Глава 18. Узурпатор. Антуан
28 октября 2020 г., 23:12
Вода лилась и лилась, а чайник никак не мог наполниться. Ну неужели это так долго? Так сложно? Разве у него бесконечный объём? Может, в нём дыра? Нет. Он просто делает это назло, смеётся надо мной, мелко пакостит, сговорившись с ручкой двери, хватающей карман, с пролитым на пол чаем, который хочет, чтобы я на нём поскользнулся и если не затылком об косяк ударился, то хотя бы колено расшиб. Печально, когда все вещи в твоём доме, вещи, которые ты считал своими друзьями и помощниками, на самом деле просто ждали момента, когда ты ослабнешь, чтобы разом нанести удар исподтишка, добить тысячей мелких, никчёмных происшествий.
По крайней мере, лучше думать так про чайник, дверь и лужу на полу, чем про друзей. Или — про себя. Но с другой стороны — почему бы не думать? Жужжащая, назойливая бессмысленность, жалящая, как неуловимый слепень, которого не поймаешь, как ни старайся, всегда опоздаешь на полсекунды. Я устал, просто устал. От этих снов, где Софи уходит от меня к бывшему, где говорит всё то, о чём я думал ещё тогда, в самом начале — что она лишь хотела забыть его, что боялась одиночества, а я подвернулся кстати. Что первый восторг прошёл, гормоны схлынули, и теперь она осталась наедине со скучным жирдяем, начисто лишённым того единственного, что привлекает женщин помимо красивого лица — непробиваемой наглости, не знающей и тени сомнения.
Наверно, я неправ. Наверно, я просто придумываю это. Но ведь мы действительно меньше разговариваем. Раньше её было не остановить, а теперь она то и дело ссылается на усталость, на работу… Я, конечно, совсем новичок в теме отношений, но разве это не классические признаки? Разве это — не начало конца?
Меня парализовала эта мысль, как и сознание собственной нелепости, неуклюжести, несоответствия чему-то очень фундаментальному. Во снах я то и дело оказываюсь голым, и не нужно обладать большим умом, чтобы понять — мне недостаёт чего-то, что есть у всех остальных. Я пропустил в детстве какую-то очень важную тему, и теперь этот урок навсегда утрачен. Оно и понятно — когда все учились дружить, драться и находить себе пару, я сидел в стороне, в красках представляя, как что-то пойдёт не так. Что ж, оно и пошло.
Я бы спросил друзей, как быть, но мне вдруг стало ясно одно — им нет дела. Всё это время — лишь иллюзия понимания. Каждый думает о себе, и я не исключение. Я их обременяю, всегда обременял. Лишний, неуклюжий, неудобный. Нелепая ошибка — не чья-то, нечего винить других в своих проблемах, виноваты лишь природа да я сам. Скорее бы. Я жду, я устал ждать — когда наконец её взгляд перестанет бегать, когда глухое раздражение выплеснется, когда она скажет эти слова. «Знаешь, нам нужно сделать перерыв». Или сразу — «нам нужно расстаться». Нет, она постарается сказать мягче, сгладить. Что-нибудь про необходимость отдохнуть и переосмыслить. Она всегда смягчает углы, она не любит быть резкой. Но сейчас именно такой момент, когда чем острее — тем лучше. И вот тогда уже можно будет со спокойным сердцем сделать то, что нужно. То, что я давно прекрасно понимал. Самое жалкое зрелище — человек, вечно ноющий о том, что он никому не нужен. Тот, кто ноет — надеется и ждёт, что к нему кто-нибудь прибежит и заверит, что всё совсем наоборот. Я этот этап прошёл — до того противно стало от себя, что меня совершенно буквально стошнило. Зато теперь догорело и не болит. Я сделаю то, что давно должен был. Избавлю мир от жирного балласта. Пусть вздохнёт с облегчением.
Я всё понял уже давно. Не хватало только этих слов. Я трус, я не могу даже на это сам решиться — мне всегда, всегда нужен был пинок извне. Я не могу сам разорвать умирающие отношения, я буду до последнего ждать, пока меня выкинут, как мусорный пакет. Как же я ненавижу, ненавижу собственную суть — даже не эту внешнюю, уродливую оболочку, нет, что-то куда более глубокое, само существо, обделённое простейшей, вроде бы, способностью — решиться и действовать.
Чашку я поставил неровно, и она окатила мою руку горячим чаем. Ещё один мелкий, предательский тычок. Даже вещи настолько меня презирают, что в открытую насмехаются, зная, что безвольный бегемот даже им не даст сдачи.
Да с какой, в конце концов, стати…
Я схватил чашку, игнорируя жжение, и с размаху, со всей дури швырнул её в стену.
Я вам всем покажу, сволочи.
Кипяток обжёг в ответ брызгами, но мне было всё равно. Осколки осыпали всю кухню, разлетелось и затихло дребезжание. В идеально ровной стене появилась небольшая выбоина. Я упал на стул, обессиленный. Вскоре раздались шаги.
— Что случилось?
Я не поднимал на неё взгляда — не хочу видеть её злой. В этом взгляде нет того, что было раньше. Никогда больше не будет.
— Что ты сделал?
Сломал, испортил, психанул на ровном месте, что же ещё. Веду себя странно. Ну же, давай. Скажи всё это, я словами подавился.
— Что… что на тебя нашло? Что случилось?
Я резко встал и ушёл с кухни. Пускай. Она явно больше переживает из-за чашки, из-за испорченной плитки. Вот пусть ими и занимается, а я пока… Что, собственно? Буду опять сидеть и ждать неизвестно чего? Приговора? Повеления? Мне и тут нужно разрешения просить? Да ну его к чёрту. Ко всем чертям. Не буду я ничего ждать, и к чертям все эти разговоры. Надоело, надоело ждать. Сегодня, сейчас.
