахмурился и покивал.       — Да, тут нужно меры принимать. Говорил я Патрику…       — Ладно, ты читай, а мне тут нужно с предками и Ба поговорить.       — Шпионские дела, понимаю, — кивнул дядя и немедленно включил монтр.       В квартире пахло кофе и корицей — и, конечно, домом. Родители встретили не менее бурно, чем дядя Антуан. Кофе уже сварился, когда Анжелик всё-таки изложила проблему.       Родители поникли, потом разозлились. Потом начали было винить друг друга, но Анжелик им помешала.       — Ма, па, у них своя голова на плечах. Вот пусть и учатся отвечать. А как у Филиппа дела?       — Да Филипп-то вроде ничего, только учиться не хочет. Весь день мультики смотрит или просто на диване валяется. Как вот его приучить хоть читать-то?       — Я, конечно, понимаю, что не мне говорить, меня и так дома не бывает, но слушайте, пора решать проблему.       — Мы им и так и эдак говорим, а всё как об стенку горох! Вот как на них повлиять?       — Виктора я бы вообще отправила в военное училище. Филиппа — в кадеты. Закрытая среда им будет на пользу. Шанти за уроки усадите, чтоб училище не прогуливала. И пусть по дому помогает наконец.       — Да ты что, Анжи, она такой концерт устроит…       — А что, ремни в доме кончились? Ну так вон веник в углу стоит, до сих пор его отлично помню.       — Думаешь, никак по-другому? Все вон говорят, так уже не принято, непедагогично… Ты прости нас, что мы с тобой так строго…       — Всё вы правильно делали. Сейчас принято считать, что пусть лучше подростки подыхают под забором от передоза, зато «по собственному выбору». Кое-кому очень выгодно, чтобы так думали — клиенты прут косяком, а полезные идиоты, выросшие на умных книжках, знай поддакивают. Вы же понимаете, что тут всё против нас. Улица, приятели, все эти их песни и клипы… Увещевать без толку.       — Ты права, наверное…       — Вот и отлично. Давайте вечером к этому разговору вернёмся. Они во сколько сейчас домой приходят?       — Ну… когда и к утру…       Анжелик помассировала виски.       — Всё ещё хуже, чем я думала… Ладно, Ба у себя?       — Погоди, хоть покушай сначала! Расскажи нам, как ты, что ты, чем вы там…       — Так им нельзя же, ты чего, — сказал папа.       — Ой, ну расскажи тогда что можно. Жених-то есть? Внуков-то когда ждать?       Анжелик рассмеялась.       — Вы сначала с детьми справьтесь, куда вам внуки ещё! У меня времени с мелкими сидеть точно не будет. Да и не от кого. Я же говорила вам, меня отношения как-то мало пока интересуют.       — Ну всё-таки сейчас твои лучше годы, Анжи. Да и люди что скажут…       — А то вы не знаете, что они обо мне сейчас говорят. За сегодня уже и посылали обратно к белым, и предательницей называли. Так что хуже уже не будет. Давайте всё-таки я зайду к Ба, а то она уже точно знает, что я пришла и сейчас начнёт злиться, что я так долго, вы же её знаете. А потом не спеша пообедаем.       Ба, действительно, вместо приветствия сердито бросила, не оборачиваясь:       — И где ты копаешься?       — Я тоже соскучилась, Ба.       Ба фыркнула, но всё же повернулась к Анжелик.       — Ну здравствуй, кошечка. Сон мне был. Плохой сон.       Как всегда, Ба терпеть не могла пустых разговоров и сразу перешла к делу.       — О ком?       — О тебе, кошечка. Неспокойно на Той Стороне, значит неспокойно будет и на этой. И что-то совсем скоро случится. Смотри во все глаза, слушай во все уши. Скоро встретишься с чудовищем.       Перед поездкой в Карфаген Ба была спокойна и не делала никаких предостережений. Значит ли это, что дело серьёзнее, чем казалось? Настолько серьёзнее?       — Ба, я завтра иду на светский приём. Ты думаешь, чудовище будет именно там?       — Чего не знаю, того не знаю! Что ты как маленькая, будто не понимаешь, чего ждать от снов, а чего нет! — тут же вспылила Ба.       — Но ты ведь ещё не всё сказала.       — Не всё. Духи в смятении. Что-то большое грядёт. Я не первую сотню лет живу, и такого не видела очень давно. Что-то притягивает их. Что-то злое. Больше ничего не знаю. Всё, иди теперь.       — Помочь с чем-нибудь нужно?       — Сама справлюсь.       — Слушай, Ба.       — Ну, чего ещё?       — Когда мы были в Африке, то на обратном пути нам пришлось зайти в одну деревню — к северо-востоку от Западноафриканской Федерации. Так вот: как только меня заметили местные жители, то тут же стали показывать пальцем и называть беловолосой ведьмой. И в их глазах я увидела ужас и отвращение, куда хуже, чем при виде бандитов, от которых мы их и защитили в тот день. Так может быть ты всё-таки скажешь, откуда мы родом и почему…       — Ни слова! Я строго-настрого тебе запретила об этом говорить и даже спрашивать, Анжелик, если ты ещё не забыла!       На этот раз Ба действительно была в гневе, а не просто ворчала. Анжелик понимала, что идёт по очень тонкому льду, но всё-таки попробовала надавить.       — Ба, я уже не девочка. Я твоя преемница и полноправный рыцарь…       — Соплячка ты ещё! Без году неделя рыцарь! — закричала Ба, — рано тебе и думать об этом! Ты видела, что творится в Карфагене? Повезло живой вернуться! А южнее, ты думаешь, лучше? Вот получишь у меня, раз так не понимаешь! Нет там ничего, кроме смерти и ужаса.       Вот теперь уже точно пора отступить: Ба угроз на ветер не бросает.       — Всё-всё, как скажешь. Ни во что не лезу, лишнего не спрашиваю. Ты на ужин-то хоть придёшь?       — Некогда мне чаи гонять. Дел по горло.       Анжелик обняла Ба и чмокнула в сморщенный, как грецкий орех, лоб. Ба всё-таки оттаяла и обняла её.       — Отдохни хоть день с семьёй, кошечка. Соскучились они.       — Я тоже соскучилась, Ба. Занесу тебе твои эклеры.       Слегка недовольная неудачей, Анжелик вернулась из угловой однушки, где была оборудована «лаборатория» Ба, в прихожую, и вернулась к родителям. На кухне оказалась Мари, дочка дяди Антуана. Она застенчиво улыбнулась и прижалась к Анжелик. Оказалось, тетя Лилу послала её за яйцами. Анжелик приласкала кузину и потрепала ей волосы, расспросила как дела. Мари, жутко стесняясь, призналась, что прошлое полугодие закончила на высший балл и прочитала целых восемь книг. Малышку дружно похвалили, вручили яйца и отправили помогать маме.       — Надо бы её как-то вытаскивать отсюда, как считаете? Барбес её сожрёт.       — Ну, тебя же не сожрал, — возразила мама.       — У неё же совсем другой характер. Она пугливая, застенчивая.       — И то правда.       — Вы же помните, Виктор и Шанти тоже хорошо учились в младшей школе. Не так хорошо, конечно, но улица-то давит. Заметили, Мари ведь уже боится говорить о хороших оценках. Если даже меня за это дразнили и пытались травить, представляете, каково ей? Скоро ей ударят в голову гормоны и она захочет, чтобы её наконец начали уважать. И что тогда?       — И что ты предлагаешь, Анжи? — папа нахмурил брови и скрестил руки на груди.       — Пока не уверена. Я бы охотно взяла её к себе, но у меня бывают сами знаете какие командировки. Нельзя же на неделю оставить ребёнка одного. Но нужно что-то придумать, и поскорее. Давайте вместе с Антуаном и Лилу обсудим за ужином.       — Тебе бы всё о делах, — улыбнулась мама.       — Ну уж лучше, чем про мою несуществующую личную жизнь. Ладно, расскажите лучше, что нового…       И разговор перешёл к обсуждению старых и новых событий из жизни бесчисленных родственников. Анжелик же вдруг задумалась, почему, в самом деле, у неё никогда не было серьёзных отношений. Она привыкла оправдываться занятостью, но, если подумать, ни разу не влюбиться за двадцать пять лет — это странно. Наверное. Секса в жизни хватало, но и он никогда не интересовал сильнее, чем рестораны или спорт — это было одно из искусств, вроде йоги или единоборств, совмещающих приятное с полезным. Впрочем, развивать мысль о собственной эмоциональной неполноценности Анжелик не стала — в конце концов, лучше провести вечер с семьёй. Так она и поступила.

