Глава 19. Свечи гаснут. Саймон
28 октября 2020 г., 23:12
Саймон Трэвис взял чашку прекрасного китайского улуна, сел в любимое кресло и предался мыслям о времени и вечности. Об этих проблемах рассуждали великие умы каждой эпохи, и мистер Трэвис не без некоторой гордости принял эстафету. «В сущности, — рассуждал он, — время есть основополагающее понятие всей человеческой жизни. Что есть человек, как не история, берущая начало в прошлом и устремлённая к неясному, туманному будущему, в котором лишь одна определённость — смерть? С ней ничего нельзя поделать — хотя не хочется думать, что однажды и я, как этот глупец Эври, буду лежать в деревянном ящике… Нет. Только глупая, поверхностная европейская мысль могла прийти к столь нелепой идее, как материализм. Для постигших глубины магии, согласно учению Вейдж Вейшенга Фу, жизнь более не ограничена телом. Что же до истории, то её смыслы определяются лишь изначальной точкой отсчёта, правилами игры. А кто выбирает эту точку и определяет правила? Тот, у кого больше власти. А вернее, тот, кто лучше балансирует на её вершине. Есть лишь вечное Изменение — проявление вечного Единого в ограниченном мире.
Европейцы мыслят противоположностями, что делает их несравненно более ограниченными и фанатичными. Это мышление определяет даже взгляд на магию — Свет и Тьма, из которых происходит всё остальное. Восточная мысль, учение великого Фу, говорит об иллюзорности деления и противоположностей. Там, где ограниченная западная мысль глупо, по-детски видит лишь чёрное и белое, восточная видит бесконечное множество градаций серого. Ничто в полной мере не истинно и не ложно, ничто не абсолютно, всё временно и конечно. Мистер Трэвис никогда не говорил об этом прямо, но, помимо опыта и тщательного, кропотливого труда, своим успехам в жизни он был обязан именно этому учению. Он знал китайский, хоть и не в совершенстве, что позволило ему, одному из немногих, приобщиться к тайнам поистине великой цивилизации, весьма мудро скрывшей свои земли, тайны и язык от любопытных глаз иностранцев. Именно у китайского мыслителя мистер Трэвис усвоил принцип: всё приходит к тому, кто умеет ждать и видеть, как переплетаются между собой самые отдалённые перспективы. Спешить некуда — ведь тот, кто обрёл мудрость в познании Единого, поднимется над изменением, вновь и вновь переживёт лучшие моменты в круговращении бесконечного колеса».
Закончив свою небольшую медитацию, мистер Трэвис вернулся к более земным и актуальным проблемам. Со смерти Эври прошло уже две недели, но положение так и не стабилизировалось. Из позитивного — Франсуа Леклерк стал канцлером, как и планировалось, а мистер Трэвис стал вице-канцлером. Однако, с заветным постом министра иностранных дел произошла заминка. Когда Леклерк на секунду помедлил и отвёл взгляд в разговоре о назначении, Саймон сразу же понял, что его собираются прокатить. И разгадка тут может быть только одна — Буркхардт. Не то чтобы они с мистером Трэвисом враждовали, но взгляды Буркхардта на международную политику отличались известной узостью. Он подходил к тонким политическим вопросам с чисто экономическим, финансовым критерием. Судя по тому, как упорно Буркхардт отрицает слухи о своём назначении на пост министра финансов, это — дело решённое. А это, в свою очередь, означает, что именно старик Хельмут де факто становится теперь правителем Империи. Франсуа — его давний ученик и выкормыш, связан с ним и неформальными, и финансовыми узами. И что важнее — самый богатый человек Империи, будучи ещё и министром финансов, имеет решающее преимущество в условиях расколотого парламента, неспособного осуществлять финансирование. Очевидно, что новый канцлер и слова не скажет поперёк своего министра финансов, и все назначения, в конечном счёте, должны быть одобрены старым скрягой. Следовательно, идти против него сейчас минимум неразумно — лучше предложить им кандидатуру вместо себя, такую, которая бы устроила всех… И, от которой, что важнее, можно будет в нужный момент избавиться. Пусть думают, что он, Саймон, готов играть в их игру и полностью признаёт их первенство, не претендует на большее, чем Буркхардт готов дать. Скоро он убедится, что деньги — далеко не самый надёжный рычаг власти, что бы ни думали непосвящённые.
