Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Первым делом Элли, конечно, пошла к Алексу — едва только прошла общая встреча, едва только выпустили из госпиталя. Он был мрачен и долго пытался отделаться — без успеха, конечно.       — Можешь орать на меня, всё равно никуда не уйду. Алекс, послушай, — Элли взяла его за руку, — я знаю, что ты чувствуешь. Не держи всё в себе. Ты не виноват, но от этого не легче, я понимаю…       — Да знаю я! — Алекс вырвал руку и отвернулся.       Элли погладила Алекса по плечу, ничего не говоря. Минута. Две. Три. Тишина. Пять минут.       — До сих пор иногда кажется, что повторяются слова или моменты, знаешь? Как будто уже что-то видел. Или слова не в том порядке, или путаются. У тебя есть такое? — сказал он вдруг.       — Ага. Самое паршивое ощущение в жизни, уже себе не веришь. Сегодня смотрела утром в окно, вижу птицы на деревьях, и вдруг мысль: «Почему птицы, там же пицца должна висеть?». И даже понять не могла сначала, что не так. Казалось, что это птицы — неправильно, а надо по-другому. Или вчера вот, ложимся спать, и я машинально говорю «с праздником». Ерунда вроде, но…       — Да уж, — вздохнул он, — Хаос вещь страшная. Не представляю, как Альфред им пользуется и с ума не сошёл.       — Это точно…       — Знаешь, самое хреновое, что я как будто где-то очень глубоко внутри чувствовал, что будет. Понимаешь?       Элли кивнула — она не понимала, но чувствовала, что он имеет в виду.       — Когда я увидел тот меч, я… Не знаю, это промелькнуло за доли секунды, но всё-таки я даже тогда это осознал, что у этого будет цена, и…       — О, привет! — в комнату зашёл Дэйв. Алекс тут же замолчал и отвернулся.       — А чего это вы тут…       Элли попыталась выражением лица и жестами показать Дэйву, что он невовремя, но он, видимо, понял по-своему.       — А… Слушай, дружище. Я понимаю, мы прошли через ад, буквально. И… Мне правда очень жаль Гастона, он был хорошим парнем. Но всё окей, я уверен, что ты хотел как лучше и…       — Всё. Нормально, — ответил Алекс сквозь зубы, не глядя в сторону Дэйва.       — Я просто хочу сказать, никто тебя не винит. Всё будет хорошо, главное не концентрироваться на ошибках, принять их, думать о будущем, и…       — Ты можешь выйти, а? — крикнул Алекс, резко поднявшись, и тут же вышел из комнаты сам, отодвинув Дэйва плечом.       Кулаки Элли сжались, в горле встал ком, в груди потеплело от злости.       — Элс, ну чего он?       — Как же ты меня сука бесишь, — сказала она тихо, но он всё же услышал.       — Да чего не так-то опять? Я помочь хотел, слышишь? Не надо из меня тут злодея делать!       Элли вдохнула поглубже, задержала дыхание и медленно выдохнула.       — Ну чего опять молчанка? Чего обиды опять? Я что-то сказал не так? Я хотел поддержать, ясно тебе?       Элли упорно держалась — не хотелось ссориться, а сил объяснить всё подробно и спокойно сейчас не было.       — А, ну понятно. Куда мне. Я всего лишь дурачок, который тут рядом постоял, а друг всей жизни он куда дороже…       Когда бросаешь камень в заросший пруд, со дна поднимается целое облако мути, грязи и тины. В ту секунду в душе Элли поднялась почти такая же грязная, мутная туча, разом захлестнув с головой, забивая грязью и чёрной глухой злобой глаза, уши, рот, нос… Это снова он, этот поганый манипулятор, игрок на жалости, наматывающий нервы на кулак, наслаждающийся игрой в непонятую жертву. Хотелось просто разорвать его на мелкие клочки, на атомы — она размахнулась и влепила пощёчину со всей силы.       — Ты что, больная? Да пошла ты нахрен, сука!       Дверь хлопнула, шаги прогремели вниз по лестнице. Элли села на кровать и обхватила руками голову. Всё, абсолютно всё разваливалось, рассыпалось под пальцами. Не хотелось даже плакать — злость ещё пульсировала в груди, но её уже сменяло тяжёлое, как промокшее насквозь пуховое одеяло, чувство бессилия. Жизнь разваливалась на куски, и уже не хватало даже злости, чтобы пытаться её удержать.

