Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Утром Алекс снова был мрачный, сам не свой, и это единственное омрачало её счастье — потому что он здесь, живой, в их постели, и она больше не засыпает одна, обнимая холодную подушку, не шепчет, как безумная «он жив, он жив, он жив», мечтая поверить в это — и боясь поверить, боясь ужаса неизвестности, боли надежды. Лорейн сошла бы с ума, если бы не Софи, если бы не Вероник, если бы не сэр Мерлин.       …Когда объявили о пропаже отряда, у Лорейн подкосились ноги. Когда сэр Мерлин вызвал её к себе, Лорейн ощутила необъяснимый ужас, против всякого здравого смысла подумала, что случилось самое страшное… Но он уверил, что они живы. Конечно, нет разумного объяснения, откуда он мог бы такое знать, но Лорейн почему-то ему поверила сразу. Он сказал тогда: «Не бойтесь», и ей в самом деле стало не страшно. Такой человек не стал бы врать, если бы не знал точно, не стал бы говорить такие слова, только чтобы временно успокоить… Она сама удивлялась своей иррациональности, этой детской вере словам — уже не начальника, просто доброго волшебника. Раньше от одного этого выражения стало бы смешно и стыдно. Но тогда Лорейн шла по коридору Университета, удивлялась своей внезапной вере, и на неё нахлынула странная, звенящая, как январский день, пустота. Лорейн смотрела в окно, на бескрайние горы, и вдруг эта обжигающе холодная пустота сменилась весенней теплотой, и Лорейн почувствовала, что всё в самом деле будет хорошо.       Януш, конечно, тоже пришёл. Больно было на него смотреть: непривычно растрёпанный, бледное, вытянувшееся лицо, дрожащие зрачки. Лорейн не могла не подойти, не попытаться успокоить. Он кивал её словам, соглашался, а потом принялся сбивчиво, заплетаясь на ходу, нести какой-то бред — про принятие, новый этап, эмоции, которые не любовь и что-то ещё в своем духе. Он писал ей и раньше, но она сжигала письма, не читая. Она просила его уйти, но он умолял и умолял вернуться, предлагал жить втроём, пытался её обнять… Лорейн боялась, что он упадёт на колени прямо здесь, и отошла в сторону. К счастью, обошлось без позора — Януш всё-таки взял себя в руки.       И всё же сидеть и просто ждать слишком страшно — и стыдно. В эти дни Лорейн как никогда сильно чувствовала себя бесполезной, вопреки всем аргументам рассудка. Николь и Эрик сходили с ума, топили себя в работе, и Лорейн последовала их примеру: освоила основы косметической магии и приступила к практике. Не очень хорошо было и с родителями — они так и не приняли Алекса, не смогли понять, почему Лорейн ушла от Януша, которым они восхищались, к какому-то простому рыцарю. Что было для них ещё более непостижимо, так это решение уйти из науки, покинуть Университет, похоронить карьеру, казавшуюся со стороны безоблачной. Они не настаивали — они никогда ни на чём не настаивали, но ведь и без слов понятны их недоумённые жесты и взгляды, полные разочарования. Они, как и Януш, ждут, что она одумается, и прикидывают, не поздно ли ещё восстановить разрушенное. И понять их можно — только после развода Лорейн с удивлением поняла, что за все эти годы даже не подумала о том, чтобы посоветоваться с мамой о проблемах в семье. Может, не хотела огорчать… В конце концов, у них в семье всегда всё спокойно — едва ли у мамы есть опыт проблем подобного рода. Так Лорейн объясняла своё поведение и поведение родителей, но всё-таки едва не сорвалась на крик, когда мама снова намекнула в разговоре по терранету, что Януш готов её простить и даже поговорить с Жижановским, то… Лорейн не выдержала и попрощалась, не веря своим ушам. Бросить Алекса в момент, когда он исчез, пропал без вести? Она и так однажды предала близкого человека — теперь это должно стать привычкой? Вряд ли она бы пережила этот месяц и сохранила рассудок, если бы не Софи. Их объединяла общая тревога и общая надежда. Их возлюбленные были лучшими друзьями, а они становились лучшими подругами, даже загадали: когда Алекс и остальные вернутся, они назначат свадьбы на один день.       Мерлин писал каждый день, всякий раз одно и то же: «Они живы. Я их ищу».       И вот, день настал. Как всегда, то, чего больше всего ждёшь, всегда застаёт врасплох. Лорейн готовила в духовке утку, когда боковым зрением увидела голубую вспышку телепортации за окном. Она ещё поворачивала голову, ещё не видела, но уже знала, за мгновение до того, как увидела и убедилась — это он, он здесь, он жив, он вернулся. Лорейн выскочила из кухни, метнулась к двери, выбежала на улицу, потеряв тапочек, повисла у него на шее, вцепилась, обхватила и не отпускала минут пять, не переставая целовать.       