И всё же, прежде чем делать окончательные выводы, необходимо разобраться с проблемой, от которой может зависеть слишком многое: кто именно запустил процесс дестабилизации, начав анонимные разоблачения после смерти Шапелье? Слухи упорно твердят о некоем великом маге Тени, но на тех, кто верил в подобное, мистер Трэвис смотрел не без жалости. Зачем Клаусу и его друзьям могла понадобиться такая мистификация, вполне очевидно: лучше говорить от имени могущественного и загадочного лица, чем только от своего. Но если подумать трезво, может ли обладать реальным влиянием некто, не имеющий ни формального статуса, ни публичного авторитета? Предположим, этот неизвестный даже обладает эксклюзивной информацией о многих — но как он надеется конвертировать эту информацию во власть? Бюрократический механизм слушается того, у кого есть полномочия. И именно на тех, у кого они есть, и стоит обращать внимание. Неформальные советники и фавориты бывают, безусловно, очень влиятельны, но их положение буквально висит на волоске, который при необходимости не составит труда перерезать. Итак, кто?
Прежде мистер Трэвис был склонен подозревать Эври: в политике наиболее очевидное часто оказывается верным, даже если это и звучит скучно. Интуиция, впрочем, подсказывала, что Эври тут ни при чём, и мистер Трэвис был рад, что не ошибся. Теперь основной вариант — это Буркхардт. Мог ли он пользоваться этим рычагом, чтобы расчистить себе путь к власти? Мог. Мог ли приобрести необходимую информацию, нанять шпионов? Безусловно. Итак, вариант вполне логичный, но интуиция снова подсказывала: не он. Да и потом, Хельмут действительно очень стар, а человека делают привычки. Он всегда терпеть не мог политику и прежде участвовал в ней неохотно и недолго. Могло ли что-то заставить его изменить привычкам и уйти от любимого дела к нелюбимому? Теоретически да, но практически — верится слабо.
Вариант третий: Иеронимус Шварцман. Этот человек с холодным взглядом и спокойным голосом всегда заставлял мистера Трэвиса чувствовать себя не в своей тарелке. Он руководил организацией, которая не подчинялась напрямую ни правительству, ни Сенату, хотя последний и утверждал бюджет Ордена. Не очень-то приятно иметь силовую структуру, пусть и небольшую, на которую не можешь прямо повлиять. Если бы Шварцман захотел, он вполне мог бы организовать всю историю с разоблачениями и убийствами. Но вот зачем ему это? Имей он амбицию посадить в кресло управляемого канцлера, ему бы стоило не устраивать публичные скандалы, а напротив, тайно шантажировать компроматом. И потом, Шварцман руководит Орденом уже вторую сотню лет, и в своё время не поддержал даже Трамбле. Конечно, всё меняется, и великий магистр в какой-то момент мог решить, что настало время захватить контроль по-настоящему… Но слишком уж много публичных ударов и вообще внимания получил именно Орден в ходе всего этого действа. А если некто рассчитывает на тайное влияние, то как раз внимания-то он и должен всеми силами избегать. Кроме того, пообщавшись, как он и хотел, с молодыми рыцарями Ордена, мистер Трэвис окончательно понял, что они ничего не знают: едва ли можно так убедительно сыграть глупых, наивных идеалистов. Стало быть, их используют вслепую, но будь это сам Шварцман, он бы в любом случае не стал так подставлять собственную организацию. А это, в свою очередь, подталкивает к следующему варианту.
Клаус, старый заклятый враг Шварцмана. И вот эта версия уже выглядит куда как перспективнее. Итак, что мы имеем. Клаус, как известно в узких кругах, фактически контролирует огромные средства, большую часть которых он не может легально использовать. Однако, за последние двадцать лет бывший лондонский полицейский Дуглас Маклоусон, некогда обвиняемый в коррупции и других тяжёлых преступлениях, уходит в строительный бизнес и за каких-то двадцать лет взлетает сначала в первую сотню богатейших людей Империи, потом в десятку, а теперь уже дышит в спину старику Буркхардту. Дуглас Маклоусон — человек лорда Уинтера, самого влиятельного лица на Альбионе, владельца медиаимперии. А Уинтер, в свою очередь, находится в довольно тесных отношениях с Клаусом и даже состоит в его небольшом клубе. Стало быть, не будет слишком смело предположить, что таким резким взлётом Маклоусон обязан вливаниям от Клауса. А зачем тому вдруг понадобилось столь резко легализовывать криминальные деньги? И вот он, логичный ответ: Маклоусон финансирует кампанию Армана Тревиньона, который становится канцлером. Но марионетка захотела — не без подсказки мистера Трэвиса, что уж греха таить — стать самостоятельной фигурой, и Маклоусона променяли на африканского магната. А потом происходит нечто очень любопытное: Бостара якобы убивает собственный сын, а документы похищают рыцари Ордена, что в итоге стоит зарвавшемуся Тревиньону кресла.
