Глава 19. Свечи гаснут. Чарльз
28 октября 2020 г., 23:12
В день похорон Робера Эври небо сильно хмурилось. Время от времени дождик приступал моросить, но тут же прекращался, чтобы не распугать политическую элиту Империи.
Эври был открытым католиком. Трэвис, бывало, посмеивался над этим, говоря, что канцлер всеми силами пытается осложнить свою политическую карьеру. После его смерти это означало, что прощание пройдёт в церкви. Огромная толпа людей — а кто из них был канцлеру близок? Жена, да несколько бывших сослуживцев, пару из которых он повысил до генералов незадолго до смерти, как-то обособились из толпы. Было много товарищей по партии, похоронами заправляли дядя и глава Консервативной партии, старик Аррас. Чарли всё время смотрел на вдову канцлера — она стояла, прямая как стрела, с неподвижным взглядом, полным гнева и горечи. Леклерк, обильно потея, булькал что-то про соболезнования, потерю и плодотворную работу, которая продолжится — на этом моменте мадам Эври резко развернулась и пристально посмотрела новому канцлеру в глаза — тот отвёл взгляд.
Трэвис, стараясь не смотреть в сторону закрытого гроба (тело, как узнал Чарли, было сильно повреждено), произнёс несколько фраз о конечности всего, смирении перед всесильным временем и печальной участи смертных. Министры и коллеги по партии говорили похожие слова, меняя местами фразы, сослуживцы вспоминали истории времён молодости, утирая глаза платком. Наконец, подошла даже жена Дугласа Маклоусона, который бесцеремонно возвышался в первых рядах. Они со вдовой Эври были как пара кукол — обе маленькие, по-девичьи стройные, только мадам Маклоусон была брюнеткой, а мадам Эври — блондинкой. Жена олигарха высказала соболезнования, мадам Эври посмотрела не неё в упор, и Чарли не мог сказать, было в этом взгляде больше ненависти или искреннего недоумения.
— Вам не стоило так утруждать себя, — сказала она наконец тоном глубоко оскорблённого человека.
Мадам Маклоусон невозмутимо и вежливо улыбнулась в ответ.
После отпевания процессия отправилась вслед за носильщиками. Чарли догнал короля, тот вёл вдову под руку. Поодаль шли Леклерк, Трэвис и Буркхардт.
Сморщенный, как сушёное яблоко, этот сухой старик с большим крючковатым носом был самым богатым человеком в мире, но казалось, что он еле сводит концы с концами. Костюм его был изношенный, весь в заплатах, трость и та видала лучшие виды. Маленькие серые глазки рыскали по сторонам с острой неприязнью, тонкие губы постоянно кривились, будто сам факт наличия вокруг людей его обкрадывал. Этот человек жил деньгами, молился на них, и это служение златому тельцу было, по-видимому, истым и бескорыстным — себе он не взял ни особняка, ни роскоши, ни даже сколько-то приличной еды и одежды, и даже жил в маленьком одноэтажном доме. Буркхардт брюзжал:
— Навыкидывают денег на все эти венки. Что толку? Ему без надобности…
— Ну, это же память, дружище Хельмут, — добродушно возражал Трэвис.
— Что толку в памяти? Кому от неё прок? Только что его вдове, но я вроде бы не мадам Эври, и они все тоже. И я вам не дружище, Саймон. Если вы надеетесь, что я соглашусь финансировать ваши безумные траты на социальную политику, вы глубоко заблуждаетесь, так и знайте!
К ним подошли Маклоусоны, аккуратно раздвинув стайку бывших и будущих министров.
— А вы всё так же скупитесь на кусок хлеба нуждающимся, Хельмут, — прогудел Дуглас Маклоусон.