Наконец всё встало на свои места, будто перелом сросся, и постоянная, ноющая боль сменилась успокоением. Лорейн ждала, что теперь, когда опасность позади, всё постепенно наладится. Но радость от воссоединения вдруг истаяла, растворилась в рутине, сменилась глухим раздражением, странным и отчуждённым молчанием, нелепыми ссорами. Алекс день ото дня мрачнел, ворочался во сне и всё чаще смотрел на неё каким-то не своим, злым и чужим взглядом. Чем больше Лорейн пыталась узнать, в чём дело, тем больше он злился и замыкался в себе. Тогда она решила дать ему время отдохнуть, не мучить расспросами. Наверняка всему виной то странное место, где они побывали, та жуткая аномалия… Ещё и Дэйв поссорился с Элли и изменил ей, а Алекс сильно поругался из-за этого с Дэйвом. Лорейн долго колебалась, стоит ли об этом говорить, но когда всё-таки решилась, Алекс только сильнее разозлился и ушёл спать. Накатывала паника. Лорейн каждый день говорила, уже не зная, шутит или нет, что напрасно не придумали руководство «как быть хорошей женой и правильно оказывать поддержку». На самом деле таких руководств, конечно, хоть отбавляй, но читать их смысла нет — достаточно сказать, что одно из самых популярных написал некогда Януш. В конечном же итоге каждый остаётся наедине с собственным непониманием и растерянностью, когда общие слова никак не проясняют картину, а испытанные приёмы вроде «расскажи, что ты сейчас чувствуешь» и прочие набившие оскомину фразы приводят к результатам, прямо противоположным ожидаемым. Оставалось лишь положиться на свою интуицию, и вот она-то как раз потерянно и виновато молчала.       Этим утром, впрочем, настроение само по себе вдруг улучшилось. Наверное, виной тому было Солнце, изливающее целые реки ослепительного света на крыши, окна и тротуары. Мир радовался свету, и волей-неволей людям тоже приходилось соответствовать. Лорейн начала день с упражнений в магии. Весь месяц, пока Алекса не было, она тренировалась так, словно от её успехов зависит его жизнь. Он открыл ей дверь в этот мир, она обязана ему, как если бы впервые обрела зрение или слух, и теперь ей казалось, что этот дар — их связь, что, не давая себе забыть о нём и сдаться, она платит Алексу дань любви и уважения, и благодаря этому ему хватит сил преодолеть и выжить… Лорейн стыдилась этих мыслей, ведь они были глупыми и ненаучными. Их было слишком легко объяснить с точки зрения банальной психологии, работы мозга и ассоциативного мышления. И всё-таки она упорно повторяла раз за разом заклинания, будто бы сплетая веревку, за которую Алекс и ребята держатся, вися над пропастью. Можно понимать, что мозг пытается справиться со стрессом, укрепляя и воспроизводя паттерны комфорта и близости, что совпадение образов во времени и их внешнее сходство часто путают с наличием причинно-следственной связи, и всё-таки остановиться было бы предательством. Теперь же, когда Алекс вернулся, Лорейн продолжала практиковаться и потому что привыкла, и потому что ей это нравилось, и из того же иррационального ощущения благодарности миру — и ему, любимому человеку.       В эти дни, несмотря на постоянное беспокойство, вернулось ещё одно почти забытое чувство: научное любопытство, охотничий азарт. Перед ней была настоящая тайна, и Лорейн ничего не могла с собой поделать, читала в свободное время книгу за книгой, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. Жаль, Алекс рассказывал очень скупо и неохотно, ведь любая мелочь могла бы что-то прояснить. Неизвестное место, где иначе течет время и разрушаются не только привычные законы магии и физики, но и сама способность мыслить… Того немногого, что Лорейн знала о магии Хаоса, и близко не хватало, чтобы сколько-то связно и непротиворечиво объяснить увиденное ими. Она почти жалела, что не попала туда сама — хотя все в один голос говорили, что ничего более кошмарного с ними в жизни не происходило. Наверняка они правы — одно дело слушать, сидя в безопасном мягком кресле, другое — чувствовать, что ещё немного, и само твоё сознание распадётся на атомы. И всё-таки от такой информации под ногами плыла почва: казалось бы, знаешь в общих чертах, как устроен мир, как работает магия, что возможно, а что не очень, какие есть альтернативные версии, маргинальные, попросту бредовые. Тебя что-то ещё может удивить, но уж точно не возникнет чего-то совсем за гранью известного. Не может быть чего-то до такой степени невероятного при современном уровне науки, при качестве методологии, кто-то должен был уже найти подобное и… А с другой стороны — что «и»? Вернуться и рассказать? Судя по тому, что говорили ребята, вернуться им удалось чудом. Может, если они и не первые, кто туда попал, то первые, кто вернулся? В любом случае, приходится признать, что познания человечества о магии до сих пор лишь скользят по поверхности, и восстановить после Войны удалось лишь малую долю того, что было известно. Да и кто знает, насколько много знали до Войны, и удастся ли когда-нибудь вернуть эти знания. Если смотреть на то, чем стала академия, веры в это мало.       