Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Мистер Трэвис размешал чай, стараясь не звенеть ложечкой, аккуратно отпил и блаженно улыбнулся. Обед у графини Монтени плавно переходил в десертную стадию.       — Как вы думаете, месье Трэвис, — подобострастно спросил Жасмин, — угрозы Султаната сколько-то реальны? Они выслали ноту протеста…       — Какую по счёту за этот год, не напомните? — улыбнулся Трэвис, — и да, не могу не уточнить одну существенную деталь. Название «Султанат» — это пренебрежительное именование, которое мы переняли у Халифата. Халиф этим подчеркивает как бы вторичное положение османского султана. Султан и Халиф — вечные конкуренты за власть над всем исламским миром. А мы поддерживаем, разумеется, слабейшего, то есть Халифа.       — Но разве Халиф слаб? — спросил Чарли, — говорят, его богатства несметны, армия огромна, а маги хранят древнюю традицию…       — В этом есть зерно истины, — кивнул Трэвис, — по крайней мере, в части богатств и традиции. Халифату удалось то, что не удалось нам — сохранить хотя бы часть довоенных знаний. Самаркандский университет едва ли уступает нашему, а ведь он — не единственный в Халифате. Персидские и арабские мудрецы, увы, превосходят наших, и у них нет этого стремления бороться с собственной культурой. С другой стороны, и слабостей у Халифа не меньше. Местные власти фактически независимы, армия разъедена кумовством и давно ни с кем не воевала, за каждым именитым магом приходится бегать и упрашивать — мудрецы там в цене и могут себе позволить диктовать условия. Халиф понимает, что его империя — рыхлая и самодовольная, тогда как во власти Султана — отлаженная военная и бюрократическая машина. Кроме того, не стоит упускать вот какой важный момент. Сам Султан называет себя не иначе как Императором, а свою страну — Империей. Он считает, и исторически он прав, что ему досталась лишь часть некогда единого государства. До Войны столица мира была в Константинополе, так что в каком-то смысле он имеет право считать именно свой осколок метрополией.       — Получается, противостояние с ними в конечном счёте неизбежно? — прищурилась Лизетт.       — В том и суть политики сдерживания, — Трэвис развёл руками, — история поставила Султана в положение, где он окружён врагами. В таких условиях они обречены на милитаризм. Наше же дело — поддерживать баланс, всякий раз бросая камень на чашу весов в нужный момент, чтобы заблокировать расширение Стамбула, но не ослаблять его чрезмерно, потому что это чревато, в свою очередь, распадом его владений и большой дракой за наследство.       — Чтобы столь искусно управлять этой игрой империй, нужен поистине государственного масштаба ум! — выдохнула графиня.       — Канцлеру стоило доверить эту работу вам, месье Трэвис, как высочайшему профессионалу! — вторила ей Лизетт.       — Что вы, что вы, дамы, вы очень добры…       — Вы единственный, кому хватает широты, чтобы играть в игру подобной сложности! — вклинился в поток лести Жасмин.       Чарли подумал, не стоит ли и ему присоединиться к этому сеансу восхвалений, но голос Каролин в голове очень невовремя нарисовал ему картину совсем неприличного свойства с участием этих четверых. Чувствуя, что краснеет, Чарли извинился и вышел на минуту. Когда он вернулся, Трэвис уже продолжал как ни в чём ни бывало, всё так же расслабленно улыбаясь:       — …провокации на южной границе. Очевидный блеф, который мы легко можем обернуть себе на пользу. Их цель — получить от нас уступку в борьбе с Халифом за Ракку. Нам же выгоднее, напротив, раскрутить истерику вокруг этих приграничных инцидентов. Мы предложим мирный план в пользу Халифа, а Султан будет выглядеть агрессором.       — А что если он решится напасть всерьёз? — заломила руки графиня.       — Это абсолютно исключено. Когда тебя со всех сторон окружают потенциальные враги, ты не можешь себе позволить увязнуть в войне с одним из них. Остальные тут же вцепятся и не оставят камня на камне. Нет, Султан рассчитывает, что мы испугаемся шумихи и поддадимся на его требования. Мы же, напротив, раскрутим эту шумиху, покажем крупным планом жертв провокаций и обернём их против него же. Мы выдвинем мирный план, а он будет выглядеть как агрессор.       — Но разве люди не будут гибнуть, пока мы будем затягивать процесс? — спросил Чарли.       — Вы же понимаете, друг мой, что речь идёт о политике. Сталкиваются интересы великих держав, и речь идёт о балансе мировых сил. Вопрос лишь в том, кто извлечёт из этого политические очки.       — Вы как всегда блестяще сформулировали, месье Трэвис, — низким, грудным голосом сказала Лизетт, — в политике нет места так называемой морали. В ней есть лишь право сильного.       — Но правила таковы, что вслух мы этого ни в коем случае не должны произносить, — Трэвис облизнул верхнюю губу, на секунду задержавшись взглядом на декольте Лизетт, — напротив, на словах мы обязаны быть самыми истовыми гуманистами и печься о правах человека. Истинный мудрец всегда скрывает свои намерения и никогда не говорит того, что думает на самом деле.       — Вы тогда потрясающе разбили этого демагога профессора Беркли! — снова вклинился Жасмин. Мистер Трэвис промокнул шею платочком и взял себя в руки.       — Ну, я бы не стал отрицать выдающихся интеллектуальных способностей уважаемого профессора… В свои годы он был блестящим ритором. Но всё-таки он рассуждал именно как теоретик. Я же привык иметь дело с практикой. К слову о практике. Неделя выдалась удачной, Чарльз, вы не находите?       — Да, сэр, плодотворная. Простите за любопытство, но ведь мне не показалось, что назначение Дюпона министром промышленности — не то решение, которое всех устраивает?       — Ну разумеется. Дюпон — креатура Эври, его давний соратник, и он будет проводить реформу точно по лекалам нашего многоуважаемого канцлера. А именно? — начальник последнее время любил задавать вопросы, таким образом как бы проверяя, усваивает ли Чарли уроки в сфере большой политики.       — То есть не просто разрыв договора с Карфагеном, но и возвращение к протекционизму в области несырьевой продукции, что весьма на руку внутреннему производителю. Но, насколько я понимаю, Эври также планирует усилить поддержку среднего бизнеса и усилить антимонопольное законодательство…       — А наши друзья не вполне сочувствуют таким чаяниям. Для нас же важно прежде всего уважать существующие правила и договорённости. Кстати, вчера вечером я имел удовольствие присутствовать на званом ужине в честь юбилея Музея Искусств. Эври покровительствовал, а Маклоусон выделил деньги на реставрацию. В общем, чета Эври и чета Маклоусонов встретились за одним столиком.       — А вам там места не нашлось, Саймон, потому что вы до сих пор, страшно сказать, холостяк! — вставила графиня, кокетливо улыбнувшись.       — Ну, при части разговора я присутствовал. Жёны обменялись любезностями, а мужья… Вот в чём проблема излишне принципиальных людей. Казалось бы, идеальный момент для создания очень опасного альянса. Вы же знаете историю Маклоусона, Чарльз?       — Он ушёл из английской полиции, были недоказанные обвинения в коррупции… Потом начал бизнес, вошёл в правление крупнейшей английской строительной компании, потом выкупил доли партнёров, стал расширяться на континент…       — Похвально, что вы знаете прошлое наших акул бизнеса, но я имел в виду более недавние события. Дуглас Маклоусон, с тех пор как вошёл в первую десятку списка богатейших людей Империи, заинтересовался политикой всерьёз. Он и раньше уделял немало времени лоббизму, но лишь тогда развернулся по-настоящему. Лучшим его вложением был, конечно, Арман Тревиньон. По сути, Маклоусон профинансировал избирательную кампанию бывшего канцлера. Вашему покорному слуге стоило немалых усилий свести на нет влияние Маклоусона в правительстве Тревиньона… А ведь в начале его первого срока наш с вами гигант бизнеса ходил в Елисейский дворец как к себе домой и обращался к канцлеру на «ты»… К счастью, как вы помните, шаг за шагом нам удалось удалить его отовсюду… Потом, правда, Тревиньон решил стать независимым и заключил союз с Бостарами. Злые языки поговаривают, что на это его надоумил Моро…       — Гнусный интриган, — сморщилась графиня.       — Ну, это всё эмоции, положим… В сухом же остатке: если это и сделал Моро, то ему это дивиденда не принесло. Он как вышел во второй эшелон, так там и остаётся поныне… А вот Маклоусон — дело другое. Он одним из первых дал команду своим рупорам бить по Тревиньону, когда всплыли карфагенские документы. Он же поддержал Эври, протянул ему руку дружбы, так сказать… На что тот, как истинно принципиальный…       — Болван, — хихикнула графиня.       — Я хотел сказать «истинно принципиальный политик», Амели, только это, — тонко улыбнулся Трэвис, — так вот, он с негодованием отклонил это предложение, а Дуглас, как мы знаем, весьма обидчив. Но принципиальность канцлера облегчает задачу нам, Чарльз, вот что главное. Фактически, он сам, своими руками оттолкнул нашего самого опасного конкурента, остался без поддержки со стороны бизнеса, собираясь воевать с монополистами в пользу середняков. Но на что способна такая борьба без союзников?       — Ими станут наши друзья? — предположил Чарли, — в обмен на благодарность…       — Именно, Чарльз, именно. Но остаётся Дюпон… Вы не заметили ничего интересного на этой неделе, связанного с ним?       Чарли постарался припомнить всё, что было связано с исполняющим обязанности министра промышленности.       — Кажется, его проект о необходимости возобновить разработку кристаллов магии Земли неудачно вышел в одном номере с большой статьёй об экологии…       — Очень неудачное совпадение! Утечка, такое, увы, бывает… Я уже уволил того, кто так неосторожно работал с бумагами министра… — Трэвис спрятал улыбку за фарфоровой чашкой.       — Но Дюпон высказался, что это неполная информация, проект черновой, и будут приняты экологические регуляции…       — Разумеется, но, в согласии с протоколом, его выступление вышло после вечерних новостей… А встречу с канцлером вообще пришлось перенести на утро — у месье Эври слишком плотный график, а я, как глава секретариата правительства, должен учитывать интересы всех…       — Должен признать, это всё… очень изящно.       — Благодарю, — Трэвис протёр круглые очки, — но всё это лишь следование необходимым процедурным нормам. Я правда был бы очень рад помочь месье Дюпону, но боюсь, его дебют был не слишком удачным, — Трэвис развёл руками, изобразив глубокое сожаление.       — Вы — просто мастер, господин Трэвис! — воскликнул Жасмин. Графиня и её дочери энергично закивали, месье Дюбуа мокро расхохотался, но смех быстро перешёл в кашель.       — Да, не везёт Дугласу в его попытках ворваться в приличное общество, — сказал граф, — вы же помните его большой званый обед…       — Раздобыл гобелены шестого века, — снисходительно улыбнулась графиня.       — При том что за единичными исключениями это позднейшие подделки, восстановленные по книжным описаниям, — добавил Трэвис, — как ни крути, как ни старайся, а из нуворишей аристократом не сделаешься. Хоть ты тресни, но твой род никому не известен!       — К слову об этом… Что там наш решительный реформатор говорит на тему поддержки деловых кругов?       — Обещания приятные, переговоры затягиваются, — пожал плечами Трэвис, — и я не вижу причин их ускорять. Время-то играет на нас, поэтому под конец пойдут наилучшие условия.       — А по поводу так называемой мафии? — спросил Дюбуа.       — А, это. Мы же понимаем, что это предвыборный козырь… Между нами говоря, разве нет и тех, кто, так сказать, забыл, в каком обществе находится? Забыл о правилах приличия, о нерушимости соглашений…       — Хорошо бы знать, кто окажется в немилости, — пробасил граф, потирая массивные щёки.       — Время, друг мой, время. Некоторые вещи нужно делать ни минутой раньше, и ни минутой позже, чем настанет правильный момент.       С этим никто спорить не стал. Гости покончили с десертом, но подниматься на ноги не спешили, раскинувшись в креслах.       — Как прошли переговоры по формированию кабинета? — спросила графиня.       — Ну, они ещё в процессе, — сказал Трэвис, — консерваторы и центристы спорят за министерство сообщений. Хлебный кусочек, знаете ли. Эври хочет протолкнуть Гроссо, Моро торгуется за Кюри.       — И кто же вам представляется более предпочтительным?       — Мне? Маркиз де Шерези, конечно.       — О, неожиданно, — одобрительно кивнул Дюбуа, — но он даже не член Сената, он бизнесмен…       — Что же с того? Потом, можно было бы разыграть комитет по инвестициям… Скажем, Гроссо получит его при нашей поддержке в Сенате… Хотя нет, лучше Кюри. У центристов меньше мест, это их меньше усилит. Заодно Эври не уступит Моро министерство финансов, и Франсуа останется при своих.       — Это бы было отлично, но кто в Сенате поддержит маркиза, кроме нас?       — Ну, центр не должен быть против, поскольку Кюри возглавит комитет по инвестициям, а среди консерваторов на него не такая сильная аллергия…       — Но кого-то придётся уступить для Эври…       — Скорее, это он уступает нам. Кабинет-то его… Если начнётся промедление, просто опубликуем назначение маркиза как слух и вместе с центристами активно «поддержим идею». В крайнем случае отдадим Эври социальную политику.       — За которую мы и так по-настоящему не боролись, — улыбнулась графиня.       — Именно для этого и стоит бороться за то, что нам не нужно! — поднял палец Трэвис, — чтобы вовремя уступить это ради того, что действительно важно.       Наконец, предложено было прогуляться в саду. Климатические чары — хотя на дворе январь, в саду стояла жара и цвели розы.       Чарли остался в компании Жасмина Лаферье и дочерей графини. Уже не в первый раз он подумал, что до сих пор, даже спустя месяцы, чувствует себя шпионом в этом обществе. Да, здесь к нему все хорошо относятся, но ведь ясно же, что не просто так. Разве такая красивая девушка, как Лизетт, улыбалась бы ему так, не будь он племянником короля? Конечно нет. Трэвис осторожен и хитёр, он хочет, чтобы Чарли действительно вошёл в их круг, стал его частью… А как привязать человека надёжнее, чем браком? Эту простую истину Чарли, увы, понял давно, ещё дома.       — Действительно, мистер Трэвис очень искушённый политик, — сказал Чарли, чтобы не выбиваться из общего тона. Жасмин горячо закивал.       — Этому дуболому Эври с ним не сравниться! Месье Трэвис не только мастер политики, он необычайно образован и эрудирован!       — Чего стоит его разговор с теми… рыцарями, — томно протянула Лизетт, — вы же помните это сборище варваров? Я понимаю, диковинка… Но ни одного мало-мальски приличного лица. Ни вкуса, ни манер…       Чарли прикусил губу, вспомнив о Каролин. Почему-то слегка задело, что её сочли безвкусной. Ей самой бы наверняка было неприятно… Чарли заметил, что Лизетт одарила его пристальным взглядом, загадочно улыбаясь.       — Что-то здесь холодновато, — она вдруг сменила тему, — видимо, чары ослабевают.       — Я принесу вам шали! — тут же оживился Жасмин.       Что-то в его тонких чертах, аккуратном телосложении, приятных жестах напоминало лисёнка, или, может, хорька. Когда он ушёл, Лизетт наморщила носик:       — Он, конечно, вообразил себе, что однажды сможет стать такой же величиной, как сам месье Трэвис. Смешно, в самом деле, когда в активе нет ничего, кроме фамилии. Просто полный ноль, — протянула она, слегка прищурившись, — да и потом, настоящее, королевское благородство не изобразишь. Вам, Шарль, и играть не нужно, вы держитесь истинно по-королевски.       — Ну зачем ты так? — нахмурилась обычно молчаливая и безучастная Берта, — может, Жасмин не так умён, как месье Трэвис, но у него такой приятный характер, и он довольно красив… Конечно, не так красив, как его высочество, — спохватилась она, впрочем, без особого выражения.       Чарли стало неловко.       — Конечно, он такой весь несчастный, а ты стремишься его утешить, — рассмеялась Лизетт, — подумать только, влюбилась в такое ничтожество, ну ты и дура.       Сёстры были очень похожи — обе кареглазые блондинки, но Лизетт досталась вся яркость, выразительность, соблазнительная фигура — а Берта напоминала бледную тень сестры. Держалась она точно так же, в тени, почти ничего не говоря во время их прогулок. Вот и сейчас она слегка покраснела, прикусив губу, и ничего не ответила.       — Кажется, вам немного не по себе, мой принц? — спросила Лизетт, мягко обвив руку Чарли.       Он слегка дёрнулся. Так называла его Каролин. Случайное совпадение? Но ощущается совсем по-разному. Каролин произносила с явной насмешкой и издёвкой, у Лизетт звучало нежно и почтительно, даже интимно.       — Я просто подумала, как ужасно быть на месте Жасмина. Неужели вам самому нравится занимать такое положение? Бегать с бумажками, делать чай… Вы ведь всё-таки член королевской семьи!       — Но так я по крайней мере не бездельничаю. Набираюсь опыта…       — Бросьте, разве это опыт? Вы ведь верите в наследственность? Я вот верю… Ваши предки когда-то правили всей Европой, самым могущественным государством мира! И вы рождены повелевать, а не носить бумажки! Раньше мужчины были сильны и свирепы, умели брать всё, что хотели и не спрашивали разрешения… не то что теперь, — вздохнула она, стрельнув глазками.       — Но сейчас монархия лишь номинальна. Дядя не раз говорил, что чувствует себя больше обеденным тамадой…       Чарли спохватился, подумав, что зря это сказал, но было уже поздно.       — Ах да, наша священная демократия, — насмешливо улыбнулась Лизетт, — но и при ней есть те, кто управляет на самом деле — как месье Трэвис.       — Безусловно, он опытный и искусный политик, и к тому же очень образованный. Его всегда интересно послушать, — сказал Чарли.       — Интересно… Берту вот больше всего в нём восхищает эрудиция и широта познаний. Но я уверена, что это не главное. Главное то, что он идёт к своей цели и не оглядывается на так называемую мораль. Вы же знаете, что её выдумали жалкие, завистливые и бессильные рабы, чтобы сковать тех, кто лучше их с рождения?       — В чём же цель месье Трэвиса, как вы считаете? Стать канцлером? — спросил Чарли.       — Это ему совершенно ни к чему. Управлять ситуацией не обязательно из главного кресла, согласитесь.       — Да, в этом я убеждаюсь ежедневно, — сказал Чарли.       — И всё-таки для политика жена означает не меньше, чем должность. Конечно, единицы вроде Трэвиса способны добиться своего и будучи холостыми, но всё-таки в большинстве политиков делают жёны. Вот кто бы был этот мужлан Маклоусон без своей жены? Она его, поди, еле отучила закидывать ноги на стол во время светского приёма. Не говоря о том, чтобы его начали принимать в хороших домах. Хотя сама она, конечно, нам не ровня. Сами понимаете, род никому не известный… Но хотя бы сносно держится. Или вот мадам Эври. Она же графиня Клерисо. Сколько раз она сглаживала его резкость и принципиальную дурь… Жаль, сама, кажется, всерьёз верит в его дурацкие идеи. Борьба с мафией… Тоже мне, открытие — влиятельные люди договариваются неформально! Впрочем, ему же хуже. Сделать себе сразу столько врагов одним заявлением — признак глупости. Вот увидите, его быстро сожрут.       Чарли показалось вдруг, что это Трэвис сменил облик на более привлекательный.       — Ой, простите, я так много болтаю, — Лизетт откинула волосы, слегка задев его лицо (запах был очень приятный), — я вас совсем утомила.       — Что вы, вовсе нет! Я просто немного устал.       — Тогда давайте просто гулять и наслаждаться майским садом посреди зимы! О, смотрите, вот и Жасмин!       Лизетт развернулась, задев ногу Чарли мягкой, упругой ягодицей. Он прикусил губу, чтобы справиться с собой.       Конечно, это не было случайностью. Да и Лизетт, разумеется, привлекала его как женщина. Но честно ли он поступит, если воспользуется ей, не имея чувств? А Чарли последнее время казалось, будто он вовсе перестал что-либо чувствовать, словно заледенел изнутри. Да и потом, очевидно же, что он ей искренне нравиться не может, и её внимание вызвано исключительно политическим расчётом, а может, и прямым приказом от матери. Что ж, раз так, нужно оставаться в рамках приличия. Или наконец рассказать об этом дяде и спросить его совета. Он, конечно, пошутит над стеснительностью племянника, но это не страшно…       — Ну же, Шарль, скажите наконец, какие девушки вам нравятся? Поверьте, с умной женой вы сможете добиться всего, чего пожелаете.       — Я… признаться, пока не думал о браке. Это очень ответственный вопрос.       — Основательный подход, — Лизетт коснулась его бедром, — и было бы весьма разумно не выбирать вслепую, не так ли? Не отказывайте себе в радостях жизни, ведь в них весь смысл, разве нет?       Жасмин вернулся, так что отвечать не пришлось. По настоянию Лизетт принялись играть — в дуэль, мяч, гонки.       Время летело быстро, и Чарли даже немного оживился. Жасмин подыгрывал, Лизетт же, напротив, старалась победить, и играть было интересно. Впрочем, когда вечер наконец кончился, Чарли всё равно испытал облегчение. Они с Жасмином решили пройтись до портала пешком.       — Отличный вечер, не правда ли, ваше высочество? Месье Трэвис превзошёл сам себя. А юные графини были так очаровательны…       — Это правда, они прекрасны…       — Эх, друг мой, как я вам завидую! Лизетт такая необыкновенная… Конечно, такой девушке пара — принц, а не какой-то там граф Лаферье, — улыбнулся он.       — А я, кажется, неблагодарен по отношению к своему счастью. Если честно, я вовсе не думаю пока о женитьбе.       — Вот как? Но отчего же? У вас есть работа на отличном месте, имя…       — Я привык думать, что семья — это очень серьёзное решение… Это…       А что, в самом деле, семья? Когда-то она у них была. Чарли ещё помнил, пусть и смутно, как мама любила читать сказки, как пела тихим, красивым голосом по вечерам, как они шептались о чём-то, придумывали истории, приключения… Но где она теперь? Словно не в своём теле. Депрессия? Или всё же тёмная магия? Странно всё-таки. Твои дядя с тётей — правители Европы… Номинальные. Но управляют всем некоронованные короли вроде Трэвиса, Монтени… или лорда Уинтера. И выходит, что ты бессилен сделать хоть что-то, и громкий титул не даёт ничего, кроме обязанностей, рутины и унижений. Здесь, в Париже, нравы свободнее, но всё пронизано духом расчёта, цинизма, предательства. Наверное, и хорошо, что не получается ничего почувствовать, и что не выходит мечтать о семье.       — Я тут недавно вспоминал тот случай с профессором Томашевским, вы же слышали? —Жасмин снова вытащил Чарли из раздумий, — ну, тот чокнутый левак, всё статейки свои дурацкие пишет про духовную любовь. И невдомёк ему, что все над ним только смеются, а? Наверняка этот неотёсанный рыцарь воздал его жёнушке за все годы, оседлав её как следует. Представляю, как ей было стрёмно с этим пожилым профессором… Наверняка он ещё и импотент.       Жасмин смеялся, утирая слёзы.       — Конечно, я за полигамию — для мужчин. Между нами говоря, мы ведь рождены такими… Нужно как можно больше распространять свои гены. А вот когда жена даёт кому попало — это плохая жена. Она должна смотреть с обожанием и ловить каждое твоё слово.       «И снова Трэвис. Кажется, он здесь повсюду…».       — Но почему бы тогда уж не придерживаться равенства? Я против измен…       — Да, конечно, вы правы, ваше высочество! Семья — прежде всего. А связи на стороне… Ну, это же всегда было и будет! Месье Трэвис рассказывал китайскую притчу, которая очень… хе-хе… образно раскрывает суть дела. Смотри, если один ключ открывает сразу много дверей, это же хороший ключ, не так ли? — Жасмин улыбнулся, незаметно перейдя на «ты».       — Да, определённо, — ответил Чарли, прекрасно зная, что будет дальше: Трэвис ему уже это рассказывал.       — А вот если одну и ту же дверь открывает много ключей, эта дверь так себе, согласись?       — Безусловно.       — Эх, какая мерзкая погода, а. Дождь со снегом… Ладно, увидимся на гребле!       — До встречи! — Чарли пожал ему руку, и Жасмин наконец удалился. Когда они только познакомились, Жасмин первым делом сообщил, что увлекается греблей и футболом, как и сам Чарли. Конечно, думать, что всё это подстроено специально для него — параноидально, но… Дядя расхохотался, когда услышал об этом, и так хлопнул по столу, что Чарли от неожиданности подпрыгнул.       Чарли решил погулять ещё немного. Мокрый снег или снежный дождь… По меркам Англии это даже близко не непогода. Да и под настроение, пожалуй, подходит. Всё серое и ровное. Как и сама жизнь.