Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Каролин, следившая за Гиллисом, сообщила, что он неожиданно полетел куда-то на окраину Парижа.       Вся команда переместилась по указанным координатам — проследовали вплоть до недостроенного дома, куда вошёл Гиллис. Алекс и Дэйв остались снаружи, Жан и Альбина отправились проверять верхние этажи. Остальные сразу спустились в подвал. Мелькнула мысль: почему подвалы всегда кажутся чем-то жутким? Никогда не ждёшь от них хорошего. Пыль, грязь, битое стекло, арматура. Впрочем, это было лишь начало. По мере приближения чувство тревоги нарастало. Усиленный магией слух подсказал направление — ритмичные звуки указывали, куда идти. Тягостное, гнетущее ощущение стало почти невыносимым ещё до того, как Элли почувствовала вонь. Пахло тухлятиной, калом, мочой и кровью — с каждым шагом всё сильнее и отчётливее.       Когда они вошли в относительно просторное помещение, вонь стала настолько невыносимой, что заслезились глаза — пришлось ослабить восприятие. Но вонь была лишь сопровождением — куда хуже было то, что её издавало. Весь пол был измазан чем-то бурым и липким, повсюду валялись кости, куски дерьма, обглоданные трупы животных — и людей, части тел — в углах были свалены большие кучи того же. Возле стен располагались больничные каталки с привязанными к ним телами — сложно было сказать сразу, живыми или нет. Магическое зрение с трудом могло что-то различить из-за обилия магии Смерти — она была разлита и густо размазана здесь повсюду.       Гиллис стоял у противоположной от входа стены и что-то делал. Присмотревшись, Элли поняла — он что-то нарезал и жарил на плитке. Элли внимательнее посмотрела на привязанных к койкам людей. Мальчик без обеих рук и с дырой в животе умирал. Девушка была жива, но…       Каролин и Анжелик остались скрытыми, Антуан и Элли вышли из маскировки.       — Вы арестованы, — сказала Элли твёрдым голосом.       Гиллис взвизгнул, отпрянул, уронил сковородку. Недожаренная печень и сердце упали на грязный пол. Элли глянула на Антуана. Он стоял, тяжело дыша, не сводя глаз с маньяка. Тот, перехватив окровавленный нож, взял себя в руки и масляно улыбнулся. Он стоял перед ними голый по пояс, в кухонном фартуке. Элли поморщилась, рассматривая Гиллиса. Выпирающий живот, свисающие бока и груди, почти женские; жирные, пухлые ручки без намёка на мышцы. Одутловатое лицо, выпуклые, бесцветные глаза. Скошенный подбородок, нелепые усики, маленький рот без губ. Гиллис постоянно облизывался, переводя мутный взгляд с Антуана на Элли и обратно.       — Что, полиция? — голос маньяка оказался тонким и высоким, — вы одни?       — На тебя, уродца, хватит, — сказала Элли, усмехнувшись.       Гиллис покраснел, задрожал, но взял себя в руки и улыбнулся.       — И как это вы меня нашли?       — Поговорили с теми, кого ты убил.       — Чего? Что за… А что, ловко я этого докторишку подставил? Хе-хе. Я его давно присмотрел. Он меня лечил как-то от простуды. У меня больное горло, мне нельзя разговаривать на холоде, но эти суки заставили бегать и брать интервью у жителей, вот и…       — Мразь, — прохрипел Антуан, — какой же ты выродок…       — Не смей меня оскорблять, ты! Ты такой же как я, ты тоже жирный! Так почему тебя дали секс, а мне нет? Почему у тебя была шкура, а? Ты же тоже должен был страдать, как я! Так почему тебе дали, а мне нет?! — сорвался Гиллис на визг.       — Так в этом всё дело? — засмеялась Элли, — серьёзно? Ты не мог снять проститутку, а вместо этого пошёл убивать людей? Ну ты и убожество.       — Я тебя ещё отучу так со мной разговаривать, тупая ты шкурятина. Что ещё можно от тебя ждать, понять ты не в состоянии, души у тебя нет. Но вот жопа есть, и сиськи, я видел. Я за вами следил, всех вас знаю. Ты у меня будешь умолять, чтобы папочка тебя выебал, а потом убил, но ты будешь умирать долго и по кусочку. Ты у меня очень сильно пожалеешь о таких словах, пизда ходячая! А этого я просто убью. Вы уже покойники, хоть ещё и не поняли.       Гиллис торжествующе захихикал и щёлкнул пальцами.       