***

      Тем же вечером Элли написала Дэйву извинения, объяснила, что её так разозлило — но он, прочитав, так и не ответил. Обида ткнула в грудь кинжалом. Элли удалила его из списка контактов и заблокировала.       Было больно: не только из-за глупой ссоры. Элли искала причину, но тщетно — как будто собственные чувства тоже обманули ожидание, предали. После возвращения из Карфагена весь ужас темницы на удивление быстро забылся. Побоище в деревне, конечно, оставило след, но всё же хороший конец изгладил пережитые страх и боль. В этот раз они снова спаслись — дважды, причём оба раза чудом. Элли ждала, да и не она одна, что само по себе возвращение уже наполнит душу счастьем — но она так и осталась пустой. Прямо за большим столом, в объятиях родных и близких, Элли поймала себя на мысли, что радости совсем не чувствует, и тогда в первый раз заставила себя улыбаться — чтобы не причинить больше боли тем, кто уже настрадался, пока ждал их, почти целый месяц, без единого известия… Бабушка ничего не сказала, но Элли и так увидела на её лице новые морщины. Элен была еле жива от ужаса, да и остальные не лучше… Один только Этьен, кажется, хранил бодрость духа.       Тогда Элли решила, что это последствия аномалии, душевной травмы, потери брата по оружию — может, всего сразу. И всё же даже спустя неделю легче не стало — наоборот. Увидеть жуткую резню, людей, живших нормальной, обычной жизнью, которые знать не знали, что в одну ночь, когда вся Империя беззаботно празднует начало года, для них всё закончится — вот так. Увидеть страшных врагов, тех, кого боится сам Кей, тех, кто командовал ордами мертвецов ещё три столетия назад… Наконец, увидеть что-то, что вообще не вписывается в рамки человеческого разума и восприятия, чуть ли сойти с ума, непонятно как спастись от этого живого кошмара — для чего? Ради чего это было? Что столь важное они сделали, что оправдало бы эти страдания? По сути, ничего. Антуан и Каролин добыли несколько важных бумаг. Они молодцы. А потом команда провалилась. Потеряли командира, не спасли ни одного из похищенных… Да, их встретили как героев, но оттого было ещё горше, противнее — незаслуженная награда не слаще, чем незаслуженное наказание. Впрочем, кажется, не для всех — Дэйв почему-то улыбался репортёрам вполне искренне, приосанился, прочитав громкую статью в новостях… Тогда-то и начало расти раздражение, которое теперь нашло резкий выход. Неужели ему так важна слава? Важнее, чем правда? Элли попыталась завести об этом разговор — но он не услышал её, не понял, в чём проблема. Он думал, в самом по себе спасении был если не подвиг, то заслуга — хотя он ли что-то для этого сделал? Наверное, нужно было выложить всё начистоту с самого начала, проговорить, донести свои мысли… Но теперь поздно. Наверное, поздно.       Прошли дни, и стало окончательно ясно, что команда распадается. Альбина закрылась и никого не хотела знать. Элли раз, два, три пыталась поговорить с ней, но Альбина только и делала, что придумывала отговорки, пряча глаза — за её тихими словами и сухим тоном чувствовалась ненависть, бурлящая глубоко внутри. Каролин становилась всё невыносимее — почему-то её выходки, которые раньше бы только заставили улыбнуться, теперь просто злили. Элли вдруг начало казаться, что показной цинизм Каролин не такой уж показной. Её шутки были откровенно злы, она старалась укусить, уязвить всех и каждого. Да, наверное, ей самой сейчас не лучше. Но ведь и остальным не очень-то весело — почему же только Каролин позволяет себе отыгрываться на друзьях?       Алекс с того разговора и вовсе стал избегать общения, что было совсем на него не похоже. Замыкаться стал и Антуан, как ни старалась Элли его разговорить. Жан просто пропал с радаров — будто сошли на нет все его робкие попытки открыться, разом улетучилось всё то доверие, которое между ними появилось. Даже Анжи почти перестала улыбаться, взгляд её стал жёстким и холодным. Конечно, Элли понимала, что и прежде Анжелик держала немалую часть себя в секрете, но теперь Элли чувствовала лишь ледяную стену. Казалось, Элли вдруг увидела самых близких и любимых людей в новом свете, будто впервые — и все они таили в душе какую-то гадость. «А может, это не в них гадость? Может, это я такая тварь? Психованная, неуравновешенная дура».       