Он куда больше походил на типичного богача — дорогой, безукоризненно сидящий костюм, властная осанка, голос и жесты человека, привыкшего, что его приказы выполняются беспрекословно, сильная челюсть, спокойный взгляд с ноткой великодушия. Все знали, что роскоши он не был чужд, в отличие от Буркхардта. Тот шёл, опираясь на трость, но походка его была бодрой и размашистой — он жалел не только потратить лишнюю монетку на новый костюм, но и лишнюю минуту на то, чтобы не спеша оглядеться вокруг. Маклоусон, безусловно, пытался подколоть Буркхардта — он был известен тем, что демонстративно отказывался жертвовать на благотворительность.
— Если бы они правда в чём-то нуждались, то работали бы, а не валяли дурака! Пошла мода жалеть дураков и лентяев… А вы подыгрываете им, потому что вы лицемер, Маклоусон, — презрительно выплюнул Буркхардт, загибая под углом голову, чтобы встретиться взглядом с главным конкурентом.
— Вы, как всегда, тактичны и очаровательны, Хельмут, — иронично улыбнулась мадам Маклоусон.
— Чего нет, того нет, — фыркнул Буркхардт и демонстративно отвернулся.
— Богатые люди полны причуд, — сказала мадам Маклоусон Трэвису и Леклерку, — мне ли не знать.
— Это я причудлив? — удивился Маклоусон, — по крайней мере, я всегда стараюсь договариваться с людьми, даже если мы не друзья. К слову, как дела у кабинета?
— Мы ищем новую коалицию, — сказал Трэвис, — консерваторы потеряли несколько процентов, центристы набрали, социалисты вернули немного…
— Трудно будет работать, если не удастся найти рабочий компромисс, не правда ли? — сказал Маклоусон, уставившись на гроб.
Трэвис проследил за его взглядом, задумчиво помолчал, пожал плечами.
— Зависит от того, насколько реалистично мыслят стороны.
— Думаю, тех, кто мыслит нереалистично, здесь нет.
Леклерк покосился в сторону олигарха, потом оглянулся на Буркхардта — тот энергично шагал чуть впереди. Канцлер так ничего не сказал, и Маклоусоны отстали.
Перед положением в могилу желающие по очереди подошли к гробу. Король, с опущенными усами, горько покивал, сказал что-то негромко, бросил букет. Не успели ещё зарыть могилу, как дождь, устав сдерживаться, наконец хлынул. Наскоро швырнув венки, все разбежались. Возле могилы осталась одна лишь вдова, король стоял поодаль.
Чарли подошёл к ней, раскрыв зонтик, но мадам Эври будто и не заметила.
В молчании прошло несколько минут, пока не король не тронул вдову за плечо.
— Идём, Лавиния. Простынешь, — сказал он, — Шарль, помоги мадам Эври.
Чарли аккуратно взял женщину под руку — она не сопротивлялась.
Они почти подошли к флаеру, когда она наконец промолвила:
— Ненавижу их. Они только рады, они торжествуют… А Маклоусон ещё подослал свою жену, посмеяться. Они сами его убили, а теперь говорят о потере…
Кажется, она плакала, но Чарли старался не смотреть, чувствуя, как его парализует неловкость. Наконец, они покинули кладбище, и флаер быстро домчал их в замок. За мгновение до этого кладбище осветила молния, треснул, как взрывное заклятие над головой, гром. Гроза началась.