Я встал и улыбнулся. Я был рад — хоть в чём-то я наконец проявил силу воли. Собрался — и решил. Встал и пошёл. Оказывается, это просто.
Я уже почти оделся, когда она вошла в комнату. Я сжал зубы. Сейчас снова будет этот взгляд. Сердитый, недовольный взгляд. Недовольство. Проклятое недовольство. Не интерес, не беспокойство — недовольство. Раздражение. Хватит. Хватит, хватит, хватит.
— Хватит с меня! — сказал я резко, но голос мой осёкся и прозвучал тихо, пискляво.
Проклятый слабак.
— О чём ты? Что случилось, мы можем поговорить? Куда ты…
— Никуда! Всё! Можешь ничего не говорить, тебе не придётся больше злиться, что я такой неправильный! Хоть бы сказала прямо, что надоел, так нет, придирки…
— Я не понимаю… Тото… Я не понимаю, что с тобой происходит, я честно старалась, но я не понимаю!
Я не собирался отвечать, не собирался вступать в спор, я хотел просто молча уйти, но что-то меня остановило. Я дёрнулся раз, другой, освобождаясь от невидимой хватки — получилось…
— Тото, подожди! Мы можем поговорить, пожалуйста?
Меня снова что-то схватило. Стало горько и больно, и я ещё раз рванулся.
— Не притворяйся! Я знаю, что надоел тебе, и не отрицай! Ты меньше со мной говоришь, ссылаешься на усталость, но раньше никакая усталость не мешала, не отрицай! Я может и дурак, но не настолько! Не надо меня унижать жалостью, скажи прямо, что всё кончено, ну! Скажи уже! Сколько можно это откладывать? Ну, сколько?!
Я знал, что слова ничего не значат. Я понимал, что ответ получу раньше, чем услышу хоть одно слово. Сейчас она подожмёт губы, отведёт взгляд на секунду, сделает раздражённый вдох…
Софи обхватила меня за шею и уставилась мне прямо в глаза. Взгляды наши встретились, её чёрные глаза горели настоящей яростью.
— Так вот ты о чём думаешь? Об этом? Ты… ты… Серьёзно?
И она запрокинула голову, истерически смеясь.
Я ждал чего угодно. Я был уверен, что её злят мои страхи — что они наконец достали её до той степени, что выжгли последние остатки чувств, что мои глупые эмоции вызывают лишь глухое раздражение, злят напоминанием о том, что человек, которого она разлюбила, имел наглость об этом догадаться… Но это было другое. Совсем, совсем другое. Я застыл, всё ещё не смея поверить.
— Нет, правда? Ты из-за этого так странно себя ведёшь? А я-то… Дура. Сука, блять, ну быть такого не может!
Я опешил. Уж от кого, но от Софи таких слов я не слышал. Она ни разу на моей памяти не материлась, не считая тот единственный раз, когда…
Софи прыгнула и повисла на мне, звучно поцеловав меня в щёку.
— Что… Почему ты…
— Антуан, до этой минуты я была уверена в том, что это я тебе надоела. Что я скучная, заурядная, да и глупая, в конце концов, что мне не сравниться с твоими друзьями, что я не справляюсь, не вывожу, понимаешь? Что у вас там своё братство, и мне никогда не стать тебе таким же близким человеком, как они!
Софи опустила взгляд и заулыбалась.
— Ну и… Я правда устала. Знаешь, я привыкла быть ответственной за чувства близких. У меня всегда получалось понять проблему, поддержать, развеселить… Но сейчас что-то иначе, по-другому, и я… Обиделась на тебя, за то, что не справилась. Я была уверена, что мне по плечу любые проблемы, но…
— Я ангела в демона превращу своим нытьём, — сказал я, — я был уверен, что тебе уже настолько надоело повторять одно и то же, что ты меня уже разлюбила и хочешь расстаться.
Софи снова рассмеялась — уже не истерически, но игриво, хоть и закатила глаза.
— Тото, я же с самого начала знала, что ты чувствуешь неуверенность, и что время от времени тебе необходима поддержка.
— Ну, всему же есть пределы, — я развёл руками.
— Тото, — сказала она серьёзно, обхватив мою шею и снова глядя мне в глаза — тем самым взглядом, как тогда, в первые дни, в первые недели, — я люблю тебя. Больше всех на свете. И мне нужно было не играть в героиню, которой всё по плечу, а сказать прямо — потому что ты уже успел себе навыдумывать, и в этом моя вина. А вместо этого меня охватила гордость, и я решила обижаться, что моих талантов домашнего психотерапевта не оценили.
Я стиснул её в объятиях, спохватившись лишь тогда, когда Софи издала совсем уж тонкий писк.
— Прости, — сказал я, — я тоже тебя люблю. Больше всех.
…Примирение было долгим — мы наслаждались друг другом свободно и легко, как будто только что поняли, что прежде мы раскрывались не до конца, всё ещё немного стеснялись себя настоящих. Наконец, измождённые, мы раскинулись на широкой кровати, наслаждаясь прохладой и наготой. Боль схлынула, и её уход сам по себе был праздником.
— Знаешь, мне кажется, это не случайность. Может, это последствия аномалии, но не странно ли, что все мы разом погрузились в отчаяние?
— Я тоже так думала, — Софи повернулась ко мне, приподнявшись на локте, и я задумчиво погладил пальцем её сосок. Она хихикнула, но продолжила серьёзно, — мы с Лорейн пытались что-нибудь найти о похожих заклинаниях, но пока бесполезно.
— Знаешь, — сказал я, сглотнув слюну, — я ведь сейчас собирался утопиться. Если бы ты меня не остановила… Прости, наверно, я зря сказал это сейчас, но теперь я уже точно не буду этого делать.