Этим тут же пользуется Робер Эври, но его амбициозным планам не суждено осуществиться. Сначала его блокируют, а когда он пытается пойти напролом, арестовывают и убивают, причём всё выглядит так, будто убил его снова Орден — заклятые враги Клауса. Надо признать, всё это в стиле скорее криминальной, чем политической игры, и это опять-таки указывает на Клауса. Но если всё так, и он действительно стоит за убийствами и разоблачениями, каковы его следующие шаги? Очевидно, информационные атаки и разоблачения участятся. Допустим даже, им удастся свалить Леклерка и Буркхардта. Дальше им будет необходимо снова привести к власти своего человека. Ясно, что это не может быть сам Клаус, равно и не Маклоусон. Для его нынешнего положения сомнительное прошлое ещё приемлемо, покуда нет прямых доказательств, но вот протащиться через выборы с таким багажом невозможно. Значит, нужен ставленник. Менее сведущий человек бы подумал на Моро. Он до сих пор ключевая фигура в партии центра, хоть и давно вышел во второй эшелон. Также, он состоит в клубе Клауса, а значит, мог бы быть его «официальным лицом». Однако всякому знающему человеку понятно — это исключено. Даже такой дурак, как Тревиньон, и тот не продержался под контролем и двух сроков. Морис Моро же в своё время, при Паре и Лебёфе, был серым кардиналом и управлял всей Империей. Любой, кто хотя бы год провёл в политикуме Парижа, знает, что если дать Моро хоть кончик пальца, то останешься без руки. Поэтому нет, абсолютно исключено. Скорее уж Клаус и Маклоусон заключат союз с неуравновешенной фанатичкой вроде Шарлотты Транкавель. Та тоже интриганка, но намного более простая, чем Моро. Но вероятнее, что они сделают ставку на некое относительно новое лицо, кого-то, кого они держат за причинные места куда более плотно, чем Тревиньона, но кто при этом обладает приличной харизмой и сможет провести публичную кампанию. Поэтому нужно внимательно следить за всякими неожиданно всплывающими свежими лицами и в случае чего дать понять этим господам, что в одиночку такие планы проводить у них едва ли получится. А пока — следует выжать всё возможное из их следующего шага: ожидаемого удара по Леклерку, Буркхардту или кому-то из их зависимых лиц.
Ещё раз взвесив всё в уме и убедившись, что в рассуждении нет пробелов и ошибок, мистер Трэвис встал с кресла, поправил фигурки на столе и спустился вниз. Миссис Трэвис нездоровилось, она жаловалась на головную боль.
— Ну так примите лекарство, мама, — Саймон пожал плечами.
— Я им не доверяю. Медицина нас ослабляет. Вы читали криминальную хронику, Саймон? Маньяка ещё не поймали.
— Что весьма нелестно характеризует нашу полицию, мама. Мне пора на работу.
Мистера Трэвиса передёрнуло. Жуть охватывает при мысли о том, что какой-то сумасшедший может шататься по улицам Парижа, нападая на случайных прохожих. Когда убили ту девушку, он сказал матери не выходить пока из дома, так что та становилась всё ворчливее. С другой стороны, из всякого события можно извлечь дивиденд. Месье Жирар, министр внутренних дел — верный друг и ставленник покойного Эври. Саймон позаботился, чтобы пресса клевала его в том числе и за то, что он до сих пор не поймал убийцу. Если его не найдут в ближайшие дни — что маловероятно, при должной обработке можно не сомневаться, что этот важный портфель консерваторам не удержать, что сделает их сговорчивее. Заодно можно будет припугнуть Буркхардта подъёмом левых на фоне протестов, а консерваторов расколоть, предложив им новую аппетитную должность. И с этим уже можно будет идти на выборы. Если Клаус и Маклоусон стоят за разоблачениями, они скорее всего попытаются слепить новую фигуру на фоне этих протестов, а сами нацелятся на Буркхардта и его людей. Тут-то и нужно будет аккуратно, ни в коем случае не прямо, подвести Франсуа к мысли, что старик Хельмут становится скорее обузой. Но очень, очень осторожно. Он должен сам до этого дойти, иначе осторожность и страх возьмут верх. Правда, тогда останется незакрытым вопрос финансирования, но на этот счёт у месье Трэвиса тоже были некоторые соображения…
Саймон глянул в зеркало и позволил себе лёгкую улыбку: костюм идеально чист, стрелки брюк остры, ботинки сверкают. Можно отправляться.
