Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      «К новостям о серийных убийствах. Арестованный Тристан Лаферье продолжает отрицать свою вину. Тем не менее, у следствия появилась новая улика. На месте убийства Софи Маршан были найдены частицы ДНК, совпадающие с ДНК Тристана Лаферье. Напоминаем, что согласно известным данным, месье Лаферье многократно подвергался в детстве домашнему насилию со стороны обоих родителей. В доме убитых Лаферье их кровью было написано слово «Возмездие». Кроме того, подозреваемый неоднократно был замечен в окрестностях дома господ Лаферье, часто находился под окнами, следил за ними. Это подтверждают и соседи, и его брат, Жасмин Лаферье. Близкие задержанного утверждают, что это спланированная провокация, хотя, скажем прямо, сложно себе представить такое количество совпадений.       Как написал сегодня утром профессор Томашевский, домашнее насилие так или иначе почти всегда фигурирует в делах серийных убийц. Насилие ведёт к насилию, всё более жестокому. Впрочем, сказал профессор, вину подозреваемого должен устанавливать суд в соответствии с доказательствами. Ранее, при задержании Шнайдера, профессор также отмечал, что крайне правые идеологии, оправдывающие насилие, могут быть косвенной причиной такового. Мы можем вспомнить похожее дело более чем столетней давности — дело Хиршмана, также жертвы насилия со стороны авторитарной матери. Хиршман душил девушек — число его жертв насчитывало более трёх десятков, когда он тем же способом задушил свою мать и надругался над её телом. В любом случае, мы будем внимательно следить за развитием событий и держать вас в курсе.       Дидье Брюно».       Анжелик отключила монтр и глубоко вдохнула, сдерживая покалывающий гнев. Злиться на такую ерунду ненормально, а злость — важный сигнал о проблемах. Что за проблемы, гадать не приходилось, благо два крупнейших провала за такой короткий срок говорят сами за себя. Поскольку работать в таком состоянии нельзя, Анжелик, несмотря на срочность дела, погрузилась в медитацию. На первый взгляд казалось, что проблема проста и очевидна. Анжелик оказалась куда слабее, чем думала. В очередной раз убедилась: как ни старайся приводить самооценку в соответствие с реальностью, всё равно будешь завышать свои таланты.       «Да, я привыкла, что немного боли — что физической, что душевной — отличная прививка от излишнего самомнения, благо оно и так, видит Бог, немаленькое. И всё же я оказалась не готова. Не готова к тому, что тот мертвец, укравший чужое тело, так легко пробьёт мою защиту, и я ничего не смогу противопоставить. Не готова я оказалась и к тому, что не смогу даже вовремя опознать заклятие Тени. И нет смысла оправдываться тем, что его сотворил самый искусный маг из живущих. Лучше всё-таки сказать себе, в чём именно была ошибка. И, конечно, принять — полностью, всем телом, заслуженную боль от того факта, что меня столь легко победили. Я выжила — да, благодаря удаче, а не навыкам, но теперь я стану сильнее, если возьму из этого урока всё, что нужно. Итак: чего мне не хватило в бою с тем рыцарем Смерти? Здесь понятно: он куда глубже погружён в сферу Смерти и лучше подготовился. А вот с Тенью всё сложнее. Только поговорив с ребятами, я поняла всё великолепие заклинания, которое нас чуть не убило. Оно подстраивалось под каждого и заходило с двух сторон. Я была в этих снах сильной, побеждала все трудности — а потом проваливалась в бездну, оставалась осмеянной, презираемой, жалкой — чтобы снова победить, уже любой ценой, чтобы отыграться и доказать… Я бегала, как котёнок за бантиком, пока не дошла до полной готовности нарушить все запреты и принципы, принести в жертву десятки человек, чтобы поработить тысячи… Как будто долго поднимаешься по очень пологому склону, а потом вдруг оборачиваешься и видишь, что вокруг уже облака, и падаешь с этой высоты камнем. Всё это вроде бы давно знаешь: Тень отлично занимается борьбой с собой же, мимикрирует под любые духовные практики и вообще — всегда находится там, куда ты не смотришь. Сама её природа в том, чтобы не быть замеченной, пока не станет уже поздно. Остаётся надеяться, что этот щелчок по носу был не зря, и урок всё-таки усвоен. А теперь, Анжелик, к делу».       