На днях Лорейн по привычке пролистала обновления вестника социологии. И что же? Господин Жижановский опубликовал новую статью. Шла она, естественно, первым номером в выпуске. Уже с первого абзаца Лорейн узнала вторую главу собственной недомученной диссертации и в голос рассмеялась, чуть не пролив кофе. Даже уже обидно не было, просто смешно. И противно. Публикуйся или умри (как учёный). Что ж, теперь и правда всё равно. Есть проблемы поважнее.       Ещё одно открытие последних месяцев — в погоне за научной конкретикой она совсем забыла о том чувстве удивления и любопытства, которое порождает именно общий теоретический план. А там было о чём подумать — и о том, что глубины Сфер, как выяснилось, могут представлять собой почти что обитаемые и вполне населённые локации, да и о том, каков был мир до магии. Из неё ведь состоит всё вокруг — и еда, и одежда, и дома. И всё же чуть больше тысячи лет назад этого не было, законы физики были иными. Вряд ли, конечно, Сферы появились совсем недавно — скорее всего, между ними и привычной реальностью был некий барьер, который в какой-то момент вдруг взял и разорвался. Но почему это случилось? У современной науки и близко нет предположений, а исследований ранних веков новой эры не сохранилось. Как человечество могло создать развитую цивилизацию, сопоставимую с современной в каких-то аспектах, используя лишь тривиальную физику? Звучит как шутка, как история про инвалида, лишённого рук, ног, глаз, ушей, языка, который одной лишь силой ума создал себе столь искусные протезы, что бегал почти наравне со здоровым человеком… Как не восхищаться человеческим духом, способным на такое? Да и представить себя инвалидом среди здоровых для Лорейн было очень легко. Смогла бы она не поддаться унынию, а преодолеть трудности, догнать тех, у кого природное преимущество? Очень вряд ли. Но это не повод унывать — скорее уж, повод продолжать тренировки.       Лорейн не торопясь позавтракала, наслаждаясь мыслью, что можно не торопиться перед выходом, не сверяться постоянно с таймером, не спешить — магазин никуда не денется. Конечно, можно заказать всё с доставкой, но сегодня хотелось немного прогуляться по Парижу. На улице уже пахло весной — было свежо, хорошо, прохладно.       В магазинах в такие часы посетителей почти нет, только снуют туда-сюда автоматоны-курьеры. Перемещаясь между рядами, Лорейн искала продукты получше. После развода она начала есть мясо и теперь училась, как правильно выбирать подходящий кусок. С костью — для супа, вырезку — на стейки, лопатку — на жаркое, шею — на шашлык. Зашла в магический отдел, взяла коробочку кристаллов льда для ледника и огненных — для камина и отопления. Спохватившись, вернулась за кристаллами Арканы — для терранета и Воздуха — для флаеров. Потом не удержалась и взяла кофточку. И пару новых книг — ребячество, но насколько же бумага приятнее, чем нейрограмма!       Обычно с погрузкой товаров помогал автоматон, но сегодня Лорейн отказалась: прекрасный повод попрактиковать телекинез. Да, это ещё большее ребячество, но какое же приятное чувство — делать то, чего всю жизнь не умела! В этот раз получилось идеально — ничего не уронила и не разбила. На обратном пути связалась с Лаферье, Софи и Этьеном. И вдруг, уже выйдя из торгового центра, Лорейн услышала слабый, жалобный писк. Сначала решила, что послышалось, но писк повторился снова. Лорейн пошла на звук и увидела около помойки движение. Что-то пыталось ползти по картонке. Подошла ближе: это был крохотный белый котёнок. Вокруг валялись клочки шерсти, виднелись пятна крови. У Лорейн болезненно сжалось сердце.       — Тихо, маленький, всё хорошо, всё хорошо, — она аккуратно взяла котёнка, тот заскрёбся, пытаясь обхватить её руку своими слабенькими лапками и отчаянно пищал. На долю секунды Лорейн пронзило странное, дикое ощущение, будто бы она уже делала это, будто бы она — это не она, будто она уже брала его в руки давным-давно. Мир на мгновение развалился на части и тут же встал обратно на место. Шерстяной комок был тёплый и мелко, жалобно дрожал.       