На службе, как всегда, было много рутины, но её брал на себя Чарльз. Забавный мальчишка. Читается как открытая книга, хоть и пытается играть в разведчика. Романтик, идеалист, и несомненно, шпионит в пользу короля. Этим можно и нужно пользоваться, но настоящий вопрос в том, останется ли он глупцом или всё же поумнеет, станет действовать и рассуждать зрело? По сути, оба варианта выигрышны. В одном случае мистер Трэвис мог бы получить ещё одного союзника, дополнительные связи в высшем обществе. В другом — чем больше в мире дураков-идеалистов, тем лучше жить действительно умным и взрослым людям. Взять того же старого маразматика и кретина по прозвищу Мерлин. Он, в теории, мог бы быть опасным игроком, учитывая его силовой ресурс, но у него в голове на почве преклонных лет созрела некая бредовая, сказочная картина мира. Но по счастью, и формальный, и неформальный его статус равны нулю, а значит, даже в самом худшем случае этот глупец не может принести вреда больше, чем какой-нибудь природный катаклизм.
Мистер Трэвис, в свою очередь, ещё с юных лет понял, что настоящая власть — не в магической мощи, весьма ограниченной самой природой. Она заключена именно в карьере, в коллективной мощи государства. И именно политика была главной страстью Саймона с самых ранних лет жизни. Ещё в школьные годы он сформулировал для себя: всегда быть номером вторым, и никогда — первым, всегда оставаться за кулисами, за троном, не выходить на свет и не становиться объектом внимания, критики, и — ужасное слово — ответственности. Мистер Трэвис ещё раз с долей жалости посмотрел на Чарльза. Всё же маловероятно, что он станет настоящим игроком. Что ж, тем полезнее он в качестве секретаря. Он честен, трудолюбив и неглуп, и что важнее, скорее сгорит от стыда, чем попытается подсидеть. А тот же Жасмин Лаферье и на секунду бы не задумался. Саймону невольно вспомнился мистер Хиггинс, его первый начальник. Он и научил тогда ещё юного Саймона всем правилам и тонкостям бюрократической игры. Мистер Трэвис оказался хорошим учеником и, подружившись с таким, безусловно, выдающимся человеком, как лорд Энтони Уинтер, сумел занять в британском кабинете тот самый пост, на который метил его начальник. Увы, у мистера Хиггинса оказалось куда больше влиятельных врагов, чем у мистера Трэвиса. Уже потом, проведя немало лет в британском кабинете, Саймон окончательно перебрался на материк, в Париж. Здесь концентрировались власть и финансы, здесь был центр мира, но слова лорда Уинтера мистер Трэвис помнил прекрасно и был совершенно согласен — пусть Париж и столица Империи, но он был и остаётся лишь инструментом в руках Лондона. С учётом этого факта мистер Трэвис и определил свою главную цель: должность министра иностранных дел и вице-канцлерство. Именно таким будет идеальное положение, из которого руки мистера Трэвиса простирались бы в любую точку на мировой карте. Именно это — точка баланса сил, определитель позиции между Лондоном и Парижем, Парижем и остальным миром. И тот, кто окажется в этой точке, будет самым влиятельным и при этом самым неуязвимым человеком в мире.
