Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      К десерту гости снова собрались за главным столом. Жан всё ещё пытался преодолеть странное чувство, что вместо настоящей политической элиты Империи им подсунули каких-то ужасно переигрывающих провинциальных актёришек. Они даже выглядели как-то карикатурно: похожий на расплывшуюся жабу Дюбуа, толстогубый, с торчащими бровями; Трэвис, широкий в области таза и узенький в плечах, графиня, некогда, очевидно, весьма красивая, но как-то очень паршиво старящаяся, чего даже тонны макияжа и косметической магии не в силах скрыть, её дочки — одна просто невзрачная, другая — пусть и красивая, но с этой отвратительной ядовито-презрительной улыбочкой, очень похожей на улыбки карфагенских женщин… Наконец, парочка Лаферье — он уже пьяный в стельку, с капризно-злобной мордашкой, она — с испуганно-злобной и при этом заискивающей. Чем дольше Жан смотрел и слушал, тем больше ему казалось, что вокруг собрались не люди, а какие-то жуткие карикатуры, что он смотрит на старую картину, на которой люди постепенно превращаются в чудовищ, в демонов. От всего этого дома веяло Карфагеном.       «И долго же я буду вспоминать этот чёртов Карфаген, — думал Жан, — может, и всю жизнь. Хотя, если так пойдёт и дальше, то жить мне осталось недолго. Нет, ну его к чёрту. Я не против сражаться со всякой нежитью, с тёмными магами, но здесь, дома. Не нанимался я такой хернёй страдать. А этим-то ничего, уже оклемались, как с гуся вода. А некоторые и вообще раздулись. Нет, всё, надо уходить».       Тем временем, Трэвис продолжал со снисходительной улыбкой, которую он, видимо, считал дружелюбной, учить рыцарей азам политической грамотности:       — …конечно, было сильно. Но ошибочно считать, друзья мои, будто магическая сила так уж много значит в современном мире. Это в примитивных обществах сила играет ведущую роль. Но в развитых государствах вроде нашей Империи куда важнее другие вещи — прежде всего организация, и как следствие, иерархическое место в её структуре. Политика в развитом обществе — это почти что точная наука. Ну, или если хотите — игра, как шахматы.       — Вы большой любитель шахмат, Саймон, — сказал Лаферье и икнул, — любите вы их…       Трэвис покосился в его сторону, кашлянул и продолжил:       — Так вот, политика сама по себе есть подобие игры. Здесь есть четкие правила и зависимости. Понять их — значит сделать первый шаг в становлении игроком. Ну а если оставаться в неведении — вы так и останетесь фигурами, которые двигает кто-то другой… Например, вы провели блестящую операцию в Карфагене, это так. Но спросили ли вы себя — кто в результате ваших действий стал сильнее, а кто слабее? Кто больше всех выиграл, а кто проиграл?       — Что-то мне подсказывает, что больше всех проиграл Бостар. Раз — и нету, — профессор Беркли провел по горлу вилкой и проглотил очередную оливку.       — А выиграл его сын, — мрачно добавил Алекс.       — Всё так, но вы говорите об очевидном, — улыбнулся Трэвис, — однако истинные бенефициары, как правило, хорошо скрыты от любопытствующих глаз.       — У нас больше всех проиграл канцлер Тревиньон, если вы об этом, — сказал Антуан, — а выиграл, видимо, Эври…       — Неплохая попытка, — Трэвис снова приподнял уголок рта, — по крайней мере, так бы стал рассуждать человек, имеющий общепринятые представления о политике. Но если взглянуть чуть глубже, то сразу возникает вопрос — а кому больше всех мешал договор между Парижем и Карфагеном?       — Бостары заняли место нашей кристаллодобычи, — сказал Антуан, — и, если слухи не врут, подвинули Маклоусона…       — Вот это уже ближе, — кивнул Трэвис, — на самом деле, инвестиции здесь — ключевое слово. Бостару и Тревиньону бы ещё простили захват рынка кристаллов, но вот когда он влез в финансы… Слишком много влиятельных игроков пострадали.       — Но ведь Тревиньон и Бостар не первый год сотрудничали. Почему же только сейчас?       — В политике спешка губит не реже, чем промедление. Но я всё это вам рассказываю не затем, чтобы назвать какие-то имена. Это, если хотите, иллюстрация того, как устроена политика. Есть те, кто действует, рискует… А есть те, кто получает свой результат, не выходя из своего кабинета и не попадая под прицел прессы. Порой важно положение игрока, а не его конкретные действия. Будь Тревиньон чуть умнее и осторожнее — думаете, делу дали бы ход?       — Учитывая, какие зверства там творятся, замять это было бы как минимум позорно, — сказала Элли.       Трэвис же лишь пожал плечами:       — Ну, зверства, не зверства — всё это лишь громкие слова, в конце концов. Всё это зависит от точки зрения, от того, с чьей стороны мы смотрим.       — Да с любой стороны! Со стороны закона, со стороны любого вменяемого человека.       — Но все люди разные, так что ваш «вменяемый человек» в действительности не существует. Что до закона… Опять-таки, формально, конечно, он один для всех, но нужно мыслить реалистично — люди не равны. К представителям элит применимы другие критерии и правила. Политик не может позволить себе руководствоваться обывательской моралью, даже если допустить для простоты рассуждения, что она существует. И требования к нему совсем другие. Ошибка Тревиньона была вовсе не в том, что он заключил союз с якобы нехорошими Бостарами. Его ошибка была в том, что он позволил этому союзу затронуть слишком много влиятельных групп. В противном случае, уж поверьте, дело бы спустили на тормозах. Вот вам и иллюстрация моральной относительности.       — А по-моему, просто очень удобно заранее оправдать любую мерзость, прикрываясь интересами государства или ещё чем-то таким, — Элли начинала злиться, — но факт остаётся фактом: Бостары пытают людей ради развлечения и совершают человеческие жертвоприношения. По-моему, любого человека спроси, и все скажут, что это однозначное зло.       Среди почтенной публики прокатился смешок — дамы и господа тактично улыбались, будто бы Элли только что рассказала весьма смешной и тонкий анекдот.       — Увы, даже тут мы не можем говорить об однозначности, — благодушно улыбнулся Трэвис, — для тех, кого приносят в жертву, это, конечно, зло, но ведь для тех, кто приносит — думаю, это вполне себе благо. Опять-таки, всё зависит от точки зрения…       Жан вспомнил темницу, вспомнил боль, от которой мозги из глаз и ушей лезли. Он смотрел на улыбку Трэвиса и понимал, что охотно бы швырнул его туда и посмотрел, как бы тот стал рассуждать о точках зрения.       — А я вот соглашусь с дамой Элеонорой, — сказал вдруг профессор Беркли и опрокинул бокал шампанского, — её правоту доказывает тот факт, что само по себе обнародование информации о делах Бостаров вызвало очень даже бурную реакцию. Смотрите, сколько людей на улицы выскочило. Вы же не станете утверждать, что их всех вывели по тайной разнарядке указом сверху?       — Нет, конечно, оставьте такое конспирологам. Манипуляции общественным мнением как раз и не требуют прямых указаний, они просчитывают реакции. Но как это опровергает мою позицию?       — Ну как же, — улыбнулся Беркли, — давайте представим себе два общества. В одном из них существует консенсусное представление о моральном и аморальном. Вполне предсказуемо, что в нём определённые новости получат определённый отклик. Собственно, как вы и сказали, это-то и просчитывают гипотетические манипуляторы, хотя я их в этом случае, собственно, не очень вижу. Но вот представим второе общество, где ваша точка зрения была бы верной, и факт наличия личных интересов был бы не просто трюизмом, но морально значимым фактом. Тогда бы действия Бостаров были не просто следованием их интересам, но и чем-то, на что они имеют моральное право. Никто бы не осуждал другого за то, что тот преследует свои интересы так, как считает нужным. Противодействовал в своих интересах и своими методами — да, возможно, но морально действия Бостаров были бы безупречны. Вы ведь этот посыл имплицитно вкладываете в свои слова? Ведь если нет, то выходит попросту банальность: каждый действует в своих интересах. Но это ясно и ребёнку — любой квартирный вор или угонщик флаеров явно имеет в виду, что сделает себе лучше, а не хуже. Какой смысл говорить столь очевидные вещи? Это, строго говоря, к морали как таковой не относится. По крайней мере, не напрямую.       — Ну почему сразу банальность, — Трэвис улыбнулся и развёл руками, — может, оно так и звучит для нас с вами, но для большинства людей, боюсь, эта простая мысль будет откровением. Многие, как ни нелепо, всё ещё верят в объективное существование добра и зла, тогда как на самом деле всякий лишь следует собственным интересам.       — Но ведь вы сами тоже верите в объективное добро и зло. Вы вполне себе моральный реалист, — невинно улыбнулся Беркли.       Трэвис на полсекунды застыл, округлив глаза.       — Остроумная шутка, профессор, но…       — Что вы, никаких шуток! Только моральный реалист может применять фразу «на самом деле» к моральным суждениям. В вашей версии морального объективизма есть истинные моральные утверждения — следование «интересам», что бы это ни значило, а есть ошибочные — следование принципам, например.       — Но… для каждого его интересы будут разными. Какая же тут объективность, если содержание именно что субъективно? У каждого разные представления о том, что для него хорошо.       — А если у всех людей была бы уникальная форма носа, это бы значило, что носов объективно не существует? Моральный реализм как раз не предполагает идентичность интересов, и даже не всегда подразумевает, что они будут совместимы. По сути, ваши рассуждения отличаются от позиции моего уважаемого коллеги, профессора Томашевского, лишь утверждением о неизбежности противоречий между…       «С другой стороны, если останусь ещё на год, обещали резко повысить жалование. Плюс за Карфаген всё-таки премию выписали. Нет, по логике таких эксцессов вроде бы быть больше не должно. Ну, типа, не каждый же месяц происходят скандалы с разоблачением высшего руководства. На самом деле всё это, конечно, просто случайность, один шанс из миллиона. И это уже позади. Так? Так. Стоит ли отказываться от плана отработать три года, накопить нужную сумму и уже тогда послать всех к чертям и не думать о работе? Конечно, можно уйти хоть завтра, но куда тогда идти? В офис? Ну уж нет. Ветеринаром? Но я уже не школьник, чтобы из-под полы лечить зверьё, тут лицензия нужна, а это значит ещё несколько лет просрать… И получится, что все эти годы потрачены впустую. Признай, ты просто струсил от нервов. По всей логике, это просто разовая случайность. Ну, уйдёшь ты сейчас, и в итоге прощай пассивный доход и домик в глуши, горбаться на дядю чёрт знает сколько лет. В самом деле, погоняй привидений и гулей ещё годик-другой и уходи с чистой совестью…».       Всё это было разумно и логично, и Жан себя практически убедил. И всё-таки внутри колотился страх, и волосы на затылке упорно шевелились. Хотелось рвануть в чащу, ломая деревья, из этого дурацкого особняка, залечь в берлогу, где никто не найдёт, и спать, спать, видеть хорошие медвежьи сны, где не будет ни светских улыбок, ни пустыни, ни пыточных подвалов. Где не будет людей, этих лживых, злобных, ненадёжных созданий, которым всегда всего мало, которые создают на ровном месте проблемы и ни за что не хотят оставить тебя в покое. Хорошо бы взреветь, чтобы они испугались, убежали и не приближались больше никогда…       Жан легонько тряхнул головой, заставляя себя вынырнуть обратно в реальность, снова включиться в разговор. Беркли всё ещё плел какую-то заумь, от которой хотелось спать, но не забывал, однако, размечать закусками пунктуацию.       — …таким образом получается, что содержание интересов в свою очередь базируется либо на произвольной, то есть чисто моральной основе, либо на некоем объективистском понимании блага.       На пару секунд воцарилось молчание, которое старик отметил очередным бокалом вина и ломтем сыра.       — Но даже если так, не стоит забывать, что в конечном счёте содержание этих представлений формируют именно элиты. Элиты решают, назвать ли героем или фанатиком, возмездием или расправой, воровством или справедливым распределением.       — Что никак не противоречит тезису о вашем моральном объективизме, — заметил Беркли, поедая устрицу.       — Даже если так, с такой трактовкой едва ли согласятся широкие массы. Взять как пример того же Альбрехта. Вы ведь его застали, не так ли?       — О да, о да, — грустно сказал профессор и съел тарталетку с икрой, — он даже был моим учеником.       — Надо же, не знал. Хотя, он же учился в Университете…       — Да, я учил его логике и риторике… Такой, знаете, очень тихий, вежливый, спокойный. Непроницаемый, я бы сказал… Выдающийся талант. Так к чему вы его вспомнили?       — Да-да, это очень любопытно. Не знал, что вы были лично знакомы. Как вы все знаете, Альбрехт мечтал переустроить сложную управленческую машину Империи в нечто более простое и примитивное, где вся власть была бы сосредоточена в руках у наиболее развитых в магическом плане людей. Но, как видите, победил канцлер Трамбле, возглавлявший бюрократию, хотя в магическом плане он Альбрехту и в подмётки не годился.       — Редкостный дурак и мерзавец, между прочим, — сказал Беркли, обсасывая клешню омара.       — Не удивлюсь, если вы и его знали, профессор, хотя с такой радикальной оценкой не соглашусь. Трамбле был умелым и опытным политиком, и ему, в отличие от Альбрехта, действительно удалось подмять Империю под себя.       — Простите, могу я вмешаться, господа? — заговорил вдруг Антуан.       — Что вы, я только за, — дружелюбно улыбнулся Трэвис.       — Вот вы говорили, что всякий человек действует только в своих интересах, так?       — В сущности, так, — кивнул Трэвис, — всякое поведение, в конечном счёте, эгоистично.       — Я просто вспомнил, когда вы заговорили об Альбрехте. Ведь принц Обри, когда похитили его невесту и с ней ещё пятьдесят человек, сам пошёл в логово Альбрехта и предложил обмен. Разве это было эгоистичное действие?       — Весьма разумный риск за политический дивиденд, — Трэвис снисходительно пожал плечами, — хоть Альбрехта и рисуют как безумного головореза, он был прежде всего политиком, причём весьма умным и осторожным.       — Ну, голов-то он прилично поотрезал, надо сказать, — заметил Беркли и подлил себе коньяка.       — Всё это по сути не имеет значения, а имеет то, принесло это ему в итоге победу или поражение. Как мы помним, не Альбрехт ведь объявил войну Империи. Её объявили моралисты, которым не терпелось установить справедливость, и вот результат: страшная гражданская война…       — А что, надо было просто терпеть и смотреть, как он вырезает целые семьи, похищает, пытает, казнит неугодных в прямом эфире? — возмутилась Элли, — я не понимаю другого: почему его столько времени терпели, уговаривали, выражали озабоченность, искали компромиссы, вместо того чтобы взять и уничтожить?       — Потому что легко размахивать лозунгами и требовать крайних мер, — терпеливо улыбнулся Трэвис, — однако, чем больше мы открываем дорогу подобным методам, тем больше вероятность, что одного тирана сменит другой, ещё худший. Как мы помним, так оно и вышло. Трамбле воспользовался ситуацией и узурпировал власть.       — Вот и я говорю, — снова вмешался Беркли, — что бывает, когда полностью лишённый воображения, узколобый человек, вцепляется во власть…       — Здесь бы я тоже поспорил. Трамбле был очень тонким знатоком политического баланса.       — Но, к счастью, тут уже наш сэр Мерлин постарался. Вы только представьте, — Беркли сосредоточенно наполнил бокал коньяком, — был такой всемогущий диктатор, и тут — бац! — горстка пепла! Смешно, правда? — и он захихикал.       Трэвис сморщил нос.       — Скорее глупо. Получили в итоге смуту, хаос, экономический спад.       — Но при Трамбле людей массово сажали в тюрьмы, убивали без суда и следствия, травили в прессе, — снова не сдержалась Элли, — разве нужно было молчать и терпеть из страха, что может стать ещё хуже? Насколько плохо должно стать, чтобы люди наконец решились действовать?       — Опять-таки, мадемуазель, что есть плохо и хорошо? При Трамбле считалось, что он — оплот традиционных ценностей и защитник морали, а те, кто выступает против него — безбожники, американские или русские шпионы, стремящиеся подорвать основы государства. Если бы он победил, всё бы так и осталось. А за тысячу лет до этого победила другая группа лиц, назвавшая себя впоследствии «героями». Разумеется, победитель всегда выбирает названия, становится добром, побеждённый — злом. Иначе просто не бывает.       — И вот как сейчас помню, — Беркли поднял вновь опустевший и вновь наполненный бокал, — удар молнии, и вот этот торжествующий, как вы там сказали, оплот, превращается в горстку пепла прямо вместе со своей трибуной, не успев даже понять, что происходит. Да, великий всё-таки человек Мерлин. Что бы мы без него делали…       Трэвис снисходительно улыбнулся.       — Безусловно, Мерлин — выдающийся маг и учёный, но я бы не стал переоценивать его политическое значение. Это как раз отличная иллюстрация моего тезиса о преимуществе организации над индивидуальной силой. Что такое пусть даже великий маг? Один человек, не более. Много ли это? Как мы знаем, предел силы, которую можно удерживать одномоментно — миллион мэл. Допустим даже, у нас есть маг, который буквально достиг этого предела. Сколько нужно солдат или полицейских, чтобы сравниться с ним по силе? По разным подсчётам, от сотни до тысячи, в зависимости от самих солдат. Возьмём даже по нижней планке — тысячу. Две тысячи бойцов — всего один пехотный полк. А уж если брать элитные силы полиции, то хватит и двух сотен…       — Но один маг намного лучше владеет своей силой, чем несколько сотен, — возразил Алекс, — такую толпу очень сложно координировать, чтобы они успешно сражались.       — Хорошо. Возьмём один к трём, к пяти, к десяти. Это будет десять тысяч солдат — две армейских бригады. Тут уже не потребуется хитрая тактика. Сомнут. Даже если этот великий маг будет не один, а с вассалами — всё равно современная армия способна выставить на порядки больше сил. И во главе всей этой системы вовсе не обязательно будут стоять наиболее сильные в магии. Это может быть вполне заурядный маг, которому даже не понадобится выходить из кабинета, чтобы легко сминать сильнейших, простым росчерком пера, — сказал Трэвис и улыбнулся, оперев подбородок на сложенные домиком пальцы.       — Я бы не был так уверен на вашем месте, — лукаво улыбнулся Беркли, — ведь Мерлин — не просто сильный волшебник. О нет, он очень хитёр. Я бы не стал его недооценивать! Говорят, он знает все на свете заклинания…       — Что ж, хорошая легенда — великая вещь, — улыбнулся Трэвис, — но все мы знаем, Томас, что вы просто-напросто агент Мерлина.       — Ну, тут вы меня, признаться, раскрыли…       — Месье Трэвис, — спросил Дэйв, — вот вы говорите о бюрократии, об организации, но что насчёт демократии? Люди ведь сами способы организовываться снизу и принимать решения. Разве не выборные политики руководят бюрократическим аппаратом?       — Всё очень просто, — пояснил Трэвис с терпеливой улыбкой, — выборы это ресурс. Есть специальные говорящие головы, которые озвучивают повестку, написанную умными людьми — с учетом запросов и настроений так называемого народа. Есть группы богатых людей и людей с реальными полномочиями, связями. Так вот, за деньги и формируется общественное мнение. Голоса — не более чем ресурс, нужный для изменения баланса сил. Карты всегда на руках у тех, кто формулирует сами вопросы и варианты ответов на них, а не у тех, кто только выбирает из предложенного. Политика — это ежедневный процесс. Вы же не думали, что люди, которые раз в несколько лет заполняют бумажку с не ими подобранными списками, в самом деле что-то решают?       — Но если людям стало хуже жить, их не получится бесконечно убеждать в обратном. Всё равно те, кто плохо себя проявил, лишатся голосов, а следующим придётся учитывать мнение людей. Нужно что-то сделать для людей, чтобы заполучить голос их депутата, если он не хочет лишиться места.       — Но все эти люди находятся в политике десятилетиями, и прекрасно друг друга знают. Сегодня одни получили больше голосов, другие меньше, но и те и другие обедают в компании друг друга. Их дети учатся вместе, их друзья вместе ведут бизнес. Искусный политик тем и отличается, что знает, как договориться и распределить голоса в нужный момент. Кулуарные связи значат куда больше, чем мнения людей извне. Люди своё мнение узнают из популярных каналов в терранете. Но я не хочу сказать, что наша система плоха. Напротив, она идеальна. Выборы — прекрасное средство, чтобы не дать ни одной из сторон чрезмерно усилиться. Текущая группировка рано или поздно отступает, таков закон. Так сохраняется баланс сил. Золотая середина, друзья мои, всегда и во всём! В хорошо сбалансированной политической системе политика становится не менее стройной и предсказуемой, чем шахматная партия. Профессиональный политик любую ситуацию может читать и просчитывать с математической точностью. Признаюсь — у меня есть мечта однажды написать учебник политики, чёткий и строгий, без ненужных рассуждений о добре и зле.       — Но жизнь тем и отличается от шахмат, что в ней возможны ходы вне правил, — сказал Беркли, — например, можно взять и перевернуть доску, ударить ей оппонента по голове.       — Один раз нарушить правила можно, но весь дальнейший ход такой партии будет прост и предсказуем. Правила в политике соблюдаются жёстко и неизменно.       Беркли опрокинул очередной бокал и с наслаждением причмокнул.       — Не коньяк, а амброзия… Нектар богов. Но, знаете, Саймон, я не припомню, чтобы кто-то из тогдашних политиков просчитал и предвидел появление Некроманта. Конец, и правда, был скорый — насколько я знаю, тогдашнее правительство было полностью уничтожено в первые дни по пришествии Чумы.       В зале вдруг стало заметно тише, и единственным звуком был звон вилки профессора Беркли, на которую тот лишь с третьей попытки сумел насадить увертливую оливку.       — Ну, это скорее стихийное бедствие, чем политика.       — Однако, его устроил человек, а не природа. Политика же и есть то, что целенаправленно делают люди, разве нет?       — Тем не менее, его едва ли можно считать примером нормальной политики.       — Как вы считаете, Саймон, — спросил Беркли, — что есть власть? В чём она заключается?       — Я бы сформулировал вопрос иначе — у кого она в руках? Это конкретное понятие, не абстрактное. Мы сможем определить, что есть власть, лишь когда поймём, у кого она. Кто правит.       — И кто же? — с придыханием произнесла графиня Монтени, — не томите, Саймон, поделитесь!       — Система, разумеется. Власть в руках у системы в целом и ни у кого в отдельности. Она распределена и невидима, и куда больше зависит от положения элемента в системе, чем от его конкретных шагов.       — Потрясающе изящная формулировка! — воскликнула старшая дочь графини, — это просто афоризм!       — Благодарю, благодарю.       — Позвольте с вами не согласиться, — сказал Беркли, — власть принадлежит магии, друг мой. И всегда принадлежала. Мы — бренны и преходящи, она же — вечна и неизменна.       — Как я говорил, с профессионалом может спорить лишь профессионал, а здесь мы уже на моей территории. Магия — лишь практический инструмент, а пользуются им люди. Или, как я уже говорил, система, что из них состоит, а магия лишь выполняет те задачи, которые перед ней ставят. Вы же не будете утверждать, что городом правит, например, водопровод?       — В каком-то смысле и правит. Город строится вокруг воды. Он появляется там, где она есть, там, где есть возвышенность. Если же водопровод сломался, город будет парализован. Но магия куда глубже. Она касается самых наших глубин, уж простите за каламбур — тогда как люди, кто бы они ни были, заканчивают одинаково, более или менее дорогим ящиком, венками и кладбищем. Так какая же это власть? Уж точнее будет сказать, что всеми правит смерть, причём правит на редкость эгалитарно. Для неё что канцлер, что бездомный — те же кости.       — Отличная иллюстрация, профессор, что истинное равенство возможно лишь на кладбище, — улыбнулся Трэвис, слегка поёжившись, — что не лучшая новость для наших левых друзей. Да, всё на этом свете временно. Но, согласитесь, не слишком весёлая тема для такого замечательного застолья. Не пора ли нам немного размяться и покурить? Я, признаться, не отказался бы сейчас от трубочки.       