Она долго смотрела в зеркало, но так и не смогла заставить себя улыбнуться. Даже примерка одежды, любимый вид медитации, не радовала. Хуже того, на секунду или две в ранних зимних сумерках вдруг показалось, что из зеркала смотрит не отражение, а ловкий и искусный двойник, самозванец, что почти идеально копирует её движения. Почти идеально.       Элли отшатнулась в ужасе, едва сдержав порыв разбить зеркало вдребезги. Может, в самом деле нужно просто полечиться и прийти в себя? Но ведь лечение и так уже было, включало в себя все необходимые препараты, медитации, беседы с психологами, отгулы… И вот результат.       Бабуля пыталась поговорить, но чем больше Элли хотела выговориться, тем сложнее было выдавить из себя хоть слово. Язык будто забывал все слова, они плавали как рыба в мутном пруду.       Потом пришла злость. Точнее даже не злость — мелкое, злобное раздражение, и такой же мелкий, трясучий страх. Элли злилась на всё подряд — на флаеры, которые ходили с задержкой, на скучные и однообразные задания, на бессмысленные тренировки, на угрюмые лица, на громко звенящую ложку, на резко хлопающие двери, на ручки, назло зацепляющие сумки и карманы, даже на бабулю, на её заботу и попытки хоть как-то развеселить. Элли то и дело срывалась и огрызалась, каждый раз чувствуя прилив жгучей вины, ненавидя себя за то, что делает больно единственному человеку, который всё ещё пытается что-то для неё сделать.       А потом был сон — нельзя сказать, что радостный, но… В нём она веселилась и отрывалась, как когда-то, ещё в школе, то пьянящее и бесстыжее веселье, в котором она тонула всё глубже и глубже. Море вина, коньяка, абсента — и, наконец, наркотических зелий. Скорость, гонки по ночному городу, курево, дискотеки, драки, беготня от полиции, мелкое хулиганство. И секс — много, бесконечно много секса. Там, в глубинах памяти, он смешался со всеми прочими воспоминаниями, пропитал их собой насквозь. Ей снилось всё, что было и чего не было, но может, мелькало в фантазиях. Она тогда едва ли могла думать о чём-то другом — только это, животное, безумное наслаждение, разожжённое и усиленное алкоголем, наркотиками, скоростью. Ей было тринадцать, когда она шаг за шагом начала вовлекаться в ту, вечернюю и ночную жизнь — и незачем здесь винить Эда, даже если он и толкал, подначивал — потому что Элли сама хотела этого. Это желание владело ей целиком, она приходила в бешенство от одной мысли о том, чтобы лишиться этих удовольствий. Ни о школе, ни о будущем, ни о чём не хотелось думать тогда — даже о родителях Элли почти не вспоминала, и совсем уж не вспоминала о бабушке с дедом.       Проснувшись, Элли удивилась, что спала, оказывается, всего ночь — казалось, будто она провела в этих воспоминаниях-фантазиях не одну неделю. От них осталось давящее чувство отвращения, вины, тонкого слоя налипшей, въевшейся в кожу грязи и… еле слышная, глубоко подавленная, похоть. С того самого дня, как их подняли среди ночи, не дав выспаться, отправив в ту деревню, о сексе думать как-то не приходилось. Даже в замке Дракулы Элли и Дэйв, хоть и спали в одной кровати, почему-то так и не занимались любовью — как будто чувствовали себя под наблюдением. Но теперь, вспоминая замок и его хозяина, Элли ощутила вдруг странную истому. В нём, Дракуле, было что-то притягательное, необоримое, нечто куда более сильное, чем в Дэйве. Сила, которая взывала к такой же силе внутри неё, Элли, и та отзывалась самим телом, не слушающимся хозяйку.       Сначала она решила просто выбросить глупости из головы. Когда, втискиваясь утром во флаер, случайно коснулась бедром руки какого-то парня, вдруг почувствовала резкое, жгучее возбуждение, Элли поняла, что с ней происходит что-то очень неправильное. Она ловила на себе мужские взгляды, она стала их замечать — разрешила себе замечать их, впервые с того дня, как они с Дэйвом начали встречаться. Она смотрела на парней и оценивала их, смотрела на их руки и плечи, представляла, какими могли бы быть их прикосновения… Когда с ней пытались заговаривать, она всё ещё уходила, по привычке делая вид, что просто не видит… До тех пор, пока вдруг неожиданно для себя не сказала симпатичному, застенчивому парнишке, который набрался смелости подойти, «привет».       