***
Мистер Трэвис в последние годы немного тяготился обществом. Возможно, миссис Трэвис была права, и дело было в том, что у холостяка не так много общих тем с семейными людьми. Вот и сейчас он снова невольно вспомнил юную Лизетт. Превосходные формы, милое личико — и, что важно, умеет ценить в мужчинах ум, а не бесполезное мясо. Не раз она делала мистеру Трэвису интересные намёки, и, глядя на её сочные бёдра и круглую попку, сложно было удержаться, не начать представлять, как овладел бы ей, заставил кричать… Но в таких делах особенно опасно поддаваться порывам и желаниям. Во-первых, с молодой женой недолго стать посмешищем, как тот же профессор Томашевский, да и старина Гюстав уже стал объектом насмешек, а смех — начало падения. Во-вторых, что ещё важнее, Амели не отдаст свою обожаемую дочку, свой главный, по сути, актив, просто так. А она дама неглупая и весьма амбициозная. Стать членом семьи означает утратить заветный внеблоковый статус, наклонить равновесие в сторону одной из группировок. Да и потом, после достижения заветной цели акции мистера Трэвиса в том числе на брачном рынке только возрастут. Получается, для женитьбы время или уже прошло, или ещё не наступило. После работы мистер Трэвис был приглашён в гости к давнему приятелю, Кэлвину Стивенсу. Не сказать, чтобы ум входил в список его сильных сторон, но они с Саймоном вместе начинали, ещё в Лондоне. Кэлвин был членом консервативной партии, но Эври его недолюбливал. Если Кэл с Дороти покажут себя хорошо, Франсуа может утвердить его в должности министра иностранных дел, а Кэл достаточно сговорчив и управляем, чтобы не поссориться с Буркхардтом, так что старый брюзга скорее всего согласится. Организовать этот обед так, чтобы вытащить туда осторожного Леклерка, было непросто, но в конечном итоге удалось его заполучить. Круг будет узкий — кроме Саймона и Франсуа, приглашены только Дюбуа и супруги Лаферье. Иветт, конечно, будет снова просить за сына, что не очень приятно… Но Лаферье давно видели в Саймоне покровителя, и для Жасмина он сделал и правда немало. А вот их старший сын, Тристан, был изгнан из семьи. Мистер Трэвис знал, что родители с ним жестоко обращаются, но придерживался правила не вмешиваться в чужие дела. В конце концов, Тристан сбежал и ныне прозябает где-то, кажется, целителем. А мог бы делать карьеру, будь он немного поумнее и посговорчивей. Впрочем, опять же — чем больше глупых идеалистов, тем лучше умным людям. Итак, Лаферье. Хоть это и во всех отношениях не самая приятная компания, Иветт сделала главное — пригласила Леклерка, который, кажется, проявлял к ней некоторую симпатию. Теперь, если Кэлвин хорошо постарается, назначение, скорее всего, состоится. На правах старого друга семьи Саймон прибыл слегка заранее. Кэлвин встретил его, улыбаясь в пышные усы. — По тебе как всегда можно сверять часы, Сайм. — А ты буквально молодеешь, Кэл. Как Дороти? — мистер Трэвис улыбнулся краешком губ. — Всё ещё возится на кухне. Ты же знаешь, как она любит делать всё своими руками. — У каждой леди своё хобби, Кэл. Может пока выкурим по трубочке? — Угощаю, дружище, — самодовольно хохотнул Кэлвин. Они расположились в малой гостиной — в горшках стояли пальмы, возле окна раскинул крылья искусственный павлин, практически неотличимый от настоящего. Что-что, а табак у Кэлвина был и правда неплох, это следовало признать. Прозвучит удивительно, но продвижению по службе Кэл во многом обязан умению этот самый табак вовремя раскурить в правильной компании. — Франсуа человек осторожный, откровенничать не будет, особенно обо всём, что касается денег, про это говорить не пытайся. Можешь аккуратно затронуть тему балета — он помешан на балеринах. Про оперу я вроде говорил… — Я ознакомился, спасибо. — Ну и покушать он не дурак. Телятина, не забыл? И белое прованское. — Разумеется. — Значит, всё должно пройти гладко. — А что ты думаешь насчёт Маклоусона? Я слышал, он всё это время, пока мы тут бодались с Эври, восстанавливал контакты с прогрессистами… «Особенно ты бодался» — подумал мистер Трэвис, но лишь улыбнулся: — Несомненно. Им ведь тоже нужны деньги, а от кого они их получат, как не от крупного бизнеса? Не от своего же электората, правильно? — Значит, прогрессисты вернутся в правительство? — Ты же знаешь, коалиция рассыпалась. Вы, консерваторы, в обиде на нас и центристов, хотя нас, если я правильно догадываюсь, ненавидят