Уже несколько недель каждый вечер, а порой и до глубокой ночи, ребята продолжали искать любую информацию. Лорейн круглые сутки проверяла все заголовки региональных новостей, опустошая чайник за чайником кофе. Анжелик же готовилась помочь тем, что только она была в силах сделать. И по магическим, и по моральным причинам.       Круг из соли, свечи, несколько капель крови — конечно, всё это лишнее, но если чему жизнь и учит, так это поменьше пижонить. Когда есть зримые, материальные формы, работать проще. И нечего строить из себя великого мага, который способен поддерживать самые сложные заклинания силой мысли.       …Софи пришла не сразу. Оборвавшийся крик, медленно затихающий. Красные вспышки перед глазами. Ядовитый, жгучий страх.       — Софи, милая, ты не одна, я здесь. Я пришла за тобой. Пришла окончить твою боль. Отпустить…       Ответом был слабый шёпот.       — Всё хорошо… Она поможет…       — Ты разделишь со мной ту память? Войди в меня, вздохни на миг моим воздухом, прокачай мою кровь, шепни моими губами. И раздели со мной последние минуты. Вот моя рука… Возьми её… Возьми её… Коснись…       Рука Анжелик повисла в воздухе, и висела так… долго, но потом ощутила невесомое касание — лёгкий ветерок. Если бы здесь был ветер.       А потом она увидела. Всё, от начала и до конца. Мысли об ужине и хорошем вечере. Приятную усталость… Сумерки. В сумерках подворотня была совсем чёрной. Оттуда слышался детский плач. Она идёт туда, быстрым шагом, на ходу шепчет беспокойные слова.       Как-то очень темно в этом тупике, темнота не рассеивается, даже когда подходишь совсем вплотную… Странно. На миг делается жутко, но снова детский плач — совсем тихий, беспомощный. Неужели кто-то выбросил младенца вот так вот, холодным вечером, в никуда?       Она подходит совсем близко, но вместо всхлипа слышит глухое, хриплое дыхание. Огромная, нечеловеческая фигура. Крик застывает в груди и обрывается — резкая вспышка, удар, словно врезался флаер на полной скорости, тёмное небо перед глазами. А потом и его заслоняет страшная харя, похожая и не похожая на человека. Огромная пасть, полная розовых зубов. Окровавленная морда, человеческая, но жутко искажённая — рот до ушей, плоский нос-обрубок, выпученные глаза, лопнувшая кожа. Анжелик (нет, Софи!) не сразу поняла, что это её кровь — тварь с размаху ударила её в лицо массивным лбом. Тело было такой же неровной горой мышц с там и тут потрескавшейся кожей, костяшки на массивных кулаках были стёрты до кости. Розовый, как свежая свинина, язык, причмокивая, облизывал потрескавшиеся губы. А потом урод заносит кулак, и всё взрывается страшной, невыносимой болью. Она слышит хруст собственных костей, чувствует, как лопается глаз, слышит собственные срывающиеся крики и омерзительный хрип урода. Кулак снова и снова опускается, и темнота взрывается болью, снова и снова. Последние мысли судорожно цепляются за краешек угасающего сознания — «За что? Почему? Антуан! Где ты?».       Софи сдаётся, понимает, что это конец. Но не сдаётся Анжелик. Через боль, через бессилие и отчаяние — запомнить его. Не эту морду, искажённую трансформацией. Настоящую, выпущенную наружу на этот краткий момент природу. Кроваво-красную злобу, коричневую, как дерьмо, зависть и болотно-зелёное, пузырящееся самолюбование… Вот ты какой.       …От первого погружения отдыхать пришлось два дня. Вообще, нужно бы больше, но время не позволяло. Первые минуты Анжелик всерьёз боялась, что от такой интенсивной ассоциации лицо и правда распухнет, а зубы зашатаются. Но фантомная боль прошла почти сразу — зато не прошло чувство отвращения и страха, беспомощности, от которого не сразу удалось избавиться. Софи была обычным человеком, у неё не было ни единого шанса против этой твари, но Анжелик успела понять, что любой из команды справился бы с этим монстром. Пусть он и выглядит жутко, пусть для обычных людей, да даже для какого-нибудь рядового полицейского представляет смертельную опасность, для магов их уровня и опыта это не соперник. И ублюдок это прекрасно понимал. Он тщательно обходил стороной тех, кто хотя бы в теории мог дать сдачи. Это был любитель охоты на слабых, героический борец с теми, кто заведомо не в силах ударить в ответ. И всё-таки снова испытывать чувство бессилия и ужаса не хотелось. Анжелик вздохнула и набрала нужный номер.       …Мальчика звали Мишель. Больно было смотреть в глаза родителей, но они охотно согласились, узнав, что это поможет узнать правду.       — Если вы с ним поговорите… Это значит, он всё-таки не исчез, да? Его душа всё видит и слышит? — спросил молодой ещё отец, и его голос дрожал, как и губы.       Анжелик заверила его, что мальчик не исчез. Врать не пришлось — она и сама в это верила. То есть не верила — знала.       Итак, ещё одна урна. Снова круг, свечи, соль. Снова погружение.       Ещё одна подворотня. Вновь детский плач. Мало кто пройдёт мимо. Мало кто ожидает увидеть чудовище вместо брошенного младенца. Всё повторилось, лишь имена в мыслях мальчика звучали другие. Монстр рычал — страшно, не как зверь, а как озверевший человек, как обезумевший пьяница, забивающий насмерть жену и детей. Вот только этот не был безумен. Он выпускал своего зверя сознательно и расчётливо. И прекрасно осознавал, что делает. На этот раз Анжелик сфокусировалась куда лучше и полностью запечатлела ауру, перенесла её на магический холст.       Следующая остановка — отец убитого семейства. Обычный, мирный вечер за просмотром «Безумного инспектора». Вдруг в кухне раздался грохот, будто упал шкаф. Жена ушла посмотреть, спустя пару минут и муж пошёл проверить, куда она запропастилась. Поднялся нехотя с дивана, шагнул в коридор… Вспышка, темнота. Как будто бы тут же пришёл в себя и увидел страшную картину. Обои, которые всего год назад выбирали с женой, заляпаны кровью. Она сама, их дети… Все они смотрели с ужасом, с надеждой — на него, папочку. Ведь папа сильный, он всегда защитит, рядом с ним можно ничего не бояться. Дети всегда в это верят. И даже теперь, когда на тебя смотрит это омерзительное создание, от вида которого кровь стынет в жилах. Он берёт за ногу мальчика и с размаху бьёт им о стену. Звук настолько тошнотворный, что желудок сразу сжимает спазм. Красные и белые брызги уже почти не замечаешь, от шока в голове нет ни одной мысли, кроме рефрена: это всё не по-настоящему. В реальности такого не бывает. Это, разумеется, просто сон.       Ублюдок наклоняется над девочкой, и та кричит от ужаса, так громко, что болят уши — и тут же переходит в хрип, потому что монстр хватает её за горло двумя руками, и выворачивает…       Хруст, от которого внутри всё ломается, и тело лишается скелета, повисает на стуле кучей тряпья, в глазах темнеет. Уже нет никакой реакции, когда видишь, как эта тварь забивает жену — даже её крики слышатся глухо, размыто, будто ты под водой. Следом освобождают и тебя, но тебе уже всё равно, ты ждёшь одного — смерти, потому что иначе не выдержишь, сойдёшь с ума, убьёшь себя сам. И смерть приходит, но сначала приходит боль — когда вслед за душой разбивают и тело, кость за костью.       …После этого погружения отдыхать пришлось пять дней. Реальность поплыла, помутилась. Чужие воспоминания сложно полностью отделить, и Анжелик то и дело ловила себя на мысли, что не смогла, не успела защитить их. Хуже того — за последние две недели трижды умерла весьма мучительной смертью. Впрочем, стоило понимать, что к опыту реальной смерти это никак не приближает. Сознание гаснет за секунду, за полсекунды, за четверть секунды, за одну восьмую, за одну миллионную долю мгновения до того, как наступит смерть. С такого расстояния, извне, её невозможно отличить от сна. Но даже такая близость заставляет вновь и вновь возвращаться туда — в окрестности покинутого замка, на грань той, настоящей смерти, которая уже занесла свой серп, коснувшись самым краешком кожи на шее.       Нет, отдых будет потом. Теперь же самое важное — родители Тристана. Весьма отвратительные люди — но, возможно, даже для них то, что случилось, было слишком. По крайней мере, стоило узнать, о чём думала женщина, многие годы терзавшая собственного сына и защищавшая мужа, который издевался и над ней, и над мальчиками.       …Они возвращались домой от Амели. Тревога в сердце — это потому, что муж снова нетрезв. Наверняка его подпоили специально. Хотели посмеяться… Ничего, главное месье Трэвис доволен. Она ему очень помогла, и Франсуа теперь канцлер. У Жасмина всё будет хорошо…       Муж что-то нечленораздельно промычал, но она не расслышала. Это плохо, совсем забылась…       Удар по затылку.       — Говорю, жрать есть сегодня или ты опять?       — Конечно есть! Курица…       — Вчера была. Тупая ты ленивая сука…       — Закажем что хочешь! Только…       — Да пошла ты. Заткнись, не трещи. Голова болит.       Входят в дом. Нажимает свет — не загорается. Странно. Снова удар по затылку. И куда сильнее. Она даже упала. Это не Рауль…       Не сразу Иветт смогла даже перевернуться. Не сразу поняла, что свет уже горит. И не сразу поняла, что они здесь не одни.       Человек был в бесформенном плаще и маске клоуна.       Она сразу же подумала о нём… Тристан. Она привыкла не произносить это имя. Негодный мальчишка. Столько с ним мучений, стыда, слёз пролито… Неужели он пришёл отомстить? Он ведь следил за ними… Смотрел в окно. Было страшно, приходилось задёргивать шторы. Наверное, надо было звонить в полицию… Что же теперь?       Убийца за всё время так и не произнёс ни слова, не снял маску. Он был среднего роста… Как и Тристан. Фигуру скрывал плащ. Иветт было очень страшно, больно за мужа… Маньяк избивал его, бил его же собственной тростью. Втыкал швейные иглы, одну за другой… Наверняка это он. Наверняка. Ведь Рауль тоже… раз или два… делал так с ним.       — Это ты? Это ты? Сын… Сынок? — она не называла его так много лет. Но что же было делать теперь? Раньше это всегда помогало. Раньше стоило расстроиться, заплакать, высказать, как ей плохо из-за него, и он сам ложился на диван и спускал штаны. Да, она била его… Может, излишне сильно… На эмоциях. Подолгу, пока злость не утихала. Он плакал, кричал, но никогда не пытался встать, хотя мог бы… И конечно потом она жалела его, гладила, обнимала… В последние годы, правда, перестала обнимать, слишком уж он огорчал. Как после той его безобразной выходки в гостях.       — Пощади его, Тристан! Сыночек! Ну пожалуйста! Это твой отец! Он глава семьи, так нельзя! Какой бы он ни был, ты должен был его уважать! Ну прости! Должны же быть авторитеты… Ты сам…       …Он делал страшные вещи с отцом… Тот визжал, плакал, как ребёнок, молил о пощаде. Но пощады не было. Когда человек в маске клоуна начал срезать с Рауля кожу бритвой, Иветт чуть не потеряла сознание.       «Только бы Жасмин не пришёл раньше… Только бы не пришёл… Нужно его как-то уговорить. Умолить. Он всегда прощал, если с ним ласково. И теперь точно простит. Точно простит».       — Прости меня, сыночек, Тристан, прости… — скулила она, — ну правда, да, мы виноваты, я виновата… Я плохая. Да, я плохая мать.       Палец в перчатке молча указал ей на живот.       Она поняла — пояс. Тонкий плетёный пояс от платья. Его она чаще всего и пускала в ход… Рауль же бил сына тростью. Неужели он хочет отплатить ей тем же? Но так же не бывает… Она же мать, она старшая, младшие должны слушаться старших, не наоборот…       Он схватил её за волосы и с размаху ударил лицом об пол. Пнул в живот. Дыхание перехватило.       «Неужели я больше ничего не заслужила от сына? Я же заботилась о нём… Кормила, нянчилась… Читала сказки…»       Икая от ужаса, она расстегнула пояс. Рука в перчатке схватила её за волосы, пригнула к полу, шею сжали ноги. Сверху обрушилась боль.       …Она рыдала, молила о пощаде, но он не произносил ни звука, лишь хлестал всё сильнее и сильнее. Утомившись, мститель перевернул пояс и стал бить железной пряжкой — по ногам потекла кровь.       — Нет, пожалуйста! Я так не делала! Неужели ты…       Неужели он так и не простил… Неужели…       …Он выколол ей глаза тем же обломком кия, что и Раулю. Она ползала на дрожащих ногах, махала руками наощупь, шепелявила разбитым ртом одно: «прости, прости, пожалуйста». Но он лишь гонял её пинками, наступал каблуком на сломанные пальцы. «Только бы Жасмин не вернулся. Только бы не вернулся сейчас домой».       — Прости меня, ну пожалуйста, ну что мне сделать, ну я винова…       …Когда он вырезал язык, мысли тоже пропали. Осталось одно — желание поскорее умереть, чтобы эта чернота и боль исчезли. Неужели это всё… Что же за мать она, если кончила так? Она, наверное, никогда не любила его? Вымещала злость… Наслаждалась властью над тем, кто подчиняется… Мстила за собственное унижение… Но как было не мстить? Кто-то же должен был ответить… Но ведь он любил её… Она думала, что он и будет любить… Несмотря ни на что. Ведь она его мать. Он должен был простить.       Пинок с разбегу отшвырнул её, как собаку, она ударилась головой об угол. Рёбра резало адской болью, изо рта текла кровь.       Значит, кончилось терпение. Не простил… Он не простил. Он не сказал ей ни слова — значит, нет ей прощения никогда, ни за что, во веки веков.       Она собрала все силы, чтобы он услышал, понял, что она раскаивается, признаёт вину… Но лишь замычала. А потом рот и нос наполнила вонючая вода. Нога держала её, прижимая ко дну, и не было сил сопротивляться. И желания тоже.       …Анжелик вынырнула из мутной, воняющей мочой воды, и её вырвало. Всё тело пронзала жгучая боль — казалось, кожа всё ещё свисает окровавленными лоскутами.       Правда ли эта женщина почувствовала раскаяние? Или лишь испугалась за свою жизнь? В любом случае, Тристан должен будет узнать о последних мыслях своей матери. Мерзкой, жестокой, эгоистичной матери, предавшей его. Но всё же это её совесть — или то, что от неё оставалось — нарисовала лицо под маской, и ни разу не усомнилась, что это он. А зря — ведь аура человека в плаще и весёлой клоунской маске была, вне всяких сомнений, аурой того чудища из подворотен. И в ней не было ни малейшего сходства с аурой Тристана Лаферье. Она молила о пощаде человека, которого видела первый раз в жизни. Она извинялась перед тем, кому не сделала ничего плохого.

***

      — Слушай, ну это уже точно всё. Хватит, Анжи. Ты сама уже как живой труп выглядишь. Неужели этого недостаточно? — Элли трясла её руки, вялые и слабые, будто в них вдруг пропали кости. Элли протянула Анжелик её любимый кофе: крепкий, много сливок и солёная карамель.       — Всё-всё, больше не буду, — Анжелик через силу улыбнулась, заставив себя сесть на кровати. Отпила глоток, сосредоточившись на вкусе. Улыбнулась.       — У тебя же истощение! Ну, ты наконец скажешь нам, что удалось узнать?       — Да. Ауру посмотрела?       — Она заметно отличается в случае чудовища и того человека в маске. Но…       — Но это точно один и тот же человек. Думаю, в обычном состоянии узнать его будет ещё сложнее — ведь когда он пытал Лаферье, он, пусть и надел маску материальную, всё же снял маску в переносном значении. Выпустил то, что обычно лежит у него глубоко внутри. И всё же этого вполне достаточно, чтобы его узнать.       — Я всё-таки не понимаю. Он же не выглядит как это чудовище в повседневной жизни? Такое бы сразу заметили. Мне это напоминает стригоя, но он ведь не нежить? Я всё это время думала, что он — оборотень, превращается в какую-то большую обезьяну, потому и убивает кулаками. Ты не знаешь, что это?       — У меня есть версия. В Африке существуют определённые тёмные ритуалы… Их связывают с одержимостью, но скорее это высвобождение худшей скрытой стороны собственной личности. Самой глубокой внутренней Тени и Смерти, если хочешь. В ходе ритуала меняется само тело — человек становится быстрее, сильнее… Это сложно объяснить, но он приобретает некоторые свойства нежити, не становясь ей.       — Разве такое возможно?       — Ну, технически… постоянно практикующие некроманты очень постепенно превращаются в ходячих мертвецов. Таким образом, эти ритуалы сочетают сразу стихии Смерти и Тени. А как мы знаем, даже одну тёмную сферу сложно контролировать.       — То есть наш маньяк — опытный и сильный тёмный маг? Это, конечно, сужает поиски…       — Я думаю, нет. Конечно, через воспоминания смотреть очень неудобно и ненадёжно… Но всё-таки я уверена, что это достаточно слабый маг. Самый заурядный, в обычной жизни — скорее всего на нижней границе среднего. Неумелый, неряшливый. Такой ритуал, если его, конечно, пережить, усиливает в несколько раз, но если использовать его слишком часто, лишает разума, оставляя только жажду крови. Но, думаю, этот урод и так всю жизнь держит жажду крови в узде, так что ему не привыкать. И всё-таки даже в таком виде он не показался мне сильным. Значит, исходно он ещё слабее.       — Но как обычный человек без опыта и знаний мог провести такой сложный ритуал? Разве что…       — Да. Разве что ему кто-то помог.       — Хм… Кажется, это внезапно обретает смысл…       — Ты о чём?       — Завтра расскажу. Пока тебе нужно отдыхать.       — Расскажи сейчас! Я как раз подумаю…       — Давай ты ляжешь и будешь спать, — сказала Элли тем самым тоном, каким говорила мама, если её разозлить.       Анжелик тут же легла на кровать и натянула одеяло к носу. Элли сжала её руку и ещё раз поблагодарила.       Анжелик проспала почти целые сутки, и сны были тяжёлые, почти как те, что снились под влиянием Тени. Чудом заставила себя встать с кровати — вся компания по-прежнему была в сборе.       — Нашли что-нибудь?       Оказалось, Лорейн и правда обнаружила нечто интересное. По всей Империи бесследно исчезали люди — тысячи людей, если говорить точнее. Это не было новостью для тех, кто хоть немного интересовался криминалом, но за последние три года, если судить по разрозненным публикациям в местной прессе, на месте исчезновения представителей социального дна: бездомных, беспризорников, проституток — время от времени находили следы борьбы и капли крови.       — Что если наш маньяк не всех убивает так показательно? Он уже несколько раз менял шаблон поведения, — Алекс ходил взад-вперёд по комнате, яростно хрустя суставами пальцев.       — Мне кажется, натянуто, — сердито сказала Каролин.       Азарт вдруг прошёл через всё тело, как удар тока: чутьё подсказывало, что они на верном пути. Не зная, что именно делаешь правильно, сложно продвигаться — шаг не в ту сторону, и волшебное чувство еле уловимого следа, тонкого запаха, ведущего точно к цели, пропадёт.       — А давайте… — сказала она, сама ещё не зная, какие именно слова произнесёт через секунду, — давайте ещё раз поговорим каждый со всеми знакомыми. Мне почему-то кажется, что жертвы не всегда случайны. Тристан так точно. Нужно ещё раз проверить каждого, с кем он был хоть немного знаком. Убийца знал детали, которые не мог знать случайный человек. Он знал, как именно родители Тристана его били, и делал с ними так же.       — Непростая задачка, — Алекс улыбнулся, чувствуя, что Анжелик взяла след. Хоть они недолго были любовниками, между ними остался какой-то невербальный канал, взаимная настройка — как и с Каролин.       — Наш добрый доктор весьма общителен и откровенен, — кивнула Каролин.       — И всё же лучше так, чем ничего не делать, — Альбина тут же поднялась.       Спустя ещё два дня она вернулась, уставшая и бледная, но всё такая же решительная.       — Говорила с папой. Он вспомнил, что в его психологическом кружке один из помощников, Питер Гиллис, как-то проводил сеанс терапии с Тристаном. И о нас как-то спрашивал, вроде как интервью собирался брать.       — Это не тот, что в газетке Маклоусона строчил статейки о протестах? — нахмурился Алекс.       — Он. И ещё я поговорила с Владом. Говорит, и правда видел этого журналиста — он и просил свести его с Тристаном, типа готовит статью о проблемах и новинках в целительстве.       Анжелик поняла: это оно. Это след.       — Я хочу посмотреть на этого журналиста. Желательно прямо сегодня.       Одну её не отпустили, что было даже трогательно. Снова нехитрая маскировка, и вот в клуб взаимной психотерапии Януша Томашевского приходит новенькая. Ага, вот и Гиллис. Анжелик собралась с мыслями и посмотрела магическим зрением. По всему телу прошла волна — и не одна, а целый каскад обжигающих волн. Как она и говорила, в спокойном состоянии аура будет сильно отличаться от той, что мы видим у превращённого чудовища. Но все ключевые точки на месте, ровно в такой же последовательности, разве что еле заметные, прикрытые ложной эмпатией и жирком рутинных мыслей. И всё же сомнений не осталось. Чудовище звали Питер Гиллис.