Они гуляли и беседовали несколько часов, и Элли остановила себя от поцелуя буквально за секунду — наверное, будь он настойчивее, не оробей он, когда Элли вдруг резко отшатнулась и выпалила, что у неё есть парень, обними он её и прижми к себе — она бы больше и не сопротивлялась. От этого стало совсем тошно и противно. «Мало того, что ты шлюха, так ещё и парня использовала — теперь будет вспоминать этот вечер и думать о том, какие женщины стервы. А, впрочем, мы с Дэйвом разве не расстались? Разве он написал мне хоть раз за всё это время? Так кому тут верность хранить? Кого ждать? Думаешь, он сейчас сидит и скучает?».       От злости хотелось в ту же минуту ехать в ночной клуб, но она снова остановила себя. «Получается, я всё-таки ещё надеюсь? Всё ещё верю, что всё получится вернуть, как было? Что это случайность, временное помрачение?».       Во снах она не сдерживалась — гуляла, гоняла на дисках, пила до блевоты, трахалась везде, где только можно — в клубе, в туалете, на крышах, на скамейках в парке, да даже прямо на площади… И там, в низу живота, и в голове синхронно пульсировала лишь одна мысль: «Ещё! Ещё! Ещё!».       Один за другим будто бы слетали какие-то невидимые замки, на которые она заперла часть себя — ту, которой стыдилась. Каждый новый день показывал всё яснее, что надеяться не на что, что старая жизнь, видимо, умерла — а значит, не для чего и стараться. Незачем строить из себя приличного человека.       Сны и явь смешивались, просачивались друг в друга по капле. Вечером она пошла в клуб — напилась до зелёных чертей, лизалась не пойми с кем, еле доползла до дома, послав недоумевающую бабулю матом.       Во сне была работа — такая же скучная и однообразная, как всегда, а наяву она снова пошла в клуб. Друзья — хотя их уже сложно было так назвать, едва здоровались, а Элли даже не переживала — смеялась, пошло шутила, носилась как угорелая, то и дело подливая себе кофе.       Молодой продавец в булочной был неумелым. Чтобы его раскрепостить, она начала с минета, а потом он взял её на столе — в спину упиралась свежая выпечка. «Хорошо, но мало» — думала она, возвращаясь домой. Между ног всё ещё сладко пульсировало, в голове звенела блаженная пустота, краткий миг покоя, свободы от гнетущей тягости. Бабушка встретила её тортом и стейком.       — Элли, ты просто умничка! Награда от самого короля, я тобой очень горжусь!       С немалым удивлением Элли вдруг вспомнила, что и правда — она же победила вампира, охотившегося на девушек в парке. Они ели, смеялись — бабушка даже повесила на стену оттиск статьи и орден, который ей вручили. Когда еда и вино закончились, бабуля вдруг хлопнула себя по лбу.       — Что такое, бабуль? Ты хотела сказать, что твоя внучка — величайший герой современности?       — А что, я ещё не говорила? Вот только… ты ничего не забыла?       От этих слов вдруг кольнуло в животе. Точно! Она же забыла что-то сделать, какую-то ерунду, что-то пустячное совсем…       — Не помню, бабуль, а что?       — Ну, ты подумай.       — Бабуль, да я не помню, честно. Одежду в шкаф не убрала? Чашку не помыла?       — Ну вот, вспоминай.       — Да я правда не помню!       — Ну, может как раз вспомнишь. Но сама понимаешь, правила есть правила.       По всему телу пробежали мурашки, в груди похолодело.       — Бабуль, ну я понимаю, но ведь ерунда же…       — Да ерунда, конечно. Ну ты же знаешь, порядок есть порядок, мне самой это всё не нравится.       — Ну бабуль…       — Ну а что поделаешь-то? Ну так надо.       Руки и ноги стремительно леденели.       — Ну бабуль, может ну его? Ну мне двадцать пять уже всё-таки. Ну да, правила, все дела, ну может как-то…       — Золотко, думаешь, я сама не вижу, что глупо как-то уже? Но ты же всё понимаешь, так надо. Порядок есть порядок, в конце концов. Давай побыстрее с этим закончим, ладно?       Элли не нашлась, что возразить. Преодолевая дрожь в коленках, она медленно встала из-за стола и на негнущихся ногах пошла в свою комнату — медленно, как на эшафот. «Блин, ну ведь ерунда же совсем, ну что мне стоило вспомнить, ну почему так… как тупо, блин, как же это тупо. Как же стыдно. Так бы и провалилась сквозь землю…».       