меньше… Я прав? — Прав, прав. Центристов у нас все без разбору клеймят. Но вот наш, — подчеркнул последнее слово Кэл, — круг смотрит на вещи куда более трезво. Особенно в том, что касается сотрудничества с либералами. Сам понимаешь… Разумеется, мистер Трэвис понимал, к чему клонит Кэлвин. В его клике куда меньше смотрели на партийную принадлежность, чем на принадлежность к неформальным клубам вроде гольфа или маджонга. Потому-то Эври и недолюбливал Кэлвина, считая, и не без оснований, что он куда более лоялен своим друзьям из финансовых и аристократических кругов, чем идеалам партии. В каком-то смысле и сам мистер Трэвис был вхож в эти клубы, но здесь, как нигде, было важно сохранять баланс. Если быть для таких кланов слишком далёким человеком, с тобой попросту не будут иметь дел. Но если быть для них слишком своим, можно распрощаться с заветным внеблоковым статусом. Ты становишься частью клана, который, в случае Кэлвина, слишком сильно завязан сразу и на Уинтера, и на Буркхардта, и на прочих. Ты перестаёшь быть самостоятельной фигурой, становясь лишь частью фигуры более крупной. Ты побеждаешь и проигрываешь вместе с группировкой, а это лишает свободы манёвра. Потому-то мистер Трэвис очень тщательно соблюдал тонкий паритет группировок, будучи для каждой из них фигурой приемлемой, но не настолько «своей», чтобы быть врагом для всех прочих. Только так и можно стать в полном смысле компромиссной фигурой, способной удерживаться на вершине при любых раскладах и прибегать к помощи ровно тех группировок, которые сейчас нужнее. Договариваясь сейчас именно с Кэлвином, мистер Трэвис решал сразу несколько задач. Во-первых, он закреплял раскол внутри консерваторов и повязывал их лично с собой. Во-вторых, Кэлвин оставался в хороших отношениях с лордом Уинтером, как и сам мистер Трэвис, но он же состоял в группировке Буркхардта — по крайней мере, в деловом смысле. Значит, старый брюзга возражать не будет, и Леклерк, пусть и помнется, но утвердит «своего» человека. К тому же он будет очень счастлив, что ему удалось не поссориться с Саймоном из-за поста. Мистер Трэвис выпустил идеальное дымовое кольцо и не спеша продолжил свою речь, слегка улыбаясь: — Итого, даже в лучшем случае коалицией пока и не пахнет. Нам придётся её восстановить… — Что почти невозможно… — Почти — ключевое слово, — заметил мистер Трэвис, слабо улыбнувшись, и вновь умолк, неспешно наслаждаясь табаком и прекрасным интерьером, тщательно собранным хозяйкой дома под поздний генриховский стиль — очень дорого, но без броской вульгарщины. — Кстати, а ты был на прошлом заседании Сената? — вдруг сменил тему Кэлвин. — А что? — Да так, опять этот клоун Ришар выступал. — Центрист, комиссия по вопросам образования? — Да, да. Ты же помнишь его бред… Сначала ходил и орал, что Тревиньон — опора прогресса, а все кто против него — турецкие агенты… Как только Тревиньона скинули — сразу запел, что тот был вором и предателем, продающим Родину иностранному бизнесу, и создал движение в поддержку канцлера Эври… Восстановим, блять, суверенитет! И Кэлвин громко расхохотался. — Собирал подписи за закон о чрезвычайных полномочиях. Но самое ведь смешное, что находились сторонники! — А чему удивляться? — пожал плечами Саймон, — плебеи никогда не отличались умом или хотя бы памятью. — Ты погоди смеяться, — замахал руками Кэлвин, хотя мистер Трэвис смеяться и не думал, — так вот, на прошлом заседании он громко заклеймил Эври как диктатора, который отчаянно стремился попрать конституцию и задушить свободу. А надежды наши теперь нужно обратить на гениального финансиста Франсуа Леклерка, который не популист, а специалист, и точно знает, как правильно провести реформы… Особенно если этот их Фере поможет… — Креатура Моро, — поморщился Саймон, — его протеже. Прощупывает почву сразу во всех направлениях. Мистеру Трэвису вдруг стало неуютно. Нет сомнений, что этот дурак Ришар говорит всё это с подачи Моро, а тот никогда ничего просто так не делает. Зачем ему вдруг понадобилось выдвигать вперёд говорящую голову, поддакивающую каждому новому канцлеру? Раньше за ним такого не водилось. Мистер Трэвис слегка нахмурился, выпустил одно за другим три дымовых кольца и сосредоточенно вгляделся в барельеф в виде играющих львов. Он смотрел прямо на слегка забронзовевший кончик носа левого льва и рассуждал. Какую игру мог затеять Моро? Да, с