Через пятнадцать минут Лорейн уже была дома, осмотрела котёнка, убедившись, что он не ранен и дала ему молока, а потом открыла терранет и скачала несколько книг по уходу за кошками. Она не представляла пока, как хочет его назвать, но знала, что ни за что с ним не расстанется. Страх и одиночество в этих нелепых голубых глазёнках было невозможно вынести. Хоть Лорейн и знала теорию, будто милый внешний вид детёнышей млекопитающих — лишь эволюционная уловка, не поддаться на эту уловку она не могла и не хотела.       Вскоре подошли и гости: Вероник и Софи тут же принялись гладить и целовать котёнка, задыхаясь от восторга, и даже Этьен расчувствовался:       — Подумать только, какое чудо! Никогда такого не видел! Немыслимо! Прекрасный зверь, но где ты нашла его?       — Да у помойки возле торгового центра. Подержи если хочешь.       — Ой нет, нет, я лучше полюбуюсь этим чудом издалека. У меня аллергия. Но он просто великолепен. Вот правда, что там все эти тайны и политические дрязги по сравнению с таким вроде бы простым, но бесконечно очаровательным и загадочным существом… Оно такое жалкое, в нём будто бы вся хрупкость мира…       Тристан же быстро осмотрел котёнка, наложил исцеляющее заклинание от ушибов и царапин, сказал, что малыш в целом здоров, но несколько истощён, и дал пару советов насчёт лекарств от паразитов. Вскоре котёнок уснул, и разговор вышел на привычную колею. Ритуально пожаловались на работу: Лорейн призналась в паре ошибок, компания Софи теряла прибыль и сокращала сотрудников, Этьен жаловался на дикие авралы и постоянные служебные проверки, Вероник переживала, что Мерлина давно нет в Университете. Только у Тристана всё было прекрасно — людям, мол, болеть пока не надоело.       Есть хотелось всё сильнее, но ограничились чаем. Обсудить успели всё — и модные в этом сезоне платья, и еду, и книги, и новинки кино. Кино и сериалы, надо сказать, передышки не давали: уже который год подряд не снимали ничего, кроме ремейков, заметно подпорченных пропагандой. Выдвигали самые разные теории, от конфликта ценностных сфер до габитальной замкнутости, но в итоге согласились с предположением Этьена, что те, кто делает современное киноискусство, просто ненавидят своих зрителей. Потом наконец заговорили о том, что действительно всех тревожило. Алекс не мог нормально спать, то же самое с Элли и Антуаном. Да и с остальными, наверняка.       — Я назначил успокоительные, витамины, парочку тонизирующих микстур… Но, если честно, это всё пальцем в небо, — Тристан развёл руками.       Лорейн поделилась своими изысканиями — правда, похвастаться было нечем. Тристан, разумеется, жадно слушал, задавал кучу вопросов, терялся в догадках.       — Как же мы до обидного мало знаем! И сколько утеряно информации! И ведь нашлись же варвары, которые просто-напросто уничтожили немалую долю уцелевшего после Войны наследия. Вот например…       — Опять про своего де Гиза начнёшь, — Вероник притворно нахмурилась и погладила мужа по плечу, — я так ревновать стану.       — Ну котенька, — взмолился Тристан.       — Правда, интересно, — поддержала друга Лорейн.       — Да я просто в архивах Сесиль рылся как обычно.       — Между прочим, в нерабочее уже время! — Вероник погрозила мужу пальцем.       — Вот… Наткнулся на очень старый фолиант, автор некий Эверард де Гиз, целитель из довоенной эпохи. Выдающийся учёный, как я понял. У него были фантастические познания в магии Жизни и особенно Смерти. Там описаны такие тонкости…       — Магия Смерти ведь используется в медицине? — уточнила Софи, как бы сомневаясь, и Лорейн поняла, что у Антуана есть та же привычка уточнять и переспрашивать что-то, о чём он и так знает. Интересно, это она у него переняла или они изначально были похожи? И взяла ли уже Лорейн что-то от Алекса? Со стороны ведь заметнее.       — Да, даже сейчас, при почти тотальном запрете, этим головотяпам приходится признавать её необходимость. Без магии Смерти у нас не было бы антибиотиков… Но де Гиз продвинулся куда дальше. Я ещё не всё дочитал, но у него есть потрясающие формулы. Он описывает лекарство, которое в потенциале способно вообще уничтожить любую болезнь, даже те, что сейчас считаются неизлечимыми. Суть в том, что создаются два эликсира. Сначала пациент принимает тот, что содержит в себе особый состав, основанный как раз на магии Смерти и, соответственно, умирает. И что характерно, де Гиз называет это состояние «чистая смерть» — нигде о таком раньше не читал.       — Это как? — уточнила Лорейн.       — Ну, грубо говоря, смерть бывает разной. Если человеку проломить голову достаточно сильно, он может очень быстро умереть. Но технически умирает его мозг, а остальные процессы прекращаются постепенно. Ногти и волосы так ещё долго растут, не говоря уже о бактериях… не суть. «Чистая смерть» — это состояние, когда в организме нет никаких механических повреждений, но все биологические процессы полностью и одновременно прекращены. Включая, естественно, те, которые представляют собой болезни и вирусы. Зелье де Гиза ровно в это состояние человека и вводит, причём очень быстро и совершенно безболезненно. А потом вводится второй эликсир, который запускает лишь те процессы, которые нам нужны, от функционирования органов до нужных бактерий. То есть человек как бы откатывается к базовым настройкам.       — То есть я правильно поняла, что это потенциально может быть лекарством от всех болезней? Если это и правда открытие такого масштаба…       Тристан отмахнулся.       — Не только от болезней, оно даже старость откатывает, хоть и не полностью. Это, конечно, не средство вечной жизни, но в принципе максимально близко из того, что я знаю. Но я уже поговорил с начальством и знакомыми профессорами. Как только дошло до фразы «магия Смерти», я всё понял по их лицам. Каждый раз одно и то же — никто не возьмётся, никто не даст грант, не даст разрешения на испытания. Никто не хочет брать на себя риск. У меня просто злости не хватает. В книге есть только самое начало, направление, но нет конкретной рецептуры, она в утерянном втором томе. Если бы я мог это восстановить…       — Может, поговоришь с Мерлином? — предложила Лорейн.       — Тоже думал об этом. Котенька сразу сказала идти к нему, но он так занят… Но как только станет поспокойнее, так и сделаю. В конце концов, он пока ещё возглавляет Академию. Как подумаю, сколько жизней это может спасти…       Налили ещё чаю — ребята явно задерживались.       — Слушай, я тут читал статью твоего… Ну, бывшего… Профессора… Ничего, если? — сменил тему Тристан.       Лорейн махнула рукой:       — Да ничего.       — В общем, конечно… Не сказал бы, что там что-то дельное. Но сама идея? Ты ведь на похожую тему писала, да? Про связь магии и характера.       — Да, довольно близко. В случае с материальными стихиями всё довольно подробно исследовано, хотя то, что он написал про магию Огня — это, мягко говоря… ладно. Факт в том, что о влиянии остальных восьми сфер мы знаем намного меньше. Сами знаете, Смерть и Хаос фактически запрещены к изучению, Тень разрешена только для немногих, Тьмой почти никто не владеет, как и Светом… Поэтому спекуляций и полно. Но я категорически против наклеивания эмоциональных ярлыков, тем более в духе «плохой — хороший». Даже странно, раньше Януш писал более… взвешенно, что ли, академично. Ладно, не мне судить.       — Ну, я слышал, тёмная магия уродует. Пример тому — моя семья, что далеко ходить, — беззаботно сказал Тристан, — у нас в роду было много магов Хаоса и Тени. В итоге я урод, мой папаша — садист…       — Разве такого и без магии мало? — мягко возмутилась Вероник, — и никакой ты не урод. Ты у меня самый красивый мужчина…       — Ну, ты сам понимаешь, так происходит далеко не со всеми. Сама связь куда более тонкая. Да, магия высших сфер влияет на сознание, но и сознание тут — не пассивный объект, мягко говоря. Здесь всё очень индивидуально и сильно зависит от того, как складывается взаимодействие. И оно может сильно меняться с течением времени. Всё опять упирается в недостаточность эмпирического материала. Очень мало тех, кто владеет магией сильно выше среднего уровня. А из тех, кто владеет, почти никто не стремится помогать науке.       — Я всё думал, кстати, почему? Ведь даже абсолютный середняк вроде меня при должной тренировке в той же магии Жизни может вполне неплохо продлить свои дни даже через всем известные техники. Можно легко прожить полторы, а то и две сотни лет, не постигая никаких особых секретов, а люди так в среднем сотню и живут.       — А много кто хотя бы зарядку по утрам делает и за питанием следит? — вздохнула Лорейн, — а это куда проще, чем магические тренировки.       — И то верно, — согласился Тристан.       — Кстати, а ты когда-нибудь применял в исцелении магию Света?       — Сам не использовал, но Терезия однажды применяла при мне. Она, конечно, величайший целитель нашего времени, а ей всего сто с небольшим. По меркам таких талантов — самая юность. Так вот, тот случай был безнадёжный. Я тогда был у неё ассистентом. Человека доставили едва не по кускам. Испробовали всё, сшить сшили, но повреждения мозга, сосудов, магическое истощение… В общем, он умер. И тогда Терезия разрезала себе скальпелем руку, обрызгала его своей кровью, стала читать заклинание… А потом было такое сияние, свет, который как бы в то же время и музыка. Не могу даже описать нормально это ощущение. И вот раз — и человек этот ожил, полностью здоровый.       — А в чём отличие от той же магии Жизни?       — Смотри, вопреки расхожему мнению, лечат не только магией Жизни, для этого все высшие Сферы подходят. Жизнь лечит как бы напрямую, она усиливает и ускоряет собственные процессы, регенерацию. Это отлично помогает против механических травм, повреждений, ожогов и так далее. Можно даже новый орган вырастить из одного маленького кусочка, хотя это уже продвинутая техника. А вот с бактериальными, сами понимаете, не очень — Жизнь ведь не разбирает, микробы же тоже живые. Да и опухоли… Магию Духа мы редко используем, потому что она требует, собственно, эмоций, очень личного отношения к пациенту. Мы не до конца понимаем механизм, но результаты бывают очень сильные… Но и последствия непредсказуемые порой, да и если не смог настроиться, то ничего не выйдет. Плюс моральное истощение, депрессия гарантированы. Поэтому на целительских факультетах нам прямо запрещают Духом пользоваться. Так что в итоге больше всего в ходу Аркана. Ведь мы из тех же атомов, молекул и веществ состоим, что и любой другой физический объект. Тут нужно предельно точно знать устройство всех процессов, и тогда можно совершать почти любые вмешательства, если правильно задать и рассчитать действие. Один минус — учить специалиста долго и дорого, потому и счета за лечение такие… издевательские.       — Ну, а Свет?       — Честно скажу, меня это просто привело в замешательство. Понимаете, я очень внимательно следил, хотел увидеть процесс… А его не было. Совсем то есть — вот человек мёртв и разбит, а буквально в следующее мгновение он уже полностью здоров. Без переходов, без промежуточных этапов.       — Но по идее так не бывает. Всё состоит из мельчайших этапов, крохотных событий…       — Так в чём и дело! А там их не было! По крайней мере, ничего похожего на всё, что я видел до или после. Может, они и были, а я просто не успел разглядеть…       — Выходит, Свет творит вещи из ничего? — сказала Софи, — а что если Свет всё и создал? Тогда, получается, есть Бог?       — Логически тут одно из другого не следует, — поправила её Лорейн, — хотя я ни в чём уже не уверена. Может быть, это так, может и нет.       — Но… если у нас есть такая магия, которая может исцелять любые раны, воскрешать мёртвых… Почему не использовать её чаще? Прости за глупый вопрос, наверняка есть причина, но всё же?       — У всего есть своя цена, увы. Конечно, я тоже первым делом об этом спросил. Терезия сказала, это заклинание изобрела сама святая Сесиль, ещё в Век Героев. Так вот, оно не просто сложное и опасное. Оно невозвратно забирает время жизни человека, перманентно снижает запас магической энергии. Даже Терезия быстро бы одряхлела и умерла, начни она использовать эту магию тут и там.       Разговор снова затих. Все как будто не решались снова заговорить о самом важном и страшном — но Софи наконец собралась с духом.       — Ребята, мне так страшно. Я не знаю, что с Антуаном. Он сам не свой. Он всё время молчит, но молчит не так, как раньше, как-то по-другому, плохо молчит. Его мучают кошмары. Алекс не рассказывал о своих снах, Лорейн? — Софи смотрела с мольбой, словно ожидая услышать какую-то зацепку, и Лорейн чувствовала, что сама слушает Софи с той же самой мольбой, с той же надеждой понять хоть что-то.       — Да, Алекс тоже закрывается. Злится, уходит от ответа, когда я пытаюсь выяснить.       — Мне почему-то кажется, что это что-то важное. Не просто так эти сны. Даже мне однажды приснился плохой сон. Что он сидит и ест из тарелки какую-то склизкую, тёмную жижу, так жадно, безумно, не может остановиться, и его раздувает… Нет, наверное, это ерунда. Просто нервы.       — Знаете, не хочу никого пугать, — сказал Этьен мрачно, не улыбаясь, — но, возможно, вы правы. Дело в том, что у меня тоже были такие сны… Перед тем, как я… Ну, перед попыткой… Мне несколько недель подряд снились кошмары, и я вообще перестал понимать, где сон, а где явь. Хотелось хоть как-то из этого вырваться, ну и… Дальше вы знаете. Вы уж следите за ними, а. Не хочу нагнетать панику, просто…       — Спасибо, что сказал, Этьен. Я теперь и на шаг от Алекса не отойду.       — Мне вдруг подумалось, что это напоминает магию Тени, — сказал Тристан, — не вспомню ни одного конкретного заклинания, чтобы именно такое, но общая картина…       По терранету передали новости — снова нападение маньяка. Большой экран гордо продемонстрировал ужасную картину — дом, трупы, кровь на стенах.       — Новое ужасное убийство после затишья. Серийный убийца влез в дом и вырезал целую семью. Однако на этот раз был задержан подозреваемый. Им оказался разнорабочий, Фриц Шнайдер, в прошлом член ультраправой партии…       Перед ними был мрачный, коротко стриженый молодой человек со шрамом на лице. Лицо было не слишком красивое и довольно-таки свирепое, мускулистые руки покрыты татуировками. Шнайдер работал на фабрике автоматонов у Маклоусона, жил в общежитии. Неподалёку от общежития, на пустыре, нашли недельный труп женщины, лицо было разбито до такой степени, что её личность на данный момент пока не удавалось установить.       Лорейн отвернулась, чтобы не смотреть. Какая жуть… Жить в одном городе с таким чудовищем… Вот так вот выйти на улицу и… Раньше она не была такой трусливой, но теперь бы, наверное, не решилась пойти гулять одной.       — Вам не кажется, что это какая-то ерунда? — ехидно сморщился Этьен, — будь я маньяком, стал бы я убивать около места, где живу? Тем более ещё и экстремист. Как-то это всё слишком карикатурно, вам не кажется? А?       — Но почерк несомненно тот же, что и раньше, — сказал Тристан, — та же жестокость, неистовая ненависть… Он как будто мстит за что-то… Случайным людям, но, может быть, похожим на его обидчиков… Нет? Я просто смотрел результаты вскрытия… Там десятки ударов, чем-то тупым, вроде кулака, но кулака огромного, явно больше человеческого… Очень интересный случай… Он разбивает их в кашу, отрывает руки, ломает кости…       — Тристан, — укоризненно сказала Вероник, — мы всё-таки есть собираемся…       — Ой. Да, точно. Увлёкся, извините.       Лорейн и правда слегка замутило.       — Всё нормально? — спросил Этьен, пройдя вслед за ней на кухню, выпить воды.       — Просто я впечатлительная.       — Вот, не стоило лишний раз включать новости. Насмотришься, потом и жить страшно… — улыбнулся он и вернулся в гостиную.       Буквально через минуту звякнул колокольчик. Алекс наконец пришёл — с ним были только Антуан и Элли. От парней так и тянуло напряжением, тяжестью, злостью и унынием. Показалось даже, что стало труднее дышать. Даже камин, всегда создающий домашний уют, теперь трещал будто бы в глухой пустыне, и никого не согревал. Одна лишь Элли выглядела более-менее нормальной, хотя и у неё были круги под глазами.       — У нас всё готово, — сказала Лорейн, — в душ пойдёте?       Алекс молча кивнул.       — Как день?       — Нормально.       — Давайте просто поедим. Помолчим, если вы не хотите говорить. Просто послушаем музыку, хорошо? Милый, ты как? — Софи взяла Антуана за руку.       — …а? Да, конечно. Я не против, — Антуан отозвался не сразу, и Лорейн показалось, что он даже не понял, о чём вообще речь.       Так и сделали — приглушили свет, включили музыку поспокойнее, принялись обедать.       — Вероник, Тристан? А Влад всё ещё у вас? Он что-то говорил про Альбину? — спросила Лорейн.       — Да, он у нас… Он сказал, она тронулась. Мы, если честно, ничего странного не заметили. Она даже приветливой выглядела, но… Ненатурально как-то. Ну я знаю, на самом деле, она нас не очень-то жалует, — вздохнула Вероник.       — А почему именно тронулась? Что его напугало?       — Сказал, что видел, как она часами сидит в своей комнате и не двигается. Ещё вроде стояла ночью в коридоре неподвижно, и улыбалась.       — Мне бы тоже стало жутко, если бы я такое увидел, — сказал Этьен, — звучит как начало ужастика. Слушайте, а может, она его просто разыграть решила? Он же над ней вечно… подшучивал.       — Это не в её характере, — сказала Лорейн.       — Так ли хорошо мы знаем характер людей, с которыми живём? — вздохнул он.       — Это верно. Иногда мне кажется, что совсем не знаю.       Сразу после обеда Софи и Антуан ушли — вернее, Софи увела Антуана, который всё так же смотрел перед собой невидящим взглядом. Лорейн поговорила с Элли — та призналась, что почти не спит из-за кошмаров, которые одолевают её уже не первую неделю. Она согласилась, что всё это очень странно, и тоже подозревала магическое вмешательство. Лорейн дала ей выпить микстуры от Тристана, и Элли, попытавшись немного растормошить Алекса — увы, без успеха — тоже ушла.       Они с Алексом остались одни, и Лорейн снова почувствовала тревогу. Его взгляд стал чужим, холодным, он избегал смотреть ей в глаза.       — Милый, что с тобой? — она села рядом с ним, обнимая руку, но Алекс слегка отстранился.       В груди заболело.       «Неужели разлюбил… Нет, невозможно, нет…».       — Давай поговорим откровенно, Алекс. Пожалуйста, я так с ума сойду.       — О чём? — взорвался он, — всё нормально! Не хочу я говорить, и всё!       — Нет, не всё. На этот раз тебе придётся ответить. Мы должны поговорить, если ты… Если ты всё ещё меня любишь.       Он не ответил. Лорейн почувствовала, что падает в пропасть, но всё-таки взяла себя в руки. Не отступать так не отступать.       — Что тебе снится? Скажи мне, что бы там ни было, скажи! Я не отстану. Почему ты не можешь мне сказать, Алекс?       — Не хочу! Это моё, моё! Не надо лезть! Не трогай!       На миг ей показалось, что он безумен. Его взгляд стал диким, чужим, страшным. Ненавидящим.       А потом она шагнула вперед, почти ожидая удара, зажмурившись, и обняла его, что было сил. Она не знала никаких заклинаний магии Духа, просто твердила про себя: «Я люблю тебя, я с тобой, не бойся», почувствовала в себе эту силу — та отозвалась внутри, загорелась где-то в груди, разлилась спокойным, ровным потоком. Лорейн направила её в руки, замкнув кольцо вокруг Алекса.       Он рванулся, но она каким-то чудом сумела его удержать. А потом вдруг он обнял её сам, совсем как раньше, как всегда, и поцеловал.       — Алекс?       — Лорейн… Милая. Не знаю, что на меня нашло… так страшно и мерзко…       — Расскажи мне, пожалуйста.       — Хорошо. Мне снилось многое из прошлого — что я разочаровал отца, что из-за меня страдают люди, что… ладно, скажу — что моя первая любовь смеялась надо мной, а иногда — что она погибла из-за меня. Что ты мне изменяешь. Что твой бывший муж повесился, обвиняя нас. Много чего. Но главное было не это. Я так и не рассказал, что именно случилось перед тем, как мы попали в то странное место. Точнее, не всё рассказал. Просто не смог. В общем, когда мы упокоили мертвецов и спустились в подземелье замка, там были люди, ещё живые, они были привязаны, и… и ещё там был меч.       Он рассказал ей всё как есть, и Лорейн замёрзла изнутри.       — Знаю, что ты хочешь сказать. Я был под контролем. Магия Смерти проста в своей грубости — она контролирует тело напрямую, будто тебя хватают невидимые руки и дёргают, как марионетку. Но, понимаешь, я как будто заранее знал, что случится, если я коснусь меча. Не то что буквально знал, просто было сильное предчувствие.       — Но ведь без него вы бы погибли, разве нет? Ты остался без сил…       — Да, силы ко мне вернулись. Но не они одни. Я не владел своим телом, но на какое-то время я слился с его чувствами, понимаешь? То есть не так — он наслаждался убийствами, я чувствовал ужас, вину, страх — но что-то внутри тоже отзывалось. Где-то там, в глубине, мне понравилось то, что он делал. В этом была какая-то… свобода. Лёгкая прохладная пустота на том месте, где раньше была эта постоянная оценка себя, взгляд изнутри и со стороны. А тут он исчез, и стало так легко, сладко, хоть и пустовато. Вся боль замёрзла, осталось только холодное удовольствие кровопускания. Этот меч пожирал их жизненную силу, их чувства, их души. Такое бесстыдное наслаждение — отобрать у другого всё, ничего не оставить, и не отдать взамен ничего, потому что первое, что сжирает этот меч — ту самую совесть, чувство жизни, которая бьётся и пульсирует. А там пульса нет. Вот так. Во снах я снова его ощущаю. Не хочу описывать, что я тогда делаю. Просто когда просыпаюсь, мне всё чаще хочется убить этого монстра, прежде чем он вырвется. Пока ещё могу. Вот так.       Лорейн молчала, потрясённая. Одно она знала наверняка — как бы ни было Алексу сейчас плохо, если он не в силах справиться один, значит, она должна помочь ему. Дать свои силы, как бы мало их ни было.       — Ты сильнее его. Ты ведь его уже победил тогда. Ты изгнал его. Сможешь и сейчас, я знаю. А если нет, то я помогу. Возьми мои силы, если своих не хватит. Не пытайся всё делать один.       Он помолчал, колеблясь — минуту, две, три, четыре — а потом сжал её руку, заключил в объятья.       — Ты права. Меня мучила гордыня, я был готов скорее умереть, чем попросить помощи, открыться. Я чувствовал, что должен победить это один на один, понимаешь? И в этом была ловушка — я же знал, что проигрываю, но победа с чужой помощью казалось унизительнее, чем поражение. Но к счастью, ты меня сегодня победила. Я горжусь тобой.       — Вот и нет, — ответила Лорейн, — сегодня ты победил себя сам.