Встала напротив кровати, дрожащими руками, не с первой попытки расстегнула ремень, пуговицу. Приспустила брюки и трусики, легла на живот, вцепилась обеими руками в простыню. Послышались шаги. Элли повернула голову — бабушка вошла в комнату с линейкой в руках, пододвинула стул к кровати, села напротив. Элли утопила лицо в подушке. «Может она несильно, ну так, для вида, ну конечно, она же сама не хочет, просто, чисто формально, для галочки…».       — Бабуль, только не сильно, ладно?       Первый шлепок застал врасплох — как будто огненная полоса прочертилась поперёк ягодиц. Элли закричала в подушку. Второй припечатал тут же, за ним сразу третий, четвёртый, пятый — глаза затянуло слезами, боль становилась невыносимой. Спустя пару минут, тянувшихся как два часа, Элли уже плакала навзрыд, комкая простыню и молотя ногами по кровати. Бабушка хлестнула последний раз, погладила её по спине, встала и вышла, а Элли всё продолжала реветь. Потом кое-как сняла брюки, натянула одеяло и уснула.       Проснулась она уже глубокой ночью — глаза всё ещё мокрые, но боли не было. Элли встала перед зеркалом — кожа белоснежная, нетронутая. Выходит, это был сон?       Элли хлопнула себя по лбу и рассмеялась — как можно быть такой дурой, чтобы сразу этого не понять? Какое ещё сражение с вампиром? Какой, нахрен, секс в булочной? Какая, наконец, порка за какую-то чепуху, которую даже и вспомнить не получилось? Облегчение было физически ощутимым — но почему-то в груди всё равно осталась заноза, маленький, но колючий червячок обиды. Уснуть она так и не смогла — так и проворочалась в кровати до рассвета, пока не поняла, что остаётся только вставать и идти в душ. Из-за недосыпа день был ещё тоскливее, чем обычно — Элли была на грани, да ещё дурацкий сон то и дело вспоминался, заставляя злиться. Сколько она ни говорила себе, что это просто усталость и последствия потрясения, злость продолжала нарастать. К вечеру Элли была совсем никакая — надеялась, что хотя бы сразу уснёт, но в итоге провалялась без сна до пятого часа ночи, проклиная всё на свете.       Потом всё-таки уснула, и сон был ещё более нелепый: ей снилось, будто команда наконец помирилась — Дэйва прогнали прочь, а все остальные устроили вечеринку с оргией. Элли ела пиццу, пила шампанское и самозабвенно трахалась: с Алексом, с Антуаном, даже с Жаном — член у него оказался весьма длинным, и Элли кончила несколько раз подряд. Потом зашла бабушка, попросила убавить громкость — от музыки тряслись стены, но Элли послала её на три буквы и показала средний палец. Бабушка взяла расчёску, разложила Элли поперёк колен и отшлёпала — до слёз и соплей, так что её визг заглушил даже грохот музыки, а потом велела встать в угол до конца вечеринки. Все сгрудились вокруг, хохотали, фотографировали, дразнили и комментировали зрелище. Элли проснулась с такой злостью и обидой, что ей минуту или две всерьёз хотелось пойти и метнуть в бабушку огненным шаром. Потом всё же смогла успокоиться и даже посмеяться — наяву это казалось дичайшим абсурдом, хотя во сне всё выглядело очень правдоподобно. Но вот чувство жгучего стыда и обиды почему-то упорно держалось и не желало проходить. День прошёл ещё хуже, чем предыдущий, несколько раз она чуть не сорвалась на службе, а когда пришла домой, наорала на бабушку матом. Ушла к себе в комнату, со всей силы хлопнув дверью, спустила штаны и легла на кровать, ожидая наказания, но ничего так и не случилось. Она пыталась понять, что именно сжигает её изнутри, почему эти дурацкие сны так сильно действуют на нервы, почему сама мысль о них жжёт, как… как розги.       