тех пор, как находившийся под его полным контролем уже второй подряд канцлер из центристов, Лебёф, со скандалом проиграл очередные выборы, влияние Моро на политику стремительно обрушилось. Он с большим трудом удержал власть над собственной партией и с тех пор вышел на обочину, перебиваясь ситуативными альянсами и крохами. Но мистер Трэвис отлично понимал, что именно крохи и умение ждать — почерк настоящего виртуоза. А Морис Моро, приходится признать, был именно таковым. Быть может, из всех значимых фигур европейской политики именно он вызывал у Саймона наибольшую неприязнь ровно потому, что был с ним максимально схож в части умения играть. Он был настоящим политическим долгожителем — к тому моменту, когда ещё достаточно молодой Саймон Трэвис пересёк Ла-Манш и приступил к осаде Парижа, Моро уже считался старожилом политикума. Он был, и, что ещё более примечательно, остаётся кукловодом партии Центра, но никогда не был председателем партии, не был даже первым замом генерального. О его прошлом известно мало, но примечательно то, что каких-нибудь полвека назад центристы были преимущественно католической партией. Последний век религия стремительно теряла силу, и Моро путем долгих интриг сумел провести секуляризацию партии, выкинув из руководства одного за другим всех значимых духовных и приравненных к ним лиц, умудрившись при этом всякий раз сваливать вину за эти ссоры на конкурентов. Так и вышло, что наиболее идейные клерикалы ушли к консерваторам, где стали совсем уж радикальными и повисли мёртвым грузом уже на конкурентах центристов, а оставшееся болото покорно приняло новую власть. Некоторые даже утверждают, будто сам Моро некогда был простым священником, и вроде бы это даже не неправда… Мистер Трэвис недовольно поморщился. Почему вдруг он вспомнил давние дела с некогда самым опасным конкурентом? Сейчас у Моро объективно недостаточно веса, чтобы претендовать на возвращение в первый эшелон. Надо думать, он и в клуб Клауса-то вступил от бессилия, надеясь найти хоть каких-то союзников за пределами своей стабильно середнячковой партии. И всё же этот звоночек с Ришаром явно делается не просто так. Нужно будет за ним присмотреть и понять, куда дует… — Так кто займётся связью и транспортом? Левые и центристы недовольны маркизом Шерези… — прервал Кэлвин ход мыслей мистера Трэвиса. — Придумаем что-нибудь. Пока нужно сосредоточиться на министерстве иностранных дел. А для этого сначала… Сам знаешь что. Вот, кстати, и время. Прибыли гости, Леклерк опоздал на десять минут — впрочем, для него это нормально. Как и ожидалось, высокий гость оценил кулинарные таланты миссис Стивенс. Кэлвин неплохо отыграл умеренного поклонника оперы, Иветт вовремя закинула тему балета и бросила парочку в меру кокетливых взглядов. Канцлер говорил охотно и постепенно раскрепостился. Наконец, подали чай. — Как полагаете, господа, высказывание мсье Ришара можно считать шагом к консенсусу? — спросил Гюстав Дюбуа. — Вы же сами знаете, каков этот проходимец, — Леклерк скривил толстые губы. — Тем не менее он подчиняется Моро. Помяните моё слово, скоро мы услышим новый сигнал, — сказал мистер Трэвис, — куда важнее сейчас, как мне кажется, показать нашу способность создать коалицию… — Вы думаете? — нерешительно сказал канцлер, — мне сдаётся, это будет достаточно трудно… — А какой есть выбор? Или мы это делаем, или нас сочтут недееспособными. — Не слишком ли рискованно мирить консерваторов и центристов? Мы ведь сами в меньшинстве, — канцлер скептически тряхнул вторым подбородком, — к тому же они на нас в обиде, не так ли, мистер Стивенс? — Не все представители консервативной партии столь упрямы, — улыбнулся Кэлвин, — есть и сторонники совместной работы, которым важнее дееспособное правительство и интересы бизнеса… Леклерк улыбнулся было, но тут же вновь заосторожничал: — А если всё-таки переговоры в Сенате зайдут в тупик? Мы всё-таки правительство меньшинства. Лучше не совершать прыжок вовсе, чем попытаться и не долететь… — Можно будет выступить с предложением переходного правительства… До перевыборов в Сенате. Скажем, сделать ряд перестановок, включить несколько новых лиц в Кабинет… — предложил мистер Трэвис, отпив чай. — Левые заблокируют… И центристы наверняка тоже. — Если только мы не дадим им кость… — На всякую ерунду они не согласятся! — Они давно хотели дорваться до образования, насколько я помню… — Ты