***
Поздний ужин в грозу — событие романтичное, особенно когда ты находишься в одной из башен Лютеции и обозреваешь Париж. Казалось, что в этой темноте, скрытые ночью и шумом дождя, шагают полчища неведомых врагов, пробираясь к замку… Но страшно не было, ведь никто ещё не смог взять его штурмом. Королева, как правило, предпочитала не составлять компанию дяде, когда тот ел в полуночный час, но сегодня ей пришлось остаться — ждали гостя. — Как там Марго? — спросил дядя, опустив взгляд. — Мама всё так же, — вздохнул Чарли, — всё ещё депрессия. И у папы тоже. Король помрачнел ещё сильнее. — Почему все целители Европы не в состоянии помочь? Я ведь помню, сам приезжал ещё два года назад. Как будто это вовсе не моя Марго, не моя сестренка. Да и Анри на себя не похож. Из них как душу выпили. А раньше… Я-то в детстве был непутёвым, то и дело норовил убежать из замка, бродяжничать любил, попрошайничать… А твоя мама меня прикрывала, говорила, что я тренируюсь. Секретов у нас друг от друга не было. Всегда знала, что у меня на душе, всегда умела поддержать… А как она играла на скрипке, Шарль, ты помнишь? Чарли задумчиво кивнул. Это было одно из немногих воспоминаний о прежних временах, которое жило в нём упрямо и отчётливо. Снова он почувствовал сильное желание рассказать всё — и о мучениях сестры, и о лорде Уинтере. И снова, как всегда, промолчал. Сейчас было не время — империя лишилась канцлера, происходила какая-то чертовщина… Нет, не сейчас. Не сейчас. — А как там малышка Мел? Всё такая же серьёзная? Больше не пыталась сбежать? Чарли прикусил губу и помотал головой, чувствуя, как глаза заливает стыд. Очень, очень хочется всё выложить, как есть, во всех отвратительных подробностях, чтобы дядя вышел из себя, покраснел, грохнул кулаком по столу, так чтобы тот треснул посередине, и послал бы сэра Ланселота схватить за шкирку лорда Уинтера с его Свиньёй и прочими прихвостнями… Но тогда эти омерзительные слухи (а что, если всё-таки правда?) про маму и лорда Уинтера станут общим достоянием? Тогда будет обнародовано всё, во что Уинтер втянул отца… Нет, не получится. Придётся вновь проклинать себя за трусость и бессилие, но продолжать молчать и делать вид что всё почти нормально. — Она устаёт, конечно… Передавала вам привет, дядя. Король внимательно всмотрелся в Чарли, будто ожидая, не скажет ли тот чего-то ещё. Шумно выдохнул, покачал головой. — Недоброе что-то надвигается, Шарль. Недоброе. Помолчали. Король сдерживался и не начинал есть, ожидая Мерлина. — Он же Мелоди за своего сына хочет выдать, не так ли? — спросил король. — Да, дядя. — Не нравится мне это всё. Нужно переправить девочку сюда, в Париж. Найдём ей тут учителей не хуже. Чёрт, как же я её понимаю. Как хочется и мне самому сбежать куда подальше, как в старые времена… Помнишь, дорогая? Я переодевался и уходил на юг, рыбачить, раков ловить, и с пивком их домашним потом, самодельным… У меня есть маленькая хижина, в деревне, близ Орлеана. Веришь, нет — своими руками построил, от и до. У меня там и снасть, и печка, и всё как надо. Вот бы когда-нибудь уйти, передать власть, да и уехать туда навсегда, правда, Элиз? — Боюсь, нас там замучают комары, — чуть улыбнулась королева. — Куда хуже комары двуногие, вроде Трэвиса. Носятся, пищат в ухо, кровь пьют… Хлопнуть бы… А нельзя. А там что, капельку выпьют, не жалко… Познакомился как-то с мужиками, на спор выпил ведро… Они мне весь улов отдали, а я говорю — приходите, мол, ко мне домой, угощу вас рыбой да раками, а то рожи у вас больно кислые. Я, мол, большой человек. Ну, они посмеялись, не поверили. А потом… Ха-ха. Пришли, угостил я их, как и обещал. Эх, времена. Сейчас уже не удаётся, как раньше бывало, инкогнито посидеть, порыбачить. Знать тебя не знают, в душу не лезут. Сидишь, болтаешь о том о сём, чем люди живут, о чём беспокоятся. И ведь у всех то же, что на земле, что тут, во дворцах. Хотя нет, вру. Тут такие насекомые водятся, которые человеческих чувств и проблем не понимают. Один