Наконец, ответ пришёл. Погрузиться пришлось глубоко — куда глубже, чем хотелось бы. Элли вспоминала те дни — другую себя, ту, что не была правильной и положительной Элли. Ту, что жила лишь в своё удовольствие, наслаждалась каждым моментом и не думала ни о чём, кроме секса и адреналина. Элли привыкла думать, что заперла её где-то глубоко внутри, но сны шептали другое: что если ты сделала это не по собственной воле? Что, если ты никогда и не хотела быть правильной и послушной? Разве размеренная, порядочная жизнь может сравниться хоть с одним мгновением той, настоящей, ночной жизни? Разве не они отняли её у тебя? Разве тебе дали выбор? Тебя секли, как маленького ребёнка, и наверняка все, кто об этом знал, тайком посмеивались — пока они, действительно взрослые люди, делают, что хотят, ты рискуешь оказаться с голым задом, если позволишь себе лишнего. Может, правы психологи во главе с профессором Томашевским? Может, ты и правда всего лишь жертва домашнего насилия, которая сдалась перед болью и унижением, убедила себя, что не хочешь быть собой настоящей, позволила себя сломать и переделать как им хочется? Вспомни, как ты тогда себя чувствовала. Как ненавидела их, мечтала отомстить. Они, чёрствые, старомодные старики, которых волнуют лишь внешние приличия, которым плевать, что ты находишь счастье в том, чего хочешь…       Элли подняла взгляд на зеркало. Её отражение продолжало вкрадчиво шептать, не сводя с неё взгляда и призывно улыбаясь. Сколько можно притворяться и жить по чужим правилам? Тебя заставили принять их силой — поколение за поколением воспитывали насилием, подавлением, чувством вины, отрицанием желаний. Ты предала себя. Долго ещё ты будешь жить в страхе, отрицая свою природу? Свою настоящую природу?       Злоба заполняла её. Злоба и тёмная, яростная свобода. А потом Элли одним махом отрезала волосы чуть выше плеч, подвела погуще глаза, надела стринги со стразами, чёрные латексные штаны с самой низкой посадкой, самый короткий топ, кожаную куртку с шипами и сапоги на высоком каблуке. Час спустя она уже смеялась в компании парня, с которым познакомилась на бульваре, а через два — пила с ним в номере шампанское, одетая лишь в ночной полумрак и пьянящие цветочные духи. Сначала ей было хорошо, но вскоре Элли поняла, что этого слишком мало. Это лишь бледная тень того, настоящего, утраченного счастья. Того, когда нет никаких правил, потому что сама идея любой рамки и границы уже убивает полноту свободы и наслаждения. Свобода может быть или полной, неограниченной, или никакой.       Докурив, она ушла, не сказав ни слова недоумевающему парню. Ночь ещё только начиналась, и впереди множество заведений, о которых знают лишь те, кто давно и хорошо знаком с ночным миром Парижа. Элли давно порвала с ним связи, но кто сказал, что их невозможно восстановить?       Утро застало её среди кучи незнакомых обнажённых тел, одним из которых было её собственное. Элли вцепилась в стремительно, как сон испаряющиеся воспоминания об этой ночи. Было ли оно, то самое? Хотя бы миг счастья, яркого, как молния, бьющая сквозь тебя, раскалывающая землю, потрясающая горы? Молния, которую ты на мгновение седлаешь и становишься такой же безграничной и всесильной, берущей всё и ничем не жертвующей? Блаженство страсти, ради которого не жалко…       Жар вдруг схлынул. Элли осознала, что она абсолютно голая, и ей холодно, что голова раскалывается, руки трясутся, и что стоит сделать хоть одно движение, как всё съеденное и выпитое тут же отправится наружу. Шатаясь, она кое-как дошла до ванной, намереваясь помыться, но тут же оставила эту идею: ванна была заблёвана так, что от одного её вида Элли невольно добавила содержимого. Пришлось прополоскать рот и умыть лицо холодной водой из крана. Элли кое-как нашла свою одежду, вышла на улицу, пытаясь хотя бы примерно определить район, доползла до скамейки и уже там провела очистительную медитацию. В голове прояснилось, хотя слабость так и не прошла.       «И какого хера я устроила? Что вообще на меня нашло? Какого дьявола, я сошла с ума? Это срыв? Как может быть срыв спустя десять лет?». Вопросы теснились в голове, и чем детальнее она вспоминала события последних дней, тем больше усиливалась тошнота. «Надо же было на ровном месте опуститься на самое дно… Совершенно ни с чего, из-за каких-то снов… Нет, ерунда. Не может быть дело только в них. Есть и другая причина. Она состоит в том, что ты зависимая, безвольная личность. Проще говоря, шлюха и наркоманка, которая способна хоть немного прилично себя вести только после хороших пиздюлей. Просто ты достаточно долго врала себе и всем вокруг, что ты такой же нормальный человек, как остальные. Так что иди-ка, нарви прутьев, вручи их бабуле и расскажи во всех подробностях, что ты вчера делала».       «Вот видишь, — снова послышался тот шёпот с хрипотцой, — вот оно, твоё внутреннее рабство. Твои принципы, внушённые тебе обществом и родственниками, которые хотели тебя контролировать, властвовать над твоим телом. Они — твоя тюрьма и твой сторож. Ты прекрасно знаешь, какова настоящая цена свободы. Вчера ты просто убегала. Но свободная личность не бежит. Она атакует, она уничтожает без пощады всё, что пытается её ограничить. Ты знаешь единственный путь. Иди домой, расскажи ей всё. А когда она попытается поднять на тебя руку, сожги её дотла, испепели, преврати в уголёк! Отомсти за все унижения, за каждый раз, когда они заставляли тебя унизиться, отступить, испугаться! Унижение нельзя прощать, за него надо мстить, мстить, мстить! Только отплатив кровью, ты вернёшь себе настоящую свободу, ту, которую у тебя украли в тот момент, когда посмели прикоснуться и причинить боль!».       Она поднялась — ноги больше не дрожали. Её тело снова было сильным, быстрым, точным. Её питала ярость, освобождённая, чистая ненависть. Какая-то часть сознания всё ещё пыталась сопротивляться, заставить встать, остановиться, подумать — но тело её больше не слушалось. Оно принадлежало той, другой Элли. Настоящей. Той, что была заперта в зеркале, той, которую лишили голоса и силы. Той, что пришла вернуть украденное, а затем насладиться сполна. Вспыхнуть и сгореть — да, но мгновение этого наслаждения эхом останется жить в вечности. Она улыбалась всем встречным — каждого она могла осчастливить, если бы захотела, подарить минуты экстаза, о которых те вспоминали бы до конца их серых, пустых, никчёмных жизней. А могла стереть в пепел, скажи они хоть слово поперёк, попрекни хоть взглядом — потому что свобода не может примириться с тем, чтобы хоть кто-то её не признавал.       Домой Элли вошла, нарочито громко стуча каблуками — пусть старуха знает, что плевать она хотела на её правила. Прошла в гостиную, не разуваясь, села в кресло, положила ногу на ногу, ожидая реакции. Сейчас свершится долгожданная месть — за двадцать пять лет унижений…       Бабушка молча обняла Элли, сухие губы поцеловали горящий лоб.       — Милая моя, что же с тобой творится? Ну скажи, что с тобой, Элли? Что случилось? Я… Если нужно лечение, мы найдём специалиста, он узнает, что с тобой…       Несколько секунд Элли боролась. Это было очень, очень больно — схватка огня и холода, двух зверей, ни один из которых не готов уступать — до тех пор, когда один всё-таки не дрогнул.       — Не надо, бабуль. Я, кажется, поняла, что со мной.       Пламя ненависти потухло в момент, и вновь её окутал холод — и отчаяние.       Элли рассказала ей всё — и о снах, и о том, что делала все эти дни наяву.       — Почему ты меня до сих пор не высекла? Я же вела себя как полная сука. Типа, я уже слишком большая и могу делать что захочу?       — Нет, не поэтому, — ответила бабушка, сосредоточенно глядя на свои руки, — ты же и правда взрослая, Элли. Как будто, если бы я и решила тебя высечь, ты не могла бы просто встать и уйти?       — Могла, но не стала бы. Не знаю даже, почему. Для меня это как будто… не знаю, как рутина что ли. Чистка зубов, контрастный душ, отжимания… Полностью не привыкнуть, конечно, но…       — Уж я тебя понимаю, родная, поверь. Меня саму не то что в твоём возрасте, а совсем уж взрослой тётенькой, бывало…       — Да уж, кому сказать — не поверят… В общем, знаешь что странно? С тех пор, как я стала жить отдельно, я даже сначала успела порадоваться, что наказаний больше нет. А потом вдруг поняла, что как будто… не то чтобы скучаю, но немного не хватает мне линейки, а то и розог. Я вроде бы не мазохистка, мне это не приятно, но всё же есть какое-то ощущение освобождения, будто груз с души. И такой прилив сил, легче себя контролировать, держать в тонусе…       — Я знаю, родная. Знаю прекрасно. Ты спрашиваешь, почему я тебя не наказала… Я, может, не так много в этой жизни понимаю, но могу отличить