Софи побледнела и резко поднялась. Я окинул взглядом её стройную, гладкую спину, ягодицу с родинкой прямо под ямкой у поясницы, и меня охватило неуместное возбуждение. Софи вцепилась в одеяло, но секунду спустя её пальцы разжались.
— А знаешь, я как будто догадывалась. Не было такой мысли в голове, просто чувство, что ещё немного и случится что-то непоправимое. Значит, не показалось…
— Ох, какой же я идиот! Это ведь магия Тени. Нет, я не понимаю. Не понимаю, как я не мог это понять так долго! Ведь всё же сходится, всё как будто… Внезапный приступ уныния, подавленные негативные мысли и чувства, накрывающие с головой… Что ещё это может быть?
— Но кто мог наложить заклинание? Когда? И… и зачем?
— Не знаю, не знаю! Но если так, нужно предупредить всех. Нужно… Нужно всем сказать, и немедленно. Нет, сначала выяснить, что это.
— Тото, подожди. Может, сначала…
— Да, да, конечно! Нужно ещё раз всё проанализировать и понять, что именно могло быть причиной. Но времени терять нельзя. Что если ребята… Что если кто-то прямо сейчас…
Я тут же отправил сообщения — к счастью, все отозвались, хоть и не в самых лестных выражениях.
Поразмыслив, сколько мог, я решил: в таком состоянии, в каком недавно был я, в каком находятся остальные ребята, пытаться что-то донести смысла нет. Я бы сам и слушать никого не стал ещё час назад. Поколебавшись, я всё-таки написал профессору Кею и Альфреду. Оба согласились поговорить.
***
Меня приняли тем же вечером — скорее даже ночью, без особого результата. И Кей, и Альфред согласились, что на мне всё ещё действует теневое заклятие, но не стали рисковать и пытаться его снять. — Я не представляю, кто мог бы сотворить такое, — проворчал Кей, — точнее, представляю, и мне это совсем не по душе. — Если мы попробуем вмешаться, последствия могут быть непредсказуемые, — добавил Альфред, с интересом изучая мою ауру. — И что же делать? — Я бы сказал, идти к Мерлину, но он так и не появлялся с того самого дня, как вы вернулись. Попробую связаться с Ланселотом и Нимуэ, но не уверен, что смогу. — А знаешь, — задумчиво протянул Альфред, — есть у меня одна идейка. Мне скоро нужно будет ненадолго отлучиться, но я тебя сведу кое с кем. Не уверен, что это решит проблему, но… шансы есть. …На следующий день, как и было условлено, я ждал в парке, попивая не очень хороший кофе на террасе с видом на фонтан. От всплеска жизненной силы, которому я обязан моему самому близкому человеку, уже почти ничего не осталось. Я надеялся, что каким-то чудом это просветление насовсем развеет промозглый морок, сковывающий и промораживающий мои внутренности, но он вернулся на следующий же день, едва только зашло Солнце — холодная игла ткнула под рёбра, в комнате резко похолодало, и откуда-то из самой глубины, из подвала моей души потянуло влажной стылостью: неужели ты, дурак, в самом деле поверил в эти сладкие сказочки? Тебе нравится себя обманывать, правда же? Убеждать себя, что всё будет хорошо, что всё наладится. Кладбища забиты такими неудачниками: подыхая в луже, в полном одиночестве, они продолжают бредить о грядущей славе, богатстве и любви. Каждый уверен, что именно ему повезёт, но стоило бы задуматься — откуда тогда столько неудачников, чья смерть если кого и интересует, так только крыс да ворон? Софи как-то сразу почувствовала эту перемену: она обняла меня, гладила, шептала слова, в которые я хотел верить, боялся верить… Ледяной морок ощетинился иглами, и мне захотелось сломать Софи, как куклу, за то что она продолжает держать меня за дурака, морочить мне голову лживыми словами, только чтобы побольнее ударить потом, чтобы бросить меня в тот самый миг, как я расслаблюсь. Я почти поддался этому желанию, но она не отпускала, держала меня крепко, нежно — и вот я сделал этот прыжок, поверил, шагнул в ледяную пропасть… И Тень отступила. В ту ночь я спал спокойно, мне не снились кошмары, но проснувшись, я понял, что заклятие всё ещё не побеждено: оно притаилось где-то в глубине, и лишь иногда я чувствовал его, как чувствуют пальцы ног холодное касание крохотного сквозняка. Видимо, Тень решила подобраться с другого края: сидя в парке, я смотрел на людей, а внутренний голос — не знаю, мой или нет — нашёптывал мне о каждом, приоткрывал на долю секунды их мысли, поступки, чувства… Кто-то просто изменял жене или мужу, втайне гордясь этим, кто-то бил жену, кто-то детей, кто-то говорил гадости за спиной, кто-то довёл человека до самоубийства — но все были ещё и непроходимо глупы. Их не интересовало ничего, кроме простейших удовольствий, ради которых они готовы буквально на что угодно, они никогда не чувствуют вины, что бы ни творили, а если и пытаются жить нравственной, интеллектуальной жизнью, это служит лишь для того, чтобы льстить себе чувством превосходства над толпой, чтобы греть своё бесконечное, раздутое эго. На самом же деле им всё равно. Если завтра исчезнут правила, если не станет полиции, они и на секунду не задумаются, прежде чем начать грабить, убивать и насиловать — хотя теперь ходят и улыбаются друг другу. Меня затошнило от отвращения, и я закашлялся. Мимо прошли демонстранты — требовали отставки «диктатора Эври» и заодно запретить какую-то неправильную популярную книгу. Не могу. С ранней