Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Я не был в беспамятстве, вернее, почти не был. Жаль, очень жаль, что Терезия успела.       Я смотрел, как Элли колдует у плиты — быстрые, уверенные, чёткие движения. С каким-то странным безразличием я отмечал её красоту. Когда-то она сводила меня с ума, когда-то я мечтал оказаться с ней наедине… Теперь я не чувствовал ничего — ничего, кроме отдалённой, глуховатой радости от того, что рядом был кто-то близкий.       Я отвернулся и посмотрел в окно. Люди ползли, кто медленно, кто чуть резвее, облака — а что облака? Они всегда одинаковы. У меня изменилось всё — а в жизни ничего. Как это возможно? Почему — так?       Нет, человеку просто не вместить этой мысли: того, кто был твоим смыслом и твоей душой — больше нет. Это просто нельзя представить, невозможно даже вообразить. Мы представляем смерть как отъезд. Вот арка огромного портала, и они уходят туда — далеко-далеко, и всегда будут там, но ведь будут. Останутся. Далеко, но будут.       Как представить, что её нет? Нигде нет — куда она могла уйти? Разве может исчезнуть её улыбка, её крохотные морщинки вокруг глаз, её пальцы, такие тонкие, её родинка на шее? Как представить себе, что ничего этого больше нет? Что всё это превратилось в прах, в пепел? Что я никогда не коснусь её, что она никогда, ни разу мне не ответит, не скажет ничего, сколько бы я с ней ни говорил, как бы я ни молил? Как можно представить себе, что человек существовал — и вот его нет? Разве может исчезнуть мысль? Я был там, в той тьме — но это я теперь её так называю, теперь, когда я живу и мыслю — я не могу вспомнить, что там было, мне просто нечем представить это. Я помню лишь, что между тем человеком и моим первым пробуждением в госпитале что-то было — но и не было. Трещина, зазор, в который можно провалиться и перестать быть. Неужели она теперь навсегда осталась в этой трещине? Неужели это значит, что для неё самой исчезло всё, даже память, что она не вспомнит ни меня, ни друзей, ни родителей, ни своего детства? За что? За что такая судьба должна ждать такого человека, как она — она, которая никогда никому не причинила зла, которая была для всех радостью… Почему она теперь стёрта из бытия, и всё, что осталось, вся драгоценная память лишь бьёт, как ножом по лицу? Каждое её фото, каждая вещь, каждое воспоминание пронизаны её отсутствием. Они все были частью её — а теперь они будто части её трупа, овеянные могильным холодом.       Быть может, смерть всё же не полное небытие? Ведь есть же сфера Смерти, и в ней обитают призраки. Но что они? Есть ли в них подлинная личность, или же это просто эхо, осколки памяти и чувств? Мы не знаем и вряд ли узнаем. Если призрак возвращается в тело, появляется упырь. Сначала он похож на себя живого, но все, кто пытался с ними говорить, признают, что это лишь подобие человека. А потом упырь теряет всякие остатки человечности — и памяти. Вампиры? Но ими становятся сознательно. Нет, я не могу себе врать. Смерть — это точка, даже если умерший какое-то время ещё блуждает внутри Сфер. По крайней мере — для таких, как моя Софи. Обычных, слабых людей, не владеющих почти никакой магией, выросших в безопасном, изобильном мире, не ждавшим от жизни такой гнилой подлости. Почему, почему… Будь она хотя бы призраком, хотя бы тенью… Я бы не отходил от неё ни днём, ни ночью, я бы… Я бы…       …Боль, кстати, не постоянна. Это я зря так думал. Боль — как приливы и отливы. То её почти нет, только маленькая, серая заноза где-то в сердце — слегка саднит, и не больше. То накатывает девятый вал, и ты тонешь, захлёбываешься, кричишь в агонии — ведь её нет, её нет, никогда больше не будет, ни минуты, ни секунды, ни одного не будет часа, когда вы вместе, наедине, никогда даже не попрощаетесь, не скажете последних слов, не увидитесь ни на мгновение, на секунду, на секундочку… Она больше не засмеётся, не обнимет, не назовёт ласково слонёнком или котиком, даже не обидится и не будет сердито идти рядом, я никогда не понюхаю её волос, не покружу в танце… Не поиграю с её пальцами, не поговорю и даже не полежу рядом, никогда… Не будет, никогда, ни на мгновение… Исчезло, ушло…       Я не замечал, что по щекам текут слезы — одна за другой, что всё моё тело беззвучно сотрясается. Ну почему я выжил? Чего ради я выжил?       