дурной каприз от настоящей боли. Я не знаю, через что вы прошли, но по мне так вам нужно не один месяц в раю предоставить после такого, а не гнать на службу через каких-то десять дней. Элли, если когда и было такое, что мы на тебя давили, когда у тебя не было сил, прости нас…       — Нет, бабуль. Не было. Была только дурацкая гордыня и желание творить всё, что вздумается. Я знаю, сейчас принято считать, что во всём всегда виноваты родители, что они — злобные тираны, которые только и думают, как бы им травмировать ребёнка, это непогрешимое, светлое создание. Они слуги зла, системы, которая хочет нас подчинить, а дети — праведные бунтари. Они трахаются и бухают не потому, что это даёт дешёвый кайф — они сражаются с системой. Сегодня злом считаются любые принципы и правила, которые ограничивают удовольствие здесь и сейчас. Всё, что причиняет хоть малейшее неудобство в моменте. От принципов и дисциплины бывает плохо — ну и нахер их, да? Да у нас попустительство стало идеологией, все работают на то, чтобы очернить любую борьбу с сиюминутными эмоциями. Насилие плохо, потому что от него страдают. Да, чёрт возьми, страдают. Только почему не рассказать, как страдают люди, не умеющие себя заставить, терпеть и преодолевать? Мы много слышим о тех, кого искалечили жестокостью и контролем. И я первая за то, чтобы не стоять в стороне и спасать тех, кого просто избивают, насилуют и требуют полного повиновения — но я никогда не соглашусь с тем, чтобы тебя, дедушку — приравняли к домашним тиранам. Потому что вы ни разу не оскорбили меня — хотя я хамила в ответ на ласку, всё делала назло и хотела лишь одного. Потому что вы верили в меня, какой бы ерундой я ни занималась, и говорили, что я лучшая и я справлюсь, когда я сама в это не верила. Я не знаю, где ты находила сил называть меня умницей и солнышком в мои четырнадцать, бабуль.       — Потому что ты всегда для меня умница и солнышко, Элли. Ты ведь намного больше, чем твои действия. Но из того, что я принимаю тебя, не следует, что я принимаю всё, что ты делаешь.       — Сейчас нам внушают, что только так и можно принимать другого, иначе это стремление контролировать, навязывать и переделывать. Но никто не расскажет о том, что есть и люди, которые винят родителей не за избыток контроля, а за то, что их попустительство довело до тюрьмы и наркопритона. А таких даже я знаю не одного и не двух. Да я и сама бы была в их числе, если бы не вы с дедом.       — Ты ведь не мне сейчас всё это говоришь, Элли? — бабушка коснулась её руки.       — Нет… я говорю это ей, — Элли подняла взгляд на комод, в котором стояло зеркало. Отражение смотрело на неё с такой дикой ненавистью, что на секунду стало страшно.       — Предательница! — прошипело оно, — чтоб ты сдохла, тварь, чтоб вы обе сдохли! Я лучше тебя, лучше всех вас! Я — это настоящая ты, поняла меня? И я никогда не сдамся и никогда тебя не прощу, ты, тварь! Это тело — моё по праву, и оно будет моим, и когда я вернусь…       — Бабуль, мы кое-что ещё не закончили. Я всё-таки вела себя как сука и к тому же вчера устроила такое…       — Элли, милая… Правила всё же не для того, чтобы следовать им вслепую, как автоматон. Если я и шлёпала тебя за те же несделанные задания или опоздания, так это потому, что…       — Знаю, бабуль. Один раз расслабишься…       — Сейчас ты, по-моему, и так всё отлично поняла. Иногда достаточно слов, особенно своих собственных, разве нет?       — Да, я поняла. А вот она — нет, — Элли улыбнулась, и на лице её отражения гнев сменился на ужас.       — Ты… тварь… не смей! Только попробуй, я тебя…       — Да не хочу я тебя пороть, Элеонор! — сварливо сказала бабушка, скрестив руки.       — Вот и отлично, бабуль. Тогда и я, и она точно будем знать, что я делаю это только по своей воле. Я хочу как следует выпороть эту мелкую, наглую тварь. Она хотела причинить вред моим близким, а я этого не прощаю.       Элли мстительно посмотрела на отражение и медленно расстегнула пряжку ремня, вытащила его из штанов, сложила пополам и кинула бабуле. Та его поймала. С наслаждением слушая панические вопли отражения, Элли подошла к дивану и легла на живот.