школы нам рассказывали о равенстве, социальной справедливости, о том, что нет хуже вещей, чем дискриминация, угнетение, подавление человека человеком. Но почему тогда ради этих светлых идеалов нужно всегда что-то замалчивать, утаивать, подвергать запретам и цензуре? Нет. Я не хочу такого добра, такого гуманизма, ради которого нужно лгать и умалчивать. Если мы отказываемся смотреть в лицо какой-то правде, пусть и страшной, и грязной, разве мы заставляем её исчезнуть? Нет. Она только этого и ждёт. Она забирается нам под кожу и медленно, не спеша выедает нас изнутри, пока не останется лишь фальшиво улыбающаяся, пустая оболочка. Я не знаю, что со мной происходит, но кажется, заклятие, наложенное на меня, приоткрыло мне глаза. Теперь я начинаю видеть людей — их подлинную, теневую сторону. Мне не нравится то, что я вижу. Мне хочется закрыть глаза. Хочется… — Скажите, шевалье, коль скоро вы достаточно добры, чтобы покормить несчастных птиц, не угостите заодно и даму? Я вынырнул из размышлений, чуть не вскрикнув. Проклятый идиот, прозевал! И это — рыцарь? Да если бы… Впрочем, какая теперь разница? Ко мне обращалась девушка, тоже решившая покормить уток у фонтана. Звук её голоса поразил меня красотой и мелодичностью, и ещё до того, как я повернулся к ней, я знал, что она очень красива. Я ошибся — она была куда красивее, чем я мог себе представить. Тонкое серое пальто, чёрная шляпка, из-под которой падала серебристая прядь, огромные пронзительно синие глаза, безупречные черты… — Булкой? — ответил я машинально и тут же упрекнул себя за глупую шутку. Девушка же рассмеялась и произнесла пароль. Я произнёс отзыв, и она кивнула. — Достаточно будет кофе. Альфред хорошо о вас отзывался. Меня зовут Сильвия. — Боюсь, он преувеличивает в мою пользу, — сказал я, — Антуан Гроссини, но вы уже знаете. Она кивнула, и мы вошли в кафе, сели в отгороженную зону. Я попытался собраться с мыслями и начать рассказывать о том, что случилось, но Сильвия меня прервала. — Я примерно представляю, что случилось, поэтому не будем терять времени, поболтаем как-нибудь в другой раз, хорошо? Сейчас я попрошу вас мне полностью открыться — примите предосторожности, я прекрасно понимаю, если… Я махнул рукой. — Вы — моя последняя надежда, мы и так уже стоим на волосок от гибели, так что хуже уже вряд ли будет. Делайте, что считаете нужным. Она посмотрела на меня с интересом, тонкая серебряная бровь чуть изогнулась. — Что ж, в таком случае, протяните руки и откройте ауру. Постарайтесь ни о чём не думать, я всё сделаю сама. Если выживу, конечно. Что ж, весьма обнадёживающе. Я очистил, насколько мог, разум, и протянул Сильвии руки ладонями кверху. Сильные, горячие пальцы коснулись моих, и по всему телу пробежала искра. Ледяной, обжигающий взгляд Сильвии впился в меня, и я ощутил, как меня подхватило могучее течение. Сейчас я не смог бы сопротивляться её взгляду, даже если бы захотел, но я доверился и отпустил на волю всё — все кошмары, все навязчивые, монотонные мысли, ничего не скрывая. Её взгляд, как луч прожектора, рассекал чудовищ, прорывался в глубины подсознания. Это было мучительно больно, все мысли и чувства протестовали, но я держался одной лишь силой воли. Это закончилось быстрее, чем я ожидал — хотя не могу сказать наверняка, ведь чувство времени я утратил. Просто в какой-то момент боль стала невыносимой, а потом у меня изнутри что-то резко выдернули, будто лопнул нарыв и потекла отвратительная чёрная жижа. Я задыхался от боли, но мне становилось легче с каждой секундой. Сама же Сильвия выглядела помятой — идеально уложенные волосы растрепались, лицо побледнело, грудь вздымалась — она тяжело и медленно дышала, будто очутилась высоко в горах, где не хватает воздуха. Мы не сразу пришли в чувство, а когда пришли, сначала молча пили кофе, а потом жадно набросились на десерт и вдруг засмеялись, потому что у обоих на лица налипли крошки. Наконец, она заговорила: — Я сделала что смогла, Антуан. Может это и звучит так, будто я оправдываюсь, но это самое искусное заклинание Тени, с которым мне доводилось иметь дело. Кто бы его ни наложил, это был непревзойдённый маг. Откуда у вас столь могущественные враги? Карфаген? Я пожал плечами и вздохнул: — Хотел бы я знать. Но вы же справились? — Не уверена. Скорее, нет. Это заклинание похоже на очень коварную болезнь, оно прячется в самых тонких струнах души, и мне не хватает точности и тонкости, чтобы его изгнать. Крохотная ошибка — и последствия будут непоправимые. В конечном итоге, это сможете сделать только вы сами. Но мне удалось ослабить его, фактически — отмотать на начало, остановить развитие болезни. Вы говорите, такие же симптомы у всех членов команды? — Да, насколько я знаю. Но не уверен, что все готовы согласиться на исцеление. И потом, вас это, кажется, сильно вымотало… — Не буду врать, да. Повторить такое ещё семь раз я не смогу — борьба с Тенью всегда обоюдна, и в какой-то момент это заклинание просто перекинется на меня. А если каждый раз восстанавливаться, мы не успеем. Это заклятие усиливается по экспоненте, и совсем скоро прорвётся. — Я хотел убить себя или… близких. Но вы это видели, думаю, — сказал я, опустив взгляд. — Да. Рано или поздно случится что-то из