Впервые за этот вечер Трэвис сказал что-то, с чем Жан был однозначно согласен. От всей этой болтовни звенело в ушах, и воспринимать их трындёж становилось всё сложнее. Дождавшись, пока важные гости, кряхтя, кое-как поднимут свои туши из-за стола, Жан тоже поднялся. На удивление, удалось найти балкон, где никого не было.       Жан сказал себе, что пора уже что-то наконец решать. Вопрос очень простой: уйти или остаться? Все доводы разума говорили — останься. Проработай оговорённый срок и уйди. Впереди — свобода. Это стоит разумного риска. Но откуда это нутряное, звериное чувство: ничего ещё не кончилось, всё только начинается? Жан говорил себе: ты ещё не отошёл от Карфагена, тебя пытали и несколько раз чуть не убили. Это стресс, последствие травмы. Твои коллеги проявили глупость и ненадёжность. Но всё это, в конечном счёте, совпадение, а слишком много совпадений подряд не бывает.       Всё это звучало очень убедительно, но не убеждало. Всему виной проклятое предчувствие. Жан привык ему доверять: полагаться только на голову, живя в лесу — гиблое дело. Это и он, и Мишель знали отлично. Если чувствуешь опасность — беги, не рассуждай. Деньги — наживное, а вот второй жизни нет и не будет. Вот оно, решение.       Жан закрыл глаза, представил, как кладёт рапорт на стол Шону, как говорит остальным… А зачем вообще им говорить? Никто его не обязывает это делать. Развернуться и уйти. Всю жизнь было плевать, кто что скажет и подумает. Какой смысл переживать из-за этого теперь? Кто они ему? Никто, если подумать. Правильно сказал этот Трэвис, хоть и индюк надутый. Все люди — эгоисты, каждый думает о себе, даже если врёт, что это не так.       И тут Жан осознал, что именно сейчас себе и врёт. Он хотел бы верить, что все эгоисты — потому что так намного легче. Не доверять, не рисковать. Потому что пойти кому-то навстречу и не получить ответный шаг — довольно паршивое чувство. Его тошнило от этой мысли, но Жан заставил себя признаться — ему и правда не всё равно, что они скажут, если он уйдёт. Это было неправильно и глупо. Впервые за много лет, если не за всю жизнь, он спросил себя, почему его так сильно пугает сама мысль о том, чтобы кому-то открыться. И ответ был пугающе очевиден — потому что меньше всего хочется оказаться в положении, когда тебе нужнее, чем им. Приятно, когда тебя уговаривают остаться, присоединиться. Сколько ни ворчи, что тебя всё это интересует, но если представить, что тебя и не пытаются звать с собой, захлёстывает обида. Не странно ли — ведь сам просишь себя не беспокоить. Но если самому пойти навстречу и оказаться потом неинтересным? В самом деле рискнуть и стать ближе? Это было слишком страшно. Но и уйти уже так просто не получится. Выходит, попал в ловушку. Как в болоте — если понял, что увяз в трясине, значит, барахтаться уже поздно. И что же делать? Уйти — или остаться?       Жан чувствовал усталость, как после жёсткой тренировки, сердце колотилось в груди, щёки горели. Мозг ясно давал понять, что ни малейших усилий больше совершать не намерен. И в этот момент дверь хлопнула за спиной — Жан чуть не подпрыгнул. «Принесло же…».       Это был Алекс. Жан просто кивнул ему.       — Не мешаю?       — Не-а.       Алекс молча посмотрел на Жана, оценил обстановку и протянул сигарету. Жан кивнул. Он почти не курил, но иногда нападала охота. Сейчас было как раз такое «иногда».       Первую сигарету молчали. Алекс пустил тлеющий огонёк вниз, алый росчерк мазнул по темноте, как карандаш, и исчез. В висках стучало сердце.       — Думаешь, не уйти ли? — спросил Алекс. Жан молча кивнул.       — Ты не думай, я пойму. Всё это ненормально.       Жан не ответил, но уже смутно чувствовал, что будет дальше.       — Знаешь, — Алекс затянулся второй, — решать безусловно тебе, но я был бы рад, если бы ты остался.       Жан тоже зажёг вторую, затянулся поглубже и выпустил струю дыма прямо в сияющую Луну.       — Да я, пожалуй, останусь.