Эври был вроде бы живой человек, и вот… Снова помолчали, но недолго — явился Мерлин, вымокший и усталый. Он походил сейчас не на величайшего волшебника современности, а на обычного старика с палкой, в старомодном походном плаще. — Вот и вы, наш Хранитель, — сказал король, — как и обещали, прибыли в страшную грозу. Да даже ураган, пожалуй. Великий маг сел за стол и залпом опрокинул чашу с вином. — Что-то случилось? — спросил король тревожно. — Сначала послушаю твой рассказ, Франсуа. Король пересказал события последних дней и недель, в процессе уничтожив пару жареных цыплят, кочан кисло-острой маринованной капусты, небольшую тарелку устриц, копчёный окорок и три литровых кружки пива. Королева неодобрительно наблюдала этот процесс и пила чай без ничего. Мерлин, судя по всему, давно не ел и присоединился к трапезе, отдав должное вареному картофелю с лисичками, тем же цыплятам и капусте. Когда сэр Ланселот рассказал ему подробности убийства Эври, Мерлин сильно помрачнел. — Значит, убийца использовал магию Тьмы? — Пока нельзя сказать наверняка, но я предполагаю, что это был наёмник по прозвищу Кси. — Тот самый? — удивился король. — Да, Ваше Величество. Самый опасный и разыскиваемый преступник в мире. И по совместительству — левая рука Повелителя Теней. — Чем же им так опасен Эври, уже лишённый власти? Успел что-то узнать? Это ведь мафия его устранила? — Наверняка так, — сказал Мерлин, — но всё, что они делают, они делают с подачи Повелителя Теней. — Чего же он всё-таки добивается? И кто он такой, наконец? — спросила королева. — Хоть я и знаю его очень, очень давно, я уверен в одном — его намерения всегда не те, о которых можно предположить. Они слишком хорошо скрыты или слишком лежат на виду, чтобы кто-то мог их разгадать. Он ведь и не думает скрываться, а политики его в упор не замечают. Жаль, я не успел поговорить с Робером. Я подозреваю, он мог заметить какую-то небольшую, но важную деталь, и наши враги не хотели, чтобы он успел мне о ней сообщить. — Лавиния! — спохватился король, — она наверняка тоже в опасности. Что если Робер успел сообщить ей свои догадки? — Да, конечно, — кивнул Мерлин, — Чародейка сказала мне, что ждёт её в Заповедном Краю. — Миледи. Как у неё дела? — благоговейно спросил король. — В Заповедном Краю тоже неспокойно, Франсуа. Восточные границы атакуют, что меня сильно беспокоит. Мы обнаружили некоторые… очень тревожные признаки. Да и у нас, как видите, не всё хорошо. О слугах Некроманта также не было слышно, а теперь они орудуют в открытую. Впрочем, и это не всё. Я обошёл всех Хранителей, и все убеждены: что-то надвигается. Поэтому то, что происходит здесь, у нас — не просто рядовая политическая смута. За всем этим стоит нечто куда большее. Магия приходит в движение, затишье кончилось. — Кажется, для нас оно кончилось ещё со смертью Шапелье, только мы этого тогда не поняли, — вздохнул король. — К чему же нам готовиться? — спросила королева. — Если бы я знал… Иногда я знаю о будущем слишком много, а иногда — слишком мало. Сейчас нам остаётся одно — идти навстречу этой грозе, готовясь, в общем и целом, ко всему. Спасибо за ужин и компанию, друзья мои. А сейчас мне пора. Нужно немного… поразмыслить. С этими словами он подошёл к окну, распахнул его, и в окно ударила молния. Мгновение спустя Чарли понял — это великий маг обратился молнией и ударил в тучу, а не наоборот. — Потрясающий он всё-таки. Живи хоть тысячу лет, а так и не узнаешь всех его тайн. Однако, какой ветер! Того гляди стулья уронит! — пробормотал король. — Не пора ли нам, наконец, отправляться ко сну? — спросила королева. — Пожалуй. Спокойной ночи, Шарль… Дела наши… Чарли попрощался с королём и королевой и подошёл к распахнутому окну, подставил лицо могучему ветру, обстреливающему его каплями дождя. В груди трепетало волнение, и нужно было о многом подумать. Гроза стихла ненадолго, а потом ударила с новой силой, и раскаты грома отчего-то успокаивали. Париж был прекрасен в свете молний.