этого — но даже если ваши друзья невероятным усилием воли смогут сдержаться, не сделав ни того, ни другого, заклинание, если ему не дать выхода, начнёт разрушать их тела. Как стрела Тени — стремительный, неостановимый некроз. Словно учуяв мой страх, где-то глубоко, в самой крови шевельнулся предупреждающий холод. — Значит… мы просто сгниём изнутри заживо, и ничего нельзя с этим поделать? — Не стоит отчаиваться. Отчаяние, как ничто другое, усиливает Тень. Впрочем, это вы и так знаете. У вас есть несколько дней — заклинание ослаблено и не сможет вас контролировать какое-то время. Попробуйте всё-таки связаться с магистрами Камелота. Если кто-то и сможет вам помочь, то только они. Держитесь, Антуан. Всегда лучше попробовать, прежде чем сдаваться. Я поблагодарил Сильвию и остался допивать кофе. Кажется, наши действия повлияли на окружающих — я заметил, что все посетители, не сговариваясь, разошлись, не закончив трапезу, а те, кто ещё толкался у выхода, ни с того ни с сего начали друг на друга рычать. Я вздохнул. Очень тянуло поддаться унынию, потому что ситуация складывалась практически безнадёжная. Но Сильвия права — впасть в отчаяние никогда не поздно. Сначала нужно попытаться что-то сделать. Кажется, мне наконец улыбнулась удача — не успел я отойти от кафе и на двести метров, как пришло сообщение — от профессора Кея. Он говорил прибыть незамедлительно, и я шестым чувством ощутил — он принёс хорошие новости. Он нашёл способ.***
Через день, поломав голову, я всё-таки смог придумать, как собрать всех в одном месте. Пришлось немало похитрить и выдумать ложных манёвров, но в конечном итоге вся команда собралась в условленном месте, на пустыре недалеко от Цитадели — каждый был уверен, что я напарник в новом задании, и каждый был, мягко говоря, неприятно удивлен, увидев всех остальных. — А он что тут делает? — глянула Элли на Дэйва, — я же сказала, что не хочу видеть этого кобеля… — Рот закрой, шлюха! Ты меня ещё будешь обвинять? — тут же взвился Дэйв, мгновенно принимая боевую стойку. — Эй, следи за языком, — Алекс сделал шаг вперёд, собирая силу в кулак. — А ты чего вскинулся? Тоже с ней спал, что ли? — выкрикнул Дэйв и тут же атаковал. Алекс и Элли среагировали моментально. Заклинания столкнулись, Элли отбросило, но она тут же поднялась и бросилась в бой. Альбина, до того стоявшая совершенно неподвижно, вдруг стремительно нагнулась, подхватила упавший кинжал Элли, с отчаянным криком метнулась к Алексу, взмахнула рукой и вонзила кинжал ему в спину. Она замахнулась, чтобы ударить снова, но Алекс отбросил её. Я стряхнул с себя оторопь, прикоснулся к крохотному амулету на шее, который мне передал Кей, и прошептал, чувствуя, как мой язык пытается сковать невидимая сила. — В час несчастья, в час нужды, в час невзгоды страшной… В голову вонзился острый шип, желудок скрутило. Что-то, что жило внутри меня, очень не хотело, чтобы я читал эти стихи. Но я знал, что я сильнее. — Друг, заступник, отзовись, и не дай пропасть нам… Все — и дерущиеся, и наблюдающие за дракой, абсолютно синхронно развернулись в мою сторону — даже лежащий на земле, окровавленный Алекс. В лицах друзей не было ничего знакомого. Это были чужие люди — если люди вообще. Меня пронзило ощущение, что передо мной лишь маски, восковые фигуры, точные подобия — а под ними скрываются существа, исполненные ненависти и злобы, в которых нет ничего человеческого. Они сделали шаг ко мне, и их губы растянули одинаковые, неестественно широкие улыбки. — Ветром, пламенем, росой, и звездою в небе… «А что если это я ненастоящий? Что если подменышем всё это время был я, и это мне мерещится невесть что, и сейчас я готовлюсь обрушить смертельный удар на самых дорогих мне…» — Нам дорогу освети, и приди скорее! С пальцев моих друзей — или тех, кто захватил их тела, готовились сорваться заклинания. Боевые, в полную силу, в этом я не сомневался, как и в том, что мне их не заблокировать. Но главное я сделал. Что дальше, уже неважно. Они не успели нанести удар — я хотел верить, потому, что тоже боролись, из последних сил. С реки вдруг ударил ветер — сбил всех с ног и разбросал, как листья. В первое мгновение мне показалось, что это даже не ветер — хохот великана, весёлый и великодушный. И настолько свежим он был, что впервые за несколько недель я вдохнул полной грудью, и всю налипшую на душу грязь сдуло прочь, заглушило и швырнуло в реку этим могучим смехом, рядом с которым мои терзания были как пылинки. Однако хохочущий ветер не смолк — он закружился вихрем, подхватывая ветки, старое покрывало, дырявый башмак — и вдруг из всего этого хлама сложилась фигура. Тряпка обратилась роскошным одеянием, ветки — руками, и вот, в вечернем тумане проступили знакомые очертания. Сэр Мерлин, Хранитель Империи, полупрозрачный, со звёздами вместо глаз и туманом вместо бороды, ударил о землю могучим посохом, мгновение назад бывшим обычной палкой. — Расступись, ночная мгла, власти нет твоей отныне! Силой радости, добра, говорю тебе — изыди! Я глянул на друзей — их лица были искажены болью, они боролись. Время от времени возвращались те, искажённые улыбки. Они говорили один за другим, будто марионетки, озвучивающие реплики по очереди. — Жалким смертным не дано понять, — голос Каролин дрожал от надменности. — Сколь ничтожны их силы, — голос Анжелик был медовым и обволакивающим. — Сколь глупы их мечты, — дребезжал Дэйв. — Но мы узрели истину, — Жан обдал холодом. — Что нет ничего важнее удовольствия, — голос Элли звучал развратно и похотливо. — Власти и могущества, — прохрипел Алекс. — И мести, мести всем, кто наносил тебе обиду! Всем, кто не даёт тебе жить! — от ненависти в голосе Альбины мне стало дурно. Весь адский хор издал крик, от которого у меня заболело в ушах, потемнело в глазах, и я упал на колени, мечтая лишь об одном — прекратить эту боль, присоединиться к ним, слиться, пускай и во зле, в ненависти, но с ними… — Власть над душами имея, сила зла лишь слабость суть, — ответил голос Мерлина, могучий, недрогнувший. — Злу преподан будь урок, колдовству выходит срок! — Мерлин хлопнул в ладоши, и могучий порыв ветра исторг из груди моих друзей, из моей груди — облако чёрного тумана, цепляющееся когтями за рёбра, руки, лицо. Тень вползала обратно, и я чувствовал, что меня рвут острые крючья. — Что происходит? Мы… мы свободны? — заговорила Элли уже своим, нормальным голосом, всё ещё задыхаясь. — Поспешим, друзья. Время ещё есть, но вам предстоит сразиться со злом. Вперёд! С этими словами призрачный образ великого мага вновь превратился в сияющий вихрь. Вихрь втянул нас всех в себя, и всё вокруг заполнилось глубокой синевой, как внутри портала — только этот портал то и дело петлял, кружил, поворачивал — пока не закончился так же резко, как начался. Еле удержав равновесие, мы вновь, как в зацикленном сне, оказались на балконе ректора Университета. На столе стояла всё та же лампа, и её уютный свет согревал тело и душу. Мне было хорошо, но лёгкая, почти неощутимая тяжесть всё ещё оставалась — чёрное пятнышко, скрытое в самой глубине. — Что произошло? — спросил Алекс. — Всё позади? — прошептала Элли. — Не совсем, друзья мои. Соберитесь с духом, придите в себя. — Я… Я не знаю, что на меня нашло, — дрожа, пролепетала Альбина. — Зато я знаю, — ответил сэр Мерлин, — на вас нашло древнее и страшное заклятие, посланное врагом, о котором мы с вами уже говорили в этом кабинете. — Так значит, это магия Повелителя Теней? — спросил я, хотя уже догадался, что это мог быть только он. — Да. Эти чары проникают через сны, подтачивают изнутри, ломают волю, доводя до отчаяния. Они превращают самую крохотную царапину в рваную рану, до тех пор, пока человек не преисполнится жажды убийства, пока не убьёт себя или другого — и, перейдя черту, навеки становится рабом Повелителя. Он показывает мир в самом чёрном из зеркал. — Но ведь, — произнесла Альбина почти шёпотом, — то, что снилось, это… правда? Разве нет? Ведь на самом деле всё так и есть. Я… не понимаю. Я бы никогда так не сделала. Но ведь я хотела этого, хотела сама! — Тень никогда не делает того, чего человек совершенно не хочет, не показывает того, о чём бы он ни разу не думал сам. Она подобна зеркалу — кривому зеркалу, увеличительному стеклу. Она берёт за основу правду — и искажает её пропорции так, что остаётся лишь горечь, ненависть, отчаяние. Но вы — больше того, что есть в этих снах. — Всё… правда позади? — спросила Элли, — мне намного лучше, но кажется… — Нет, не кажется. Я дал лишь временное облегчение, но полностью излечиться от этого заклятия можете лишь вы сами. — Но мы пробовали! Мы каждый день… — Я знаю. Знаю, вы сражались и побеждали день за днём. Я не сказал, что вы должны сделать это в одиночку. Посмотрите-ка на балкон. К нам как раз вовремя пришёл долгожданный гость. Стоило ему произнести эти слова, как за спиной забрезжил свет. Сначала я подумал, что уже рассвет, но это было невозможно, ведь сейчас почти полночь… Обернувшись, я увидел его. Это было существо — огромное, значительно больше льва, со львиными ногами и телом, но голова, крылья и хвост его были орлиные. Это был грифон, существо, каких в Империи не водилось. Глаза его и источали тот свет, что я принял за сияние зари. Грифон издал крик, оглушительно громкий, но мелодичный, как песнь. Мне стало очень больно от его взгляда, но отвернуться я не мог. Свет и эта музыка были чем-то единым, чем-то настолько превосходящим самое моё существо, что я сам себе показался маленьким, ничтожным, как муравей — и в то же время я готов был поклясться, что я вырос выше горы. Свет обжигал — нет, сжигал меня изнутри, слепил — но я видел дальше и лучше, чем когда-либо прежде. Я взглянул перед собой — из моей груди, груди гиганта тянулось извивающееся, будто червь, щупальце, а на его конце тоже был я — искажённая, отвратительная фигура. «Я жалкий, никому не нужный, скучный, зануда, — картинно плакал тот, другой я, злобно поглядывая вокруг, — я один, совсем один, бедный я несчастный! Вы все лишь притворяетесь друзьями, а я, а я… Склонитесь и скажите — никто не нужен, кроме меня! Я, лишь я! Я!». — Да замолчи ты, — сказал я тому себе, — от звуков моего голоса его чуть не сдуло. Чёрное щупальце дёрнулось, и в груди стало больно, но эта боль раскрывала что-то, дремавшее внутри — будто новая сила, которой слишком тесно в узкой оболочке. Я понял, что настал момент выбора. Даже Свет не может сделать это за меня — только я сам могу избавиться от этого. Но это будет больно. Намного больнее, чем сейчас. Может быть, я даже умру. Если я поколеблюсь, то пропаду. Быстрее, чтобы не застыть в нерешительности, я схватился за ускользающую, будто дымок, Тень, своей огромной, сияющей золотом рукой, и одним движением вырвал этот злобный корень. Боль продрала до самых костей — Тень пустила корни в каждую мою клеточку, и я был уверен, что разорву себя напополам. И разорвал. А потом боль прошла — внезапно и полностью, в одно мгновение. Я шагнул вперёд, к этому золотому сиянию, чтобы увидеть, узнать, что там, не обращая внимание на то, что моё тело, кажется, вот-вот расплавится, как свеча, испарится в этом сиянии… Сильная рука легла мне на плечо. — Не торопись, — сказал Мерлин, — ты и так подошёл очень близко, но здесь как нигде важно знать, где остановиться, иначе Свет ослепит и сожжёт тебя так же, как теперь исцелил. Я отступил на шаг, и сияние угасло, вместе с ним и песнь. Глаз грифона всё ещё светился, но это была искра, сполох, готовый разгореться вновь. Я оглянулся и увидел, что сэр Мерлин закрывает собой Альбину — она заслонила лицо руками, упав на колени, её мелко трясло. Старик обнял её, помог встать на ноги, шепнул что-то на ухо. — Это… — Это грифон, Дитя Света. Вы видели воочию Тайное Пламя, оно коснулось вас. — Это… было очень больно, — сказала Каролин. По её щекам текли слёзы, и только теперь я понял, что тоже плачу. — Свет причиняет боль, Тьма дарует наслаждение. Это не значит, что боль хороша, а наслаждение плохо, как это часто и неправильно, увы, понимают. Но это многое говорит о нашей природе. Зачастую верный путь выстлан терниями. Но я думаю, вам есть что сказать друг другу. Да, нам было что сказать. Элли и Дэйв, обнявшись, рыдали и целовали друг друга, бормоча извинения, смеялись и плакали. Каролин, сжавшись, тоже плакала, стоя на коленях. — Я думаю, вы и так знаете, но… Я смеюсь над другими, чтобы не смеялись надо мной. Про… простите меня. За всё, что наговорила. Я знаю, что я бездарность, но это… — Не так, — закончила за неё Анжелик, которая тоже была в слезах, — а я так никогда и не раскрывалась до конца. Привыкла считать себя избранной, особенной. Вот и урок, и поделом. — Я тоже избегал вас, — сказал Жан, — не потому, что не хотел дружить. Я боялся — и злился на себя за то, что нуждаюсь в других. Не хотел в этом признаваться. Думал, это будет слабостью. Но я бы… Я бы хотел быть вашим другом. — А я… Наверное, уже этого недостойна, — сказала Альбина, даже не пытаясь вытереть слёзы, — хотя долгое время думала, что это вы недостойны меня, ведь я… Такая правильная и хорошая. Делаю всё, чтобы быть правильной, но я никому не интересна. Я хотела, чтобы меня признали, чтобы ты, — она глянула на Алекса, — любил меня, только меня, смотрел на меня… И я ненавидела тебя, ещё до всякого заклинания. Это меня сожрало. Я боюсь, что может, уже поздно. Прости. Я… Я хотела тебя убить. — Но не убила, — сказал Алекс, — ты ведь могла попасть в сердце, но… Прости меня. Я виноват — я обманул твоего отца, предал его доверие. Но… — Так получилось, — остановила его Альбина, — теперь я вижу это. Вижу то… что давно понимала, но очень не хотела принимать. Настолько, что мне было проще ненавидеть. Я же не знал, что мне сказать — мне просто было хорошо. Я был счастлив, что это закончилось — я не ощущал больше этого зла внутри, даже самой маленькой его частицы. — Теперь всё… Точно позади? — спросил я сэра Мерлина. Тот улыбнулся. — Если говорить об этом заклинании — да. Вы смогли от него избавиться, и оно вам больше не угрожает. Но это не означает, конечно, что вы навсегда уничтожили собственную Тень. Это и невозможно — те, кто верят, что им это удалось, на деле поглощены ей целиком и полностью. Она вернётся — она ваш вечный спутник, который всегда нашёптывал и будет нашёптывать в левое ухо, как раньше говорили. Но в вашей власти всякий раз заставить её умолкнуть и знать своё место. Теперь вы чувствуете небывалый подъём, но он не продлится вечно. Вернутся и страхи, и обиды, и сомнения. Это не заклятие — вы лишь вернётесь с небес на землю, но не провалитесь в преисподнюю, если не поддадитесь её шёпоту. Но слушайте. Времени у нас немного, а я ещё должен сказать вам кое-что очень важное. Я думал, время ещё не пришло, но Обманщик уже коснулся ваших душ, а значит, между ним и вами теперь есть связь. Это значит, что вы останетесь в его поле зрения, и ваши чувства и мысли, как ни страшно это звучит, уже не только ваши — теперь они для него открытая книга. А это значит, что рано или поздно вы ещё столкнётесь с ним лицом к лицу. От этих слов мне стало по-настоящему страшно. — Я не смогу быть рядом всегда, хотя и постараюсь. — Вы спасли нас второй раз, — сказала Элли, — как мы можем благодарить… — Словами благодарности, Элли, — улыбнулся старик, — они для того и созданы. Но я бы хотел закончить. Я должен рассказать вам кое-что о магии — возможно, вы уже это почувствовали, но ваш разум привык держаться иных догм. Вас учили, что магия — это безличная сила природы, орудие в руках человека. Лишь то, как человек её использует, делает её хорошей или плохой. Она лишь инструмент и материал, мы же — скульпторы, придающие ей нужную нам форму. Так учит нас век рационализма, век точного расчёта и цифр, век науки и технологий. Магия для него — лишь инструмент, но и человек, если подумать, тоже. Счастье и горе измерены и найдены лёгкими, любовь названа именами гормонов в теле и облачена в инструкции, жизнь — в алгоритмы. Казалось бы, я, маг Арканы, должен всецело разделять этот подход, разве нет? Но сама по себе Аркана, хоть и зовётся магией Разума, магией Порядка — вовсе не обязательно должна быть лишь такой. И уж тем более другие стихии. Магия может быть не только сухим алгоритмом, она может быть диалогом, встречей с самим мирозданием — личности с личностью. Есть другой мир, друзья мои — и вы знаете об этом, потому что чувствовали в сердце его зов. Зов приключения, чуда, волшебства — того, чем на самом деле всегда была магия. Услышав этот зов, вы никогда не станете прежними — потому что это зов настоящего, подлинного мира, и увидев его однажды, нельзя больше спрятаться за стеклом рациональных построений, как нельзя долго продолжать спать, осознав, что спишь. И всё же истинный мир не всегда бывает светел. Вас он прежде коснулся своим чёрным крылом. В истинном мире есть зло, и зло это страшнее и убийственнее, чем зло обычного мира. Оно задело вас лишь слегка — и ваши души истекли кровью и слезами. Ваша слабость не ваша вина — вы не привыкли к настоящему миру, к настоящей боли и настоящей радости. Но стекло разбил злой ветер, чуть не убивший вас своим холодным дуновением. Вы начали знакомство с настоящим миром с кошмара, со злых чудес и злого волшебства. Но светлый лик прекраснее и сильнее тёмного — вы и это увидели теперь. Теперь оба этих лика стали для вас реальностью, и прежний мир навсегда останется колыбелью, в которую нельзя вернуться. Профессор Томашевский был прав и неправ, когда писал о Свете. Свет действительно может ослеплять — очень немногие выдерживали его сияние, не впадая в убийственную для себя и других гордыню, не выжигая себе глаз. И всё же Свет — источник самого бытия, источник всей радости и надежды. Правда в том, что те, кого он однажды коснулся, больше не принадлежат лишь себе. Они принадлежат истинному миру, и всякий выбор, в том числе отказ от выбора, будет сделан лишь в перспективе этого Света. Каждый из тех, кто видел его, во всякий момент жизни обречён выбирать между Светом и Тьмой. Свет коснулся вас. Это не случайность и не совпадение. В глубине души каждый из вас ждал этой встречи. Что ж, она свершилась. — Так значит, — проговорил я, — я всё-таки не сумасшедший. Всё убеждало меня, что наш мир — обман, фальшивка. Все доводы разума говорили, что я неправ, что я заблуждаюсь, все данные, факты, вся наука… Но я так и не принял этого сердцем. Я никогда прежде не видел Свет, но почему-то отказывался верить в то, что его нет. В то, что наш привычный мир — это всё, что есть, и никакого другого быть не может. Для меня он так и оставался сном, наваждением. Не весь, конечно — друзья, Софи… Это всегда было настоящим, и… — Ты был верен себе и не стал лгать, что видишь то, чего нет, Антуан. Ты ищешь правды и однажды найдёшь её. — Но что… Что нам теперь делать? — спросила Элли. — Сейчас вас ждёт долг. Горе. Битва. Вы окажетесь на краю, но потом… Я отправляюсь в Заповедный Край, друзья мои. Она зовёт меня. Однако, говорит она, недолог час, когда и вы окажетесь там и узрите Белые Врата. — Она… Это Белая Чародейка? Она о нас знает? Она о нас говорила? — Да. — Но… как? Откуда? — Ей ведомы ваши радости и печали, нити судьбы, из которых соткано мироздание. Она встретит вас, и там, в Заповедном краю, вас ждёт то, чего вы искали. Ответы. Мир. Истина. — Она… она маг Света? — Она маг, каких больше нет на свете, — улыбнулся сэр Мерлин, — и моя названая сестра. Она и есть Заповедный край, в нём всё покорно её воле, всё питается её благословенной силой. В её сердце бьётся Свет, и она наделена даром узреть нить судьбы всякого, кто заглянет ей в глаза. Она принесёт вам мир, исцелит ваши раны, поможет найти путеводную нить, когда придёт время. Но прежде этого вам ещё предстоит пройти тяжкие испытания. Не знаю, облегчил ли я ваши плечи или отяжелил их — но теперь, в этот день, ваш путь в истинный мир действительно начинается. Дороги назад нет — эта скорлупа разбита, но я протяну вам руку, если вы решитесь сделать шаг в неизвестность. Вас ждёт и радость, и боль, и страх — на самом краю пропасти, между двух великих истин. Вам откроются два лика мира, ослепительно чёрный и ослепительно белый. Чародейка сказала однажды, что вся мудрость мира и вся сила состоят в том лишь, чтобы одновременно видеть Свет и Тьму, оба лика мироздания, и не отводить взгляда. Теперь же — не бойтесь. Сейчас я вас вновь покину, потому что я нужен там, в Заповедном Краю, потому что она зовёт меня, а значит, надвигается опасность. Вы же отдохните и наберитесь сил. Впереди новая битва. Сказав это, сэр Мерлин надел свою шляпу, взял посох и подошёл к грифону. Они поклонились друг другу, и великий маг оседлал зверя. Тот, взмахнув крыльями, взлетел. Мы вышли на балкон, не отрывая взгляда от полёта. Грифон, взмахивая могучими крыльями, оставлял за собой золотистые искры, набирая высоту. Наконец, на секунду замедлившись, грифон рассёк небо надвое, золотой кометой устремившись на Восток.