За спиной что-то загрохотало, и Элли уловила движение. Две пустующих койки резко двинулись на них, ударив под колени, прикрученные к ним тросы обвилась вокруг койки.       Гиллис медленно приближался, поигрывая ножом. Согнул палец, и койки наклонились — теперь Элли могла смотреть на маньяка.       Она сделала в меру испуганное лицо, и маньяк расплылся в довольной ухмылке.       — Ну вы и дебилы, — он засмеялся, всхрюкнув, — как я вас сделал, а! Ну, сейчас наслажусь… Сейчас…       — Раз уж ты победил, может расскажешь, на кой тебе всё это понадобилось? — спросила Элли.       — О, конечно, расскажу, даже не сомневайся, — липкая рука коснулась её бедра. Сильно захотелось закончить спектакль раньше времени, но Элли сдержалась.       — По мне так ты просто закомплексованный неудачник, — сказала она.       В ответ маньяк ударил её в ногу ножом. Это было больно — Элли направила магию в точку удара, приостанавливая кровь и снижая чувствительность. Спасибо Голдхайду за полезный навык…       — Ну что, начинаешь учиться, сучка? За неудачника ты мне отдельно ответишь, отдельно… Быстро научишься меня звать хозяином, богом, и не иначе. Так вот, чтоб вы знали. Я вам не неудачник. Я — человек новой эпохи, эпохи, которую назовут моим именем. Именем Питера Гиллиса!       — Это с чего бы?       — Не перебивай, сука! — он ударил её по лицу наотмашь, но удар вышел слабый. Впрочем, от прикосновения чуть не стошнило.       — Я был очень добрым, впечатлительным ребёнком, — начал он, ходя между ними, — умным, талантливым. Да. Про меня с детства говорили — большой ум, большое будущее. Я был гением. Мама с папой всегда так говорили — не слушай никого, кто будет внушать тебе другое. Ты гений, ты самый лучший, самый умный. Я рос в любви и принятии, делал только то, что хотел. Я рос в идеальной обстановке. Но потом случилась школа. Какая скотина придумала школы, а?! — на секунду Гиллис снова вышел из себя, взвизгнул, но тут же успокоился.       — Школа это ад на земле, — продолжал он, говоря всё быстрее, — ад, ад, сука, ад! Кто их вообще придумал? Мне приходилось себя сдерживать. Быть вежливым. А с какой стати? С какой стати я должен быть вежливым с учителями, если они такие идиоты, если я их умнее, если они со мной невежливы? А? С какой стати?! С какой стати они решили, что могут говорить со мной так, будто они главнее, лучше? Только потому что я ребёнок? Эйджисты грёбаные. Все до одного — и вы мне будете рассказывать, что они не заслужили сдохнуть в канаве, как животные? Да каждый из них ни во что не ставит детей! Каждый учитель хоть раз наорал на ребёнка, поставил себя выше, значит — тварь! Значит, сволочь! Эйджист!       Гиллис перевёл дух.       — По какому праву мне вообще кто-то что-то может приказывать? Я что, не человек? С какой стати кто-то имеет надо мной власть, а? Власть — это преступно, её не должно быть. А вы, ублюдки, ей прислуживаете. Настоящему злу, с которым нужно бороться, а не со мной. Настоящее зло — система власти и подавления, расизма, сексизма, гомофобии, дискриминации! Но нет, с этим вы не хотите бороться, вы хотите утверждать эту власть. И вы мне будете говорить, что не заслужили? Вы просто рабы. Жалкие, тупые рабы — а я свободный человек. Я вырос в свободе от принуждения, авторитетов, поэтому на меня уже нельзя было накинуть цепи, к которым вы привыкли. Вы их даже не замечаете, настолько вы тупые рабы. Вставать по будильнику — это рабство. Быть вежливым со всеми — рабство. Делать уроки — рабство. Только раб делает то, чего не хочет! Раб! Я вам не раб и никогда рабом не буду, ясно?!       Снова пауза.       — Вы, конечно, не читаете ничего, вы тупые… А вот я читал. Я читал «Дисциплинарное общество и его истоки», ещё в школе читал, там про всё это есть. Тюрьма, армия, больница, школа, язык. Всё это делает из нас рабов! Язык — оружие власти! Он нас в рабов превращает, поэтому у меня свой язык, у меня свои понятия, это я говорю, что хорошо, а что плохо! Я всегда был умнее других. Я видел больше их, понимал больше. Я видел это унижение, умаление моего достоинства, а они нет. Они были слишком тупые и смели. Смеяться. Надо мной! Надо мной!!! — Гиллис снова завизжал.       — Эти… Суки… Ублюдки… Я был свободнее их, умнее, я говорил им правду — а меня за это били! Они смели дотронуться до меня — до меня! — своими грязными, вонючими руками! Вы понимаете это или нет? Понимаете или нет? Меня! Меня били эти ничтожества, эти твари, которые со мной и рядом стоять недостойны! Которым я глаза на правду открывал, показывал, что из нас делают рабов!       Я не мог ответить. Я был слабым, не мог избить их в ответ, в пыль, в кашу, за то что посмели до меня дотронуться, унизить меня, эти… эти… Но я представлял каждый, каждый день, как я однажды отомщу им. Отомщу каждому, хоть через десять лет, хоть через сто. Я никогда, никогда ничего не забываю. Каждую грубость, снисходительный тон, каждую ухмылку в мой адрес — я записываю всё! Все данные, всю информацию! И некоторых, некоторых, кто меня толкнул, посмотрел с брезгливостью, кто нахамил, проявил высокомерие — я всех записываю и нахожу, и наказываю! Это не ерунда, это тоже унижение. Человек вот так вот походя расчеловечил другого, решил, что имеет право нагрубить, посмотреть как на мусор! А со мной — нельзя! Нельзя, нельзя, нельзя! Потому что забыть обиду, простить — значит согласиться! Согласиться, что с тобой так можно! Что это нормально! Прощают и забывают только рабы, а я не раб. Я — человек. Человек! Если ты жалкий раб, то ты соглашаешься с унижением, признаёшь, что ты хуже, а я не хуже, я лучше всех, я никогда не признаю себя в чём-то хуже кого-то! Я никогда не признаю что был в чём-то не прав, я не потерплю унижения! Ясно вам?!       Изо рта Гиллиса брызгали слюни, пенясь и повисая на подбородке. Он тяжело дышал, прерывался, но продолжал свою бессвязную болтовню:       — Я никогда… никогда не признаю несправедливости! Почему меня не признавали самым умным? Почему меня определяли иначе, чем я себя определяю? По какому праву кто-то смеет определять человека не так, как он сам себя? Профессор Томашевский прав, прав — он один, кроме меня, умный человек, остальные идиоты. Он один понял, он знал — если я чувствую, что меня оскорбили, унизили, значит я прав! Окружающие будут внушать мне, что я преувеличиваю, раздуваю — нет уж! Это всё нужно, чтобы меня подмять, подчинить, сделать для них удобным. Загнать в их рамки. Они придумали, что сами могут определять, насколько кто унижен. Типа, если мне убили родственника, это большая обида, если сожгли дом — это средняя обида, а если голос повысили — это так, ерунда! А мне, может, куда хуже от того, что на меня повысили голос и посмотрели с таким видом, как будто я червь. Так я за это убью, забью, запытаю, детей выебу, чтобы понял, сука! А что мне дом, что мне какие-то родственники? Нет, только сам человек определяет, кто и насколько перед ним виноват, и как он будет за это наказан! Только я, я, я, я это решаю!       Снова пауза, тяжёлое дыхание. Элли уже начинало надоедать — но нужно было дождаться прямого признания, иначе получится, что зря терпели.       — А шкуры? Поганые твари, все до одной. Они вообще не люди, автоматоны. Или что, у них есть чувства? Нет! У них один расчёт, и больше ничего. Кто смазливее, тому и секс. Если нет внешности, тогда дадут за деньги, а больше им ничего не надо. А почему, спрашивается? По какой такой грёбаной причине мне не давали секс?! По какому праву они обрекали меня на страдание без секса? Это и есть самая настоящая пытка, это… Да пусть после этого хоть кто мне скажет, что я что-то им сделал, ха! Да они все и сотой, миллионной доли тех страданий, которые я пережил, не получили! Мне было плохо, я страдал, я мучился, плакал, каждый раз когда видел, как очередная красивая шкура даёт секс не мне. Да, имею право, потому что я так чувствую! А почему? Чем я хуже? Я умный, добрый, чуткий, я гений! Значит, они настолько тупые, настолько безнравственные, что предпочитают мне, хорошему и доброму человеку, каких-то безмозглых качков, красавчиков без мозгов, денежных мешков? И что они после этого заслуживают? Каждая, каждая законченная шлюха, все до одной. Все, кто давали секс не мне — шлюхи! Мрази, шкуры, шлюхи, поганые разъёбанные в рот блядины, каждую, каждую на этом ёбаном свете проблядь выебу и кулаком, кулаком по земле размажу!!! Чтоб молила о пощаде, ёбаная тварь!!!       