***

      Потратив на размышления целый час, Анжелик в итоге остановилась на первом из пришедших на ум вариантов — короткое чёрное платье и белый пояс. Мама похвалила внешний вид, Анжелик улыбнулась, чувствуя лёгкое волнение. Родители, Филипп, Мари и дядя с тётей обняли на прощание, чуть не задушив в объятиях. Виктор и Шанталь, конечно, провожать не вышли — дуются после воспитательных мер. Ну и пусть дуются. Их проблемы, что не понимают по-хорошему.       Флаер уже ждал у подъезда — времени здороваться на каждом углу на этот раз не было. Анжелик села в кресло флаера и вошла в быструю медитацию. Сон ли Ба тому виной, или собственные предчувствия, но почему-то перед этим светским вечером она волновалась больше, чем перед походом в хранилище Бостара.       Дом графини отличался старомодной роскошью. В холле Анжелик и остальных встретили колонны, статуи, картины и ковры — но если в Лютеции это выглядело уместно для такого масштаба, здесь это казалось каким-то нелепым. Как будто это не дом, а музей, куда постарались натаскать как можно больше претенциозных вещей. Впрочем, настоящей безвкусицы не видел тот, кто не бывал в гостях у Большого Поля, хотя об этом лучше не вспоминать…       Хозяева встретили их светскими улыбками. Анжелик ответила точно такой же, поклонилась.       — Вот и наши, так сказать, экспонаты, — пробасил граф Монтени, — милости просим.       Анжелик пригляделась к хозяевам. С первого взгляда было понятно, что здесь командует жена — граф, некогда владелец крупнейших заводов и строительных компаний, был кем угодно, только не волевым человеком: от него пахло дешёвым азартом и вялой похотью — убийственный коктейль. Графиня же выглядела как типичная, если не сказать образцовая, светская дама: всё ещё ослепительная (хотя и слегка потускневшая) блондинка с замечательной (лишь слегка теряющей очертания) фигурой, она была окружена облаком дорогих, изысканных духов, в которых сначала еле-еле, а потом всё настойчивее ощущалась сладковато-душная нотка гниения.       — Как вы находите ковры? — протянула графиня, — персидские, сотканы ещё до Войны. Вы, конечно же, узнаёте стиль рисунка.       Естественно, она прекрасно понимала, что никто из вновь прибывших в коврах не разбирается.       — Они прекрасны, — ответил за всех Алекс, целуя графине ручку.       — Рада, что вы оценили по достоинству. Что ж, прошу в гостиную. Я представлю вас, смею сказать, лучшим людям страны.       Народу было прилично. Трэвиса, Анжелик, конечно же, узнала. Остальных хозяева представили одного за другим. Были дочери хозяев, симпатичные блондинки. Старшая, Лизетт, была ярче и красивее, с мило-брезгливым личиком, младшая, Берта, была бледной безучастной копией сестры. С девушками сидел старый знакомый — принц Шарль. Ему Анжелик приветливо улыбнулась — кажется, он был напряжён и тяготился обществом. Принцесса Фабия тоже тепло со всеми поздоровалась.       Анжелик изучала гостей одного за другим, прислушивалась к разговорам. На самых почётных местах, в умопомрачительно дорогих креслах сидели трое: Саймон Трэвис, министр финансов Франсуа Леклерк — лысый, шарообразный господин с обвисшими щеками и осторожным взглядом; и Гюстав Дюбуа — полноватый старик с необыкновенно густыми бровями и толстыми, причмокивающими губами. Трэвис иронично поглядывал на всех гостей в целом и ни на кого конкретно, загадочно улыбался кончиками губ и источал тонкий аромат тайного превосходства над окружающими — и слабый, едва заметный, но постоянный страх. Он помалкивал, не вступая покуда в беседу — очевидно, ждал некоего момента. Леклерк поминутно утирал платочком то лоб, то шею, то затылок, то щёки, и всё время постреливал маленькими, остренькими глазками в разные стороны, будто что-то искал или мысленно высчитывал. Месье Дюбуа — как выяснилось, бывший вице-канцлер, многолетний сенатор от консерваторов, а ныне — не последний медиамагнат, единственный держался вальяжно и вполне добродушно, то и дело причмокивал и растягивал губы в улыбке, придирчиво разглядывая девушек, как охотничьи трофеи в магазине сувениров. Он-то и держал речь — такую же вальяжную и неторопливую, как он сам.       — …поэтому, конечно, Тревиньон и проиграл. Как я и говорил, он никогда не был игроком высокого класса. Это совсем не то, что мастера политической игры прошлых лет… Вот вспомнить тридцатые — да, тогда знали толк.       — А как вы оцените Эври, дорогой Гюстав? — тоненьким голосом пропела графиня.       — Ну, он человек опытный, безусловно, — ответил Дюбуа с таким видом, будто награждал официанта щедрыми чаевыми, — и не первый десяток лет в политике. Но его радикализм… — Дюбуа развёл руки и растянул губы: по всей видимости, это был исчерпывающий ответ.       Лучшие люди Империи иронично, сдержанно рассмеялись.       Анжелик тем временем рассматривала менее значимых гостей, стараясь получше запомнить их имена. По левую руку от Трэвиса, недалеко от Шарля и младших графинь, сидел месье Стивенс — крупный, самоупоённый тип, с женой; с ними же был молодой человек, красивый, но неуловимо напоминающий хорька. С ним была похожая на него внешне пара — мадам и месье Лаферье. Мадам была недурной ещё изящной блондинкой маленького роста, месье — некогда ещё красивее сына, с почти женственными чертами, изрядно подпорченными возрастом, алкоголем и другими интересными субстанциями. Анжелик, конечно, вспомнила недостающего члена семьи — Тристана, целителя из Сесиль, мужа Вероник. Стало быть, эти утончённые люди и есть те самые садисты, от которых у Тристана вся спина в шрамах. Пусть Анжелик всегда считала откровенной чушью левацкие теории о мягком и ненасильственном воспитании — хорошая порка никому ещё не повредила и многим помогла — но в руках дурака и тем более садиста любое орудие будет только ломать и калечить. Только последний идиот или мерзавец будет выдавать пытку за наказание. Внешне эти двое на садистов не походили, но долго присматриваться не пришлось: от обоих пахло острым, резковатым, как ацетон, как болотная плесень, запахом страха и мелкой, затаённой злости.       Анжелик отвлеклась от Лаферье, стараясь не засматриваться слишком пристально. По правую руку от Трэвиса сидели две женщины. Одну Анжелик знала из газет и фильмов — это была блистательная Люсиль Арно, первая красавица Империи, самая высокооплачиваемая актриса, светская львица и героиня светских хроник, пятикратно разведённая и бесконечно обсуждаемая. Анжелик азартно вдохнула сущность несравненной красавицы, уже готовая к худшему, но результат даже приятно удивил. Как и ожидалось, несравненная красота этой пышущей здоровьем и энергией солнечной блондинки была по крайней мере отчасти заслугой сложной магической косметики, зелий и ритуалов, однако под множеством слоёв притворства и наигранности всё ещё чувствовался тонкий, тёплый аромат, будто бы только что испечённого хлеба. Он, правда, почти угасал, но всё-таки ещё угадывался. Ба недаром говорила — магия может дать красоту внешнюю, но только если есть хоть капля внутренней. Если же внутренняя истлеет, то и самая искусная маска оплавится, как свечной воск. Но так ли это? Лаферье вот выглядят вполне себе привлекательно.       Рядом с Люсиль Арно сидела другая женщина — чёрное платье в пол, открытые бледные плечи с синеватыми прожилками, чёрные волосы до плеч, лицо — как лист бумаги из только что распечатанной свежей пачки. Здесь ошибиться было невозможно — от женщины невыносимо пахло Смертью. Она была ещё жива, и это удивляло больше всего: обычный человек, поражённый проклятием такой силы, уже давно бы умер. Она же, хоть и умирала, но держалась вполне прилично — для кого-то, кому никто и ничто уже помочь не в состоянии. Что-то подсказывало, что именно Люсиль вытащила её сюда, посмотреть на людей, быть может, в последний раз.       Ещё правее от этих двоих сидел другой старый знакомый — профессор Томас Беркли. Старик был, очевидно, в прекрасном настроении — его запах, пусть и слегка старческий, был полон веселья, любопытства и приязни ко всему вокруг. Профессор был преимущественно занят едой, нисколько не отвлекаясь на других гостей и их разговоры: ловко выстреливая вилкой в блюда, он брал то кусок красной рыбы, то креветку, то ломтик бекона, то сыр, то оливку; стремительно, с наслаждением прожёвывал и запивал хорошим глотком вина. Бывших студентов он, впрочем, заметил, узнал и поприветствовал, отсалютовав вилкой.       Рядом с ним сидел ледяной блондин с длинными волосами, лорд Энтони Уинтер. На нём был безукоризненный, слегка вычурный чёрно-зеленый камзол, к креслу прислонена трость с набалдашником, украшенная драгоценными камнями. Лицо его было абсолютно непроницаемым, как застывшая маска — и, что удивительно, различить его истинный запах с первой попытки не удалось. Не менее интересным был и его сосед — человек среднего роста и сложения в длинном, чёрном, богатом одеянии. Хоть оно и выглядело очень тёплым, он всё равно то и дело потирал руки с длинными, тонкими пальцами, будто они всё время мёрзли. Лицо его было очень интересное — высокий лоб, редеющие чёрные волосы до плеч, исчезающе тонкие губы и очень длинный, крючковатый нос. Глаза его, бесцветно-серые, были посажены так глубоко, что светились зловеще и были скрыты в тени, и сама кожа была даже не столько бледной, сколько сероватой. Взгляд, острый и пронзительный, мгновенно вперился в Анжелик, стоило ей посмотреть на этого человека. Он словно старался пробуриться насквозь, ища лишь самое тёмное, лишь слабости и пороки. И можно было не сомневаться — он отлично умел всё это находить. А больше его, быть может, ничего и не интересовало — так Анжелик успела подумать, пока тихо, но отчаянно ставила барьер за барьером, чтобы не дать ему прорваться в самую глубину. Человек этот был, по словам графини, месье Морис Моро, сенатор от партии центристов, и его, кажется, здесь не очень-то жаловали. В чём сомневаться не приходилось, так это в том, что господин сенатор — опытный и искусный маг Тени. Моро наконец отвёл взгляд и сухо кашлянул.       — А до меня дошли слухи, — голос его был негромкий, вкрадчивый и неожиданно приятный, — что господин канцлер готовит особую следственную группу, которой хотят дать особые полномочия, вплоть до приостановки всех иммунитетов.       — Стоило бы пользоваться более проверенными данными, Морис, — заговорил наконец Трэвис, сложив пальцы домиком и откинувшись в кресле, — впрочем, в далёких от правительства кругах всегда циркулируют ненадёжные слухи. Сделав так, он потеряет слишком много союзников, а его положение не столь прочно, чтобы ими разбрасываться. Впрочем, я со своей стороны оказываю всемерную поддержку господину канцлеру в его нелёгком деле борьбы с коррупцией в верхах.       По лицам лучших людей Империи прокатилась новая волна ироничных улыбок.       — Не сомневаюсь, что первые плоды этой борьбы мы увидим уже скоро, — любезно ответил Моро, слегка наклонив голову.       Улыбки лучших людей Империи стали холоднее.       Чтобы разрядить обстановку, графиня обратилась к рыцарям, попросив их рассказать об операции чуть подробнее. Алекс повторил давно заученную речь, добавив побольше подробностей о жизни Медного пояса.       — Ах, это ужасно, — вздохнула Люсиль Арно, — я бывала в Карфагене, он произвёл на меня самое приятное впечатление. Как они могут так жестоко обращаться с несчастными простолюдинами? Нет, это ужасно.       — Смотря что считать ужасным, — мягко возразил Трэвис, — смотря с чьей стороны мы рассуждаем.       — Ну, понятно, старина Саймон, для хозяев города это вполне себе прекрасно, — прогудел Дюбуа, — эмоции эмоциями, но есть и такая вещь как объективная полезность.       — И политическая выгода, — кивнул Трэвис.       — Но, кажется, друг господина Тревиньона, Маклоусон, на него серьёзно обиделся, — снова заговорил Моро, — ведь он сделал Армана канцлером, входил без стука, а тот променял его…       — Этот выскочка Маклоусон умеет наживать себе врагов, — недовольно поморщился Дюбуа, — но сколько бы он ни занимал первых строчек в списках богатейших людей страны, для высшего круга он был и останется вчерашним полицейским, вышвырнутым со службы за взятки.       — И к тому же грубияном и невеждой, — добавила графиня, — вы представьте, когда я намекнула ему, что из фарфора времён Луи Двадцатого не подобает пить простой чай, этот мужлан заявил что чашка есть чашка.       Общий смех.       — Но так или иначе, — сказал Трэвис, — дела его теперь идут неважно. Быть может, бывшему другу Маклоусон и отомстил, но Эври-то ему ничем не обязан и на дух его не переносит. Вот лишнее доказательство тому, что политический капитал всегда сильнее финансового, что бы там ни думали профаны.       Речь Трэвиса была прервана появлением ещё одного гостя. Это был высокий, красивый мужчина средних лет. Атлетическую фигуру не мог скрыть ослепительно белый костюм. Он был гладко выбрит, лицо украшали роскошные усы.       — Серж, опять вы опоздали! — с укоризной сказала графиня.       — Моя вина, моя вина, — вошедший развёл руки, будто бы всех разом обнимая, — я смотрю, у нас новые лица? Серж, граф де Форе. Графиня, в знак моих глубочайших извинений, — граф преподнёс хозяйке букет тюльпанов и поцеловал ручку, глядя ей прямо в глаза. Та смутилась.       — Ну вот не могу я на вас сердиться…       — Чему я крайне рад, — сказал граф и сел возле Моро. Тот еле заметно поморщился.       На появление гостя все отреагировали по-разному: Трэвис поджал губы и выпрямился в кресле, Стивенс нервно глянул в сторону супруги, та же отвела взгляд. Люсиль Арно демонстративно проигнорировала графа, её подруга Изабель встретила графа долгим взглядом, а потом безучастно отвернулась, старшая дочь графини Монтени принялась поедать его глазами, лихорадочно прихорашиваясь.       Сам же граф поочередно поздоровался с рыцарями: парням пожал руки, девушкам — поцеловал.       На Анжелик его взгляд задержался. Они изучали друг друга две или три секунды, но этого хватило, чтобы многое понять. В первый момент показалось, что это обычный великосветский донжуан — достаточно было увидеть, как его ненавидят мужчины и как неравнодушны женщины. Но во взгляде читалось большее — это был взгляд хищника, азартного охотника, готового идти до конца. Может, он и был баловнем судьбы, но не был трусом, в отличие от большинства себе подобных. От него пахло властностью, отчаянностью, чем-то фатальным, и… Да, ему определённо было мало завладеть телом. Он был из тех, кому нужна власть над душами.       «А это становится интересно, — Анжелик почувствовала неожиданный всплеск азарта, но тут же вспомнила предостережение Ба. Чудовище? Он похож на Альфреда, очень похож — но всё-таки их не спутаешь».       Тем временем граф уже вовсю любезничал с дамами высшего света, практически не обращая внимание на мужчин. Дюбуа ёрзал на стуле, переваливая массивное тело с ягодицы на ягодицу, Стивенс краснел, Лаферье явно хотел сказать что-то мерзкое, но ощутимо, до дрожи боялся. Единственным из мужчин, кто не проявил неприязни, был старик Беркли.       — О, Серж, — сказал он, помахав вилкой, — как там поживают ваши лошадки?        — Прекрасно поживают, профессор. Не далее как сегодня приобрёл скакуна из Персии. Боевого. Чёрный, как смоль, свирепый.       — Хотелось бы поинтересоваться, граф, с кем же вы собрались здесь сражаться на таком коне? — ехидно спросил Трэвис.       Граф едва взглянул на него, бросил:       — Здесь — исключительно с ветром. Но я, кажется, прервал интересный разговор. Так о чём шла речь?       — Господа рыцари пересказывали нам подробности своего славного путешествия в Карфаген, — Трэвис вновь натянул светскую улыбку.       Разговор продолжился, Алекс вновь взял слово и быстро закончил рассказ. Вскоре хозяйка объявила вальс.       Буквально за несколько секунд до того, как это случилось, Анжелик поняла, что сейчас произойдет — предчувствие не обмануло.       — Вы свободны? — прозвучал сильный глубокий баритон графа.       — Свободна, — ответила Анжелик, вложив руку в сильную ладонь.       Танцевал он красиво, абсолютно непринуждённо, будто бы всю жизнь только это и делал. Его движения были точны и остры, взгляд совершенно спокоен, слегка холоден. Анжелик подумала, что он движется, как тигр, как идеальный хищник, что он рождён для движения и — если он так же движется в постели…       «Не расслабляйся».       — Как вам высший свет? — спросил он после долгой паузы, — должен предупредить, они все тайные расисты.       — Едва ли больше, чем левые. Но разве вы сами не представитель высшего света?       — Я не разделяю таких предрассудков. В отличие от них, я много где бывал — и не как турист. Доводилось бывать и в Африке. А вам?       — Я всю жизнь прожила в Барбесе. Но в Ордене неплохие туристические программы, — улыбнулась Анжелик, и граф ответил такой же улыбкой.       Танец закончили в молчании, но слова бы только помешали — это была борьба взглядов, тел, эмоций. Разошлись, кажется, вничью, довольные друг другом, с обещанием второго раунда этой опасной и сладостной битвы. Анжелик едва успела стряхнуть негу возбуждения — едва ли что-то ещё так сильно притупляет чутьё — и вернулась за стол. Светские львицы, кажется, впервые по-настоящему заметили её существование и уже примеривались для атаки. К счастью, атаковать они могли лишь язвительными комментариями и насмешками, вплетёнными в комплименты, как яд в конфеты. Поострили насчёт Барбеса — Анжелик добавила от себя таких подробностей, которых они не могли знать. Спросили, что она думает о квотах — Анжелик ответила, что думает о них, сформулировав в литературных выражениях. Проехались по цвету волос, спросили о краске — пришлось выдумать ритуал, после которого волосы так побелели. Всё равно никто бы не поверил, что они такие от рождения, как и у Ба. Походили кругами, укусили ещё раз-другой, и наконец сменили тему — принялись восхвалять умственные и политические способности месье Трэвиса. Потом погоняли сплетни о знаменитостях, не забыв отвесить всем, кого не было за столом, по едкому эпитету. С каждой минутой у Анжелик крепло ощущение, что она слышала эти разговоры уже много раз — и в школе, и на первых курсах Университета, и на тусовках в клубах Барбеса. Впрочем, кое-что всё-таки отличалось: даже в самых грубых и озлобленных хулиганах из гетто не было столько желчи и презрения. Улыбаться и делать заинтересованный вид становилось всё сложнее, когда Люсиль вдруг спохватилась:       — Ой, а вы не видели Изабель? Она же только что была здесь!       На самом деле она ушла пятнадцать минут назад, но светская львица была слишком поглощена разоблачением вульгарного вкуса Стеллы Менуа, чтобы это заметить.       — Кажется, она вышла на балкон, — сказала Анжелик.       — Бедняжка совсем отвыкла от людей! Мне стоило внимательнее за ней следить!       — Несчастная, — графиня изобразила сочувствующую улыбку, — ей так не повезло. Любовное проклятие…       — Родовое, — поправила Люсиль.       — Проклятие? — Каролин тут же ожила, — и его не могут снять?       — Увы. Она не любит об этом рассказывать, поэтому я толком ничего не знаю. Но в последние годы она почти перестала выбираться в свет.       — Интересная женщина, — сказала Анжелик, заметив, что подругу уже распирает от любопытства, — а не могли бы вы нас познакомить чуть ближе, мадемуазель Арно?       — Вы не возражаете, если я украду ваших гостей, графиня?       — О, что вы, конечно нет! Тем более, нам нужно отдать кое-какие распоряжения…       Анжелик, Каролин и Люсиль двинулись к балкону. По дороге им попались Элли и Альбина — они разговаривали о чём-то у самого балкона. Каролин махнула рукой, подзывая их.       — Белль, ты в порядке? — прощебетала Люсиль, выходя на балкон, — тебя давно не видать! Я уже начала волноваться!       — Всё в порядке, — ответила женщина, медленно оборачиваясь, — я просто потеряла счёт времени.       Вблизи она выглядела ещё более больной и несчастной, чем в гостиной. Её тяготило что-то, о чём она хотела, но не могла рассказать, движения давались ей через силу.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила баронесса.       — Приемлемо. Просто нужно немного воздуха…       — Да и нам бы не помешало, — пробормотала Каролин.       Изабель улыбнулась.       — Мы вам не мешаем? В таком… количестве? — спросила её Элли.       — Нет, что вы. Тем более, вы, кажется, живёте очень интересной жизнью, в отличие от нас.       — Ну, я побежала. Оставляю вам Изабель, берегите её! — сказала Люсиль и, не дожидаясь ответа, упорхнула обратно в зал.       Каролин тут же, без предисловий, метнула вопрос в лоб мадемуазель Нуар:       — Кстати, вы что-нибудь слышали о проклятиях?       Изабель еле слышно рассмеялась.       — Приходилось. Думаю, вы уже всё знаете.       Элли спросила Анжелик взглядом: «Можешь как-нибудь ей помочь?». Она таким же образом ответила, что нет, тут помочь невозможно. Элли погрустнела. Но к чему лгать — вблизи всё было ещё более очевидно. Смерть текла по венам этой женщины, покрывала лёгкие, сердце и печень, как плесень — двухнедельный хлеб. Можно было разве что избавить её от мучений, но в таких делах, вроде как, проявлять инициативу считается чем-то не вполне законным.       — Так всё-таки любовное? — прищурилась Каролин, — или родовое?       — И то, и то. Тут долгая история. О любви говорить как-то не хочется. Между нами, говоря, от неё иногда больше страданий, чем счастья.       Каролин и Альбина синхронно кивнули. Анжелик вновь на мгновение задумалась — с ней ли что-то не так или просто случайность не позволила ни разу потерять голову? Стоит ли попробовать её потерять с кем-то вроде графа? Впрочем, и ежу было понятно, что не стоит.       — Поэтому я предпочитаю любить искусство. Оно всегда отвечает взаимностью. Вы не читали последнее творение Люциана Нидерхофа?       — Читала, — сказала Каролин, — на мой взгляд, слишком пафосно.       — Это так, но мне кажется, он поставил много интересных вопросов. Вот, например, о тех же ценностях — как мы их создаём? Да и о принятии смерти и борьбе с ней — сами понимаете, для меня тема близкая…       …И так прошло полчаса, а потом и час — они нашли человека, с которым разговор лился сам собой, как бойкий ручей. Литература, живопись, кино, даже архитектура — темы менялись одна за другой. Изабель, как выяснилось, жила одна, в загородном поместье, в Париже почти не бывала, а всё свободное время тратила на искусство и литературу. Как она сказала, напоследок хочется прожить побольше чужих жизней, раз от своей остался лишь тлеющий огарок.       Люсиль вернулась, чтобы позвать всех на чай, и девочки пообещали мадемуазель Нуар, что когда-нибудь обязательно сходят к ней в гости. Наверное, все здесь понимали, что обещание это наверняка останется невыполненным. Все, кроме Анжелик — внезапно проснувшееся чутьё настойчиво говорило ей, что им суждено ещё будет встретиться, вопреки всем доводам рассудка.