Элли уже обнимала меня за плечи, гладила волосы, шептала что-то… Наверное, от этого было чуть легче.       Вновь, и вновь, и вновь я возвращался к тому проклятому моменту.       — Я не прощу себя. Не могу простить. Я ведь мог… Мог её спасти. Мог встретить, прогуляться вместе, но я сидел и жрал, как свинья, играл в игрушки… Всё потому что мне было ЛЕНЬ!       Я ударил себя по лицу кулаком. Элли повисла на моей руке, но я ударил себя снова.       — Тупая, ленивая, жирная скотина! Я же думал, думал о том, чтобы её встретить, но мне было лень!       Лёгкие резало на куски, но я хотел, чтобы резало сильнее. Элли повисла на моей руке всем весом, и я не мог себя больше ударить — вместо этого я с размаху ударил лицом об стол и заорал.       — Будь я проклят! Это я во всём виноват! Я мог её спасти! Мог! Её! Спасти!!!       Силы меня наконец оставили, Элли прижалась, обняла, гладя по волосам. Из носа у меня текла кровь. Элли достала полотенце и вытерла, приложила ладонь, остановила кровь.       — Ну перестань, Тото, пожалуйста. Ты не мог знать. Не мог.       — Что в городе маньяк?       — Всё равно. Он ведь мог следить. Напал бы в другой раз. Никто не знал об опасности.       Я вспомнил о Тристане. Представил, как он… Неужели?       — Ты думаешь, это мог быть Тристан?       — Я не верю… Не знаю. Чтобы настолько цинично? Убить Софи и заботиться о тебе? Конечно, он чудовище, тот, кто это сделал… Но ведь риск…       — Полиция говорит, он вероятный подозреваемый. Он… у него нет алиби на последние эпизоды… Вроде бы ещё нашли его волос… Там, где она. Не могу перестать об этом думать. Но всё равно не верится.       Я помедлил. Боль ненадолго отступила — я знал, скоро она вернётся, но пока что я в состоянии мыслить хоть немного трезво. Нужно, нужно уже сказать. Я и так слишком долго молчал. И моё молчание… Оно… Из-за него…       — Я должен кое-что рассказать, — сказал я.       Элли тут же села рядом, взяла меня за руки.       — Да?       — Я… Думаю, Софи умерла из-за меня.       — Тото…       — Нет, подожди. Это может быть важно. Я никогда никому об этом не рассказывал, я думал, мне это вообще приснилось или… Просто послушай, а потом скажи, что об этом думаешь, хорошо?       Элли кивнула.       Мне потребовалось ещё время, чтобы собрать мысли. Но я рассказал ей — о Жюли. Всё, что помнил, каждую деталь. С того самого дня в глубоком детстве, до того, как Терезия упомянула загадочную посетительницу. Я закончил рассказ и снова повторил те её слова — я до сих пор помнил их в точности. «И если тебе будет грустно, если тебя сдавит тоска и ты будешь задыхаться от горя, знай, я всегда буду рядом, только позови».       — Ну что, как думаешь? Я сошёл с ума, да?       Элли слушала очень внимательно, всё больше хмурясь.       — Нет, я так не думаю, Тото. Я совсем так не думаю. Я думаю, то… что случилось с Софи, не случайность. Но получается, эта женщина преследует тебя с самого детства? Я с самого начала подумала, что она очень опасна, уже не знаю, почему.       — Думаешь, это она убила Софи? Но… получается, она и есть маньяк?       — Не исключено…       — Нет, подожди! Жюли как минимум лет двадцать меня преследует, а убийства начались пару лет назад или около того. Было бы странно, если бы она начала убивать только сейчас, разве нет?       — А что если она просто подделала почерк маньяка? Все ведь знают, как именно он убивает.       — Зачем ей нужно, чтобы я думал, будто Софи убил маньяк? Я не представляю…       — Я тоже. Просто думаю вслух.       — Не могу объяснить, но у меня есть чувство, что они связаны. Жюли и тот выродок… Но я не понимаю, как. Я вообще ничего о ней не знаю. На что я ей сдался, чего она хочет…       — Ты сказал, она подтвердила, что служила в Ордене и была знакома с… подожди! Элли побледнела, её губы на мгновение задрожали.       — А что если… что если… Тото, я знаю, ты скажешь, что я на этом повёрнута, но… что если…       Озарение, посетившее Элли, накрыло вдруг и меня.       — Она их убила? Наших родителей?       — Да. Что если это она? Не думаю, что в одиночку, но может, она одна из тех, кто это сделал?       — Но зачем ей я?       — Не знаю. Из того, как ты её описал, мне показалось, что она не в себе. Возможно, твоя мама или папа почему-то ей… запомнились. И она нашла тебя…       — Но не убила сразу, хотя могла бы сделать это много раз. Она называла меня своей феей-крёстной… Моим другом. Сказала, что всегда за мной присматривает и защищает.       — Похоже на какое-то помешательство. Извращённое чувство вины или, наоборот, садизм… Я так понимаю, она считает тебя своим и именно поэтому… лишила тебя самого близкого человека.       — Ты тоже мой близкий человек. И Алекс. И Дэйв, тоже. И все ребята…       — Ну, мы не такая лёгкая добыча.       — Она убила наших родителей, а они к тому моменту успели войти в Десятку. Да, может она и была не одна, но в любом случае, думаю, она очень сильна, и может напасть в любой момент.       — Видимо, она наслаждается твоими мучениями. Может, она и хотела, чтобы ты именно так себя сейчас чувствовал. Чтобы ненавидел себя, проклинал…       — Что ж, у неё получилось. Я себя ненавижу и никогда не прощу.       Элли вздохнула.       — Пойдём полежим. Я захвачу поесть, ты не против?       Я кивнул.       Упасть на диван было приятно — слишком утомительно поддерживать тело в сидячем положении. Мой взгляд упёрся в цветочек на обоях, а в груди медленно, но верно нарастал вакуум. Я никогда, никогда не смогу этого исправить. Ну почему в мире, полном самых разных заклинаний нет одного, простейшего — отмотать время всего на час или два? Почему какие-то считанные минуты могут уничтожить всё, что делает жизнь осмысленной — они же такие ничтожные… За это время даже кофе не сварить — ну почему нельзя? Всего-то и надо — ведь ещё несколько дней назад всё было хорошо. Она была жива — несколько дней назад это было реально: увидеть её, обнять её — это было возможно, это было данностью, это было так легко, так естественно, как открыть холодильник и взять оттуда колбасу. И вдруг это совсем, никогда невозможно — как? Если исправить эти минуты, этот час — мы бы сейчас сидели с Софи, смотрели кино и не думали ни о чём. Вот как должно быть! И так бы и было, если бы я не сидел дома, как ленивая, тупая мразь, а догадался бы своей тупой башкой, что ей грозит опасность, и не отходил бы ни на шаг!       Я ударил себя кулаком в скулу, но это уже не принесло никакого облегчения. Избить бы себя до полусмерти, чтобы поделом… От того, как смотрели её родители, вообще хотелось себя убить. Наверное, их бы это хоть немного утешило. Тупой, тупой ленивый овощ… Ведь всего-то и нужно, что немного вернуться назад, в тот день, и…       Только когда я почувствовал, что Элли гладит меня по спине, я понял, что рыдаю, скрючившись, уронив голову на колени. Она обняла меня, колени упёрлись в спину, горячие губы чмокнули в ухо. Я обнял её в ответ — если бы не это тепло, не если бы не её ласковый голос, я бы уже сошёл с ума или пошёл топиться в Сене.       Я не знаю, сколько мы так провалялись — просто лежали, обнявшись. В какой-то момент я даже почувствовал возбуждение — и впервые настолько отчётливо осознал, насколько я и моё тело не одно и то же. Мне было совершенно безразлично это возбуждение, оно заботило меня не больше, чем заложенный нос. Элли, кажется, тоже заметила. Я посмотрел ей в глаза и увидел сомнение, колебание.       Я тоже колебался. Может, мне и станет легче, если мы переспим. Жизнь против Смерти, удовольствие против отчаяния. Но сделать это было бы всё равно как на могиле Софи, да и Дэйв, лежащий в той же пустоте, где был я, не заслужил такого. Кажется, ровно это подумала и Элли — мы еле заметно кивнули друг другу и молча обнялись, соприкоснувшись лбами.       — Знаешь, я бы хотел с ним поменяться сейчас. Ничего не чувствовать и не помнить — вот чего я хочу, понимаешь? А его ждёт радость.       — Дождётся, — сказала Элли, — у Дэйва всё будет. И у тебя тоже. Мне не стоит это говорить, но… Я знаю, что хочется сбежать от этого, но пока от боли бегаешь, она только усиливается.       Я задумался над этим.       — Но что мне делать? Я не бегу, я её чувствую, и я никогда не прощу себя.       Элли помолчала. Мы взяли друг друга за руки.       — Знаешь, — начала она, — это, конечно, не сравнить, но… Ты же помнишь те сны? Заклятие.       — Ещё бы. Меня там всё время изгоняли и насмехались, или просто забывали где-то одного…       — У меня было другое. Мне снилось, как я занимаюсь сексом со всеми подряд и наслаждаюсь — очень реалистично, знаешь… И ещё снилось, что меня снова наказывают — ну, розгами и в таком духе.       — И как ты…       — Знаешь, что было сложнее всего? Я не хотела признавать в себе это. Ни то, что я, какая-то часть меня, хотела бы просто ебать всё что движется, день за днём, бухать и пить зелье, и больше ничего не делать. И ещё сложнее было примириться с тем фактом, что я всё-таки обижаюсь на бабулю с дедом за то, как они меня воспитывали. Это всё было где-то очень глубоко, за десятком слоёв разумных доводов. Они были правы, и я совершенно согласна, что конкретно со мной нужно было именно так — не потому что я какая-то не такая, просто разных людей мотивируют разные вещи. И всё же в самой глубине никуда не делось то чувство — я хочу и буду, и никто мне не указ. А если кто посмел запретить, да ещё и наказать — нужно мстить и мстить. На это меня сны и подбивали — отомстить за унижение и делать то, что хочется. Уже потом, когда всё закончилось, я поговорила об этом с Анжи. Она помогла мне понять вот что. Первое и главное — нужно признать в себе эту Тень. Моя — хочет удовольствий и чтобы никто не смел её ограничивать. И это тоже я, часть меня. Вроде бы это очевидно, но на самом деле нет. Когда я себя ругала, наказывала, я пыталась приказать себе перестать быть такой, надеялась, что смогу заставить свою тень исчезнуть. Вместо этого нужно было пойти навстречу, признать, что эта часть всегда во мне останется, у неё есть своё место — и в то же время указать ей это место, одновременно признать её и отказаться следовать её желаниям. Раньше я отказывала ей в праве быть мной, как будто она отвечает за всё то, что мне не нравится, а я — за всё хорошее. Она заслуживает наказания, а я — нет. Но через это отрицание она и хватала меня, снова и снова. А потом я приняла тот факт, что она — это я. Что всё, чего хочет она, хочу я. Но я больше неё. И я же заслуживаю и похвалы, и наказания — настоящая я, а не кто-то отдельный и плохой. И я могу выбирать, какой мне быть. Если отрицать свою тень, она лишь станет сильнее. Но и поддаваться ей, верить, что она невинная жертва, твоя истинная свобода, тоже нельзя. Нельзя поймать и запереть то, чего не видишь. Кажется, что если признаешь её во всей полноте, она станет настолько сильной, что её никак не победить. А на деле всё совсем наоборот. Когда кажется, что Тень мала — она огромна, а когда кажется, что она огромна — она оказывается крохотной, и ей намного проще сказать — знай своё место. Я, наверное, плохо объясняю…       — Нет-нет, совсем нет! Я, кажется, начинаю понимать… То есть, мне стоит признать тот факт, что я… виноват? Да, знаешь, ты права. Вот я себя обвиняю, а в то же время надеюсь, что каким-то чудом докажу себе обратное. Не могу перестать думать о заклинаниях возврата времени. Цепляюсь за фантазии, где я возвращаюсь назад во времени и всё исправляю, и я больше не виноватый, не жалкий, не бессильный… Да, я начинаю понимать, кажется. Я действительно не сделал всё что мог, и я действительно её потерял. И… и не верну уже никогда. И с этим мне придётся дальше жить. Как и с тем, что возможно, я и не мог ничего предотвратить, что тоже невыносимо. Лучше быть виноватым, чем бессильным, а надо признать и вину, и бессилие. Есть вещи непоправимые. Но если я найду силы не отворачиваться, я… я смогу это вынести. Надеюсь…       Элли обняла меня и поцеловала в щёку.       — Я бы лучше и не сказала.       Огромные клешни, сдавливающие внутренности, слегка разжались.       — Может, и правда стоило бы поесть, — сказал я.       Элли тут же вскочила.       — Сейчас всё сделаю!       Я боялся оставаться один — боялся, что меня снова засосёт отчаяние. Казалось, моя душа скользила по очень тонкому льду: он прогибался и чуть потрескивал под её весом, но держал. Вскоре вернулась Элли, левитируя перед собой большой поднос с дымящимся мясом, и я впервые за все эти дни почувствовал слабое подобие аппетита.       — Стейки, буйабес и твои любимые яйца под майонезом, с анчоусами, тунцом и корнишонами. И божоле, конечно, — сказала она, укладывая поднос и забираясь с ногами на диван.       Элли включила музыку — Вивиан Клермон, кумир детства всего нашего поколения. Было и правда очень вкусно — Элли явно совершенствуется. Жаль, я не мог оценить этого в полной мере. Жаль, я никогда больше не поем так с Софи… Нет, стоп. Перестань. Хватит.       Я проглотил половинку яйца с начинкой и постарался сосредоточиться на вкусе — ощутить его заново, ведь я разучился отличать еду от резины.       — Знаешь, — сказала Элли, — может, это и не стоит говорить, но я недавно думала… Как бы всё сложилось, если бы… Если бы мы с тобой были вместе.       — Разве это было возможно? — мне и правда было любопытно это узнать.       — Да, конечно.       — Знаешь, я привык думать, что во мне просто не хватает чего-то, что было буквально в каждом. Не только Эдмон и Дэйв, но и… Остальные. Что как бы я ни старался тебя впечатлить, сколько бы интересных тем ни придумывал, я всегда как бы останусь неполноценным, потому что в любом, самом скучном парне, есть что-то, из-за чего его хочется… поцеловать, а во мне нет. Со мной только разговаривать интересно, и то не всегда. Потом… потом выяснилось, что это не так, но я, на самом деле, так и не понял, почему у нас не сложилось с тобой, а с Софи — да. Только скажи честно, пожалуйста, без вот этого, что дружба не хуже и так далее…       — Ну само собой. Нет, она правда не хуже, но я понимаю, о чём ты. Тут так просто и не скажешь… Самое главное — то, что ты именно хотел заслужить, и это чувствуется. Некоторым девушкам нравится, когда их внимание заслуживают, они только такое и приемлют, но по-моему это та же проституция, только названо красиво. Понимаешь, со стороны это всегда очень чувствуется — просящий взгляд, который ловит каждое твоё движение… Нормальному человеку это не может быть приятно. Даже Каролин долго не выдержала, а она любит поклонение. И это невозможно скрыть. Чем больше пытаешься отыгрывать уверенность, тем разительнее контраст. Так что дело вовсе не в твоём весе и не в том, что ты любишь книги, а не гонки. У нас в школьной компании, среди гонщиков, был парень, который тоже за мной бегал, и он просто фанател от дисков, даже больше, чем Дэйв. Я не раз влюблялась, и это никогда нельзя как-то чётко описать, но есть важный момент — легкость, отсутствие вот этой вымученности. Когда у кого-то есть это навязчивое желание, оно как сырые дрова — не горят, только дымят.       — Получается какой-то парадокс, — сказал я, проглатывая половинку яйца и запивая вином, — мы могли бы начать встречаться, если бы я перестал об этом мечтать, если бы мне стало всё равно…       — Ну, здесь нет гарантий, но в целом да. В итоге это всё равно случайность, удачный момент, совпадение… Так вот, я думала — что если бы мы с тобой были вместе? Дэйв бы остался просто членом команды, а…       Она замолчала, но я подхватил мысль:       — А я бы не познакомился с Софи, и она была бы жива. И, наверное, счастлива.       — В этом я не уверена, — сказала Элли.       — Думаешь, она бы выбрала быть со мной, если бы знала, что проживёт всего двадцать пять лет? Не захотела бы встретить потом кого-то получше, поспокойнее, выйти замуж, нянчить правнуков?       Я представил Софи старушкой — сморщенной, сгорбленной, но её глаза, её улыбка, её руки — всё те же… Слёзы хлынули, как из пробитой дамбы.       — Прости. Зря я…       — Нет, нет, — сказал я, задыхаясь, — если бы ты не сказала, я бы всё равно об этом думал без конца. Как же я хочу, чтобы она была жива. Если бы я мог принести себя в жертву…       — А она бы хотела этого?       — Нет… Нет, конечно.       — Вот и я так думаю. Знаешь, возможно мы и были бы с тобой счастливы. Мы дружим всю жизнь, мы притёрлись настолько, что вряд ли всерьёз поссоримся, и вообще… Но у тебя бы не было всего того, что было с Софи, а у меня — того, что было с Дэйвом. Разве это стоит жертв?       — Сейчас бы я всё отдал, чтобы только она была жива и здорова…       «Если бы я тебя не встретила, я бы умерла от скуки, никогда не увидела бы другой жизни». Она сказала это однажды, между делом. Если бы она только знала… Она так и не увидела настоящих чудес — Заповедного Края, скрытых континентов — Лемурии, Австралии, Пацифиды… Так и не узнала того, что хотела — а всё потому, что связалась со мной. И всё же…       — Я жалею, что мы с Софи мало общались, но одну вещь я поняла. Она была по-настоящему счастлива, и не променяла бы вашу жизнь даже на очень долгую, но без тебя. Я в этом уверена.       Я зажмурился, обхватил голову руками — и кивнул, не найдя, что возразить. Наверное, так оно и было. Значит, от правды действительно никуда не уйти, не отвернуться…       — Я часто думал, почему так хотел быть с тобой, — сказал я, — ведь мы с тобой скорее брат и сестра. Конечно, было… чисто физическое желание. Но ещё я хотел, чтобы у меня было что-то особенное. Что-то, что дарят только одному, самому близкому человеку. А потом я встретил Софи и понял, что… Как будто я на самом деле просто хотел, чтобы меня полюбили, а не того, чтобы полюбила именно ты. Прости, это наверное грубо…       — Да нет. Я понимаю, о чём ты. В первый раз оно всегда так, да и потом тоже бывает. Мы любим само чувство, даже если сам человек — та ещё дрянь. Это я про Эда…       — Но значит ли это, что я не любил ни тебя, ни Софи? Что мне всё равно, кто — лишь бы меня любили?       — Честно? На первых порах так и есть. Но такое чувство или остывает за каких-то полгода или год, или превращается в дурацкий сериал с эмоциональными качелями, как у меня с Эдом. По мере того, как ты узнавал настоящую Софи, ты учился любить именно её, а не её чувство к тебе. Как и у нас с Дэйвом — мы-то не раз успели поссориться, потому что оба — балбесы.       — Спасибо, Элли. Мне правда стало намного легче. Не знаю уж, почему именно, но… Наверное, я и правда должен собраться и посмотреть в лицо самому себе, своей вине и своей неизбежности. А потом — найти этого выродка. И Жюли.       При мысли о Жюли меня будто обдало холодным воздухом.       — Она сказала тогда — если утонешь в отчаянии, просто позови, и я приду. Что если…       — Тото, мы вроде неплохо умеем замечать слежку, и дежурим по очереди. Но даже если представить, что она каким-то образом сможет тебя услышать. Ты же понимаешь, что это ловушка? Провокация?       Я помедлил. Отчасти мне было всё равно — если Жюли виновна в её смерти, то мне правда всё равно. Я убью её даже ценой собственной жизни.       — А если она не одна, и маньяк останется на свободе? И о нас тоже не забывай. Я же ещё даже за родителей не отомстила…       — Так ведь ей же и мстить, возможно.       — Даже если так, она лишь исполнитель. Мне нужен заказчик. Тот, кто всё это устроил и придумал.       — Ладно, я не буду делать глупостей и не буду пытаться с ней связаться.       — Вот и правильно. Тем более, у меня всё равно такое чувство, что мы с ней ещё встретимся. И может быть, раньше, чем нам кажется.