хочешь вернуть туда мадемуазель Клебер? — А отчего бы нет? Если они откажутся, будет дважды глупо — могли получить что-то, а получат ничего. Дела у них из рук вон плохи, хоть они и отыграли несколько процентов. И к тому же это будет выглядеть так, словно они сознательно не идут на конструктивный диалог. — И это убедит их прекратить митинги и забастовки, ты думаешь? — Придётся, волей-неволей. — Что ж… Это звучит как разумное предложение… Можешь подготовить детали? — Ради этого и стараюсь, — тонко улыбнулся мистер Трэвис. — Ах да, — вспомнил Леклерк, — а что с полицией? — Как можно скорее назначить более лояльного министра внутренних дел. Жирару я не доверяю, он всё ещё человек Эври и считает нас предателями. Но из-за этой истории с маньяком ему теперь приходится несладко. Партингтон неплохо полоснул его в свежем выпуске. Осталось только подтолкнуть. Кэл, не знаешь, кто бы подошёл на место Жирара? Кэлвин изобразил раздумье. — Пожалуй, Пети — человек надёжный и понимающий… — Это ладно, это не срочно, — отмахнулся Леклерк, — кстати, что мне, отправлять Понти в отставку? Как-никак, он допустил всё это… Безобразие. — А зачем? — мистер Трэвис пожал плечами, — Допустил — не то же, что организовал. Пусть себе сидит ещё столько же. Нам же не воевать завтра. Все рассмеялись, и Леклерк, что хорошо, тоже улыбнулся. Все за столом прекрасно понимали — лучше виноватый, пассивный и управляемый военный министр, чем новый, неизвестный и, возможно, амбициозный. — Ну да, пожалуй ты прав… А что с Маклоусоном? Не странно, что он так активизировался в последнее время? — О, его я беру на себя. — Ты же знаешь, наши друзья не хотели бы, чтобы он… — Об этом я и говорю. К слову, из антимонопольной затеи покойного Эври ещё может выйти толк. Её можно не свернуть совсем, а урезать. Например, перевести в формат борьбы с отдельно взятым конкретным монополистом… — Но финансовые рынки в любом случае отреагируют на это с беспокойством… — Тебе виднее, ты финансист, но разве некоторое лёгкое беспокойство не может быть выгодно правительству? Впрочем, дело твоё. Можно не трогать такие инструменты и действовать более… Частными методами. Но для этого нужно будет, опять же, с ним договариваться. — А чего он в таком случае запросит? — Вот и узнаем, — улыбнулся мистер Трэвис, — и поймём, в какую игру он играет. А дальше будет видно, будет ли лучше согласиться или всё-таки надавить. — Ладно, это нужно обдумать… Значит, ты можешь взять на себя переговоры с Маклоусоном? — Безусловно. — А если он затребует разговора со мной? — Ну ты же знаешь, что мимо меня он не сунется. Я ведь составляю расписание встреч… — Что ж, будем тебе признательны, если возьмёшь на себя эту проблему. «И её решение обойдётся вам дороже, чем вы думаете. Впредь будете знать, что без меня вам куда как тяжелее, чем со мной, дорогие друзья». — Сделаю всё, что от меня зависит. В конце концов, мы одна команда. Леклерк наконец улыбнулся и отвесил по комплименту Дороти и Иветт. Ужин прошёл отлично. Теперь дело за малым. Тонко намекнуть Маклоусону, что его план уже известен, но при этом сделать вид, что возможны уступки и компромиссы. Свести его с Кэлвином, когда тот станет министром — это заставит Буркхардта заподозрить двойную игру. Тогда Кэлвин недолго продержится в министрах, и накануне приближающихся выборов у Франсуа не останется выбора, кроме как утвердить министерство за Саймоном. А отсюда можно будет уже начать игру против Буркхардта, но очень, очень осторожно. Что до Кэлвина, то пусть будет благодарен и за то, что имеет — в любом случае, он продвинется выше, чем был до того. Распрощавшись с хозяином и гостями, мистер Трэвис взял флаер до дома. Миссис Трэвис уже легла спать, и он, стараясь не шуметь, поднялся к себе, на второй этаж. День прошёл плодотворно, и нужно было ещё раз всё обдумать, и заодно разгрузить мозг полезной информацией — например, историей дипломатических войн послеимперского периода, хотя в голову упорно лез момент, когда Лизетт, в тонком платье, под которым угадывались контуры кружевных трусиков, наклонилась над столиком, стоя к мистеру Трэвису спиной. Впрочем, мысли, в отличие от действий, не опасны, так что почему бы им немного не поддаться? Приняв душ и переодевшись в любимый старый халат, мистер Трэвис, напевая под нос старую песенку про министра и его любовницу, вновь сел в кресло и погрузился в чтение.