Гиллис уже задыхался, изо рта вовсю шла пена. Он долго, надрывно сопел, но всё-таки продолжал говорить:       — И всё-таки Томашевский не во всём прав. Он заблуждался. Всё-таки я первый дошёл до главной истины. Да, мы с ним оба согласны, прогресс идёт слишком медленно, но самых передовых людей всегда топчут, давят, оскорбляют. Над ними смеются, их преследуют. Сначала смешно и глупо казалось выступать против рабства. Потом за права простолюдинов… Потом геев… Сейчас кажется глупо выступать за то, что я имею право чувствовать себя так, как я сам чувствую! А ведь правда на моей стороне, прогресс на моей стороне! Правда на стороне тех, кто чувствительнее к унижению, у кого тоньше кожа, а не тех, кто слишком толстокожий! Тех, у кого ранимое достоинство, потому что оно у них развито, потому что они люди, а не прямоходящие макаки! Я — человек будущего, человек, который не смирялся с унижением, не принимал навязанных ценностей, отстаивал себя и своё человеческое достоинство! Я — как те, кто боролся против рабства и неравенства, но я более великий, чем они, потому что я стою против последнего, самого сильного врага прогресса, против рабства отдельной личности перед остальными! Меня ещё будут изучать в школах, меня, Питера Гиллиса! Потому что я первым понял то, чего не понял даже Томашевский. Он говорил: да, человек — центр Вселенной, и нет ничего важнее его счастья. Это — истина. Но он также говорил противоречие: что другие якобы, «тоже» центр Вселенной! «Тоже»!!! Что ещё нахер за «тоже»?! Нет, я, а не они, я, я, я! Нет никакого «тоже»! Или я центр, или я не центр! Как это может быть? Или одно, или другое! Не может быть много центров! Если я кого-то ещё должен опять учитывать, терпеть, подстраиваться, какой я нахуй тогда центр?! А?! Какой? Какой, я вас спрашиваю, уроды вы тупые?!       И он снова ткнул Элли ножом — целился в лицо, но она увернулась, и маньяк попал в плечо.       — По нему, так я должен опять себя на цепь посадить, что ли, только уже добровольно? И это типа не рабство? А какая мне хрен разница, если я всё равно в цепях? Если я то не скажи, это не сделай, потому что они, сука, ёбаные твари, «тоже центр»?! Да я ему за это «тоже»… предатель, сука… ничего, доберусь… у меня великие планы, великие! Я стану единственным и сильнейшим. Вы что думаете, суки, хотели меня, Питера Гиллиса, ограничить? Мне, мне — сказали, что у меня, типа, талант к магии «ниже среднего». Что способности умственные «ниже среднего». Да они выдумали свои тесты ёбаные, свои графики, только чтобы меня подавить, уничтожить! Знали, знали, суки, что я — новый человек, что я переверну их мир, и с самого начала внушали мне, что я слабый, уродливый, тупой… Нет уж, я знаю их игру. У меня-то талант к магии слабый? У меня-то? Да у меня он больше всех. Больше всех, сука. Она мне показала, всё показала. Она в меня поверила, показала путь…       Элли насторожилась. Похоже, это был очень важный момент. Сейчас главное — не спугнуть, раз он сам начал давать показания.       — Она мне даст, о, она мне так даст… Она красивее их всех, всех этих шкур, ни у кого нет таких сисек, такой жопы, таких волос, лица… Я её лизал, а она, она… О, она мне подсказала… Что, интересно, ищейки? Слушайте, я всё расскажу, а потом вырежу вам языки, выколю глаза, выколю уши, выскребу мозг ложечкой, так что никому вы ничего не расскажете, и никто не узнает, хе-хе-хе. Да, у меня была депрессия, я не работал, целыми днями сидел в терранете, листал порнуху, дрочил… Я всегда был чувствительным, однажды увидел убитую кошку на улице и обсикался, мне кошмары снились, я всё время её видел… А потом начал дрочить, и тоже представлял, что это они, мои одноклассники, учителя, соседи… Так вот, я сидел и дрочил, но всё было не то. Постановочные убийства, изнасилования, всё слишком ненатурально. Я хотел что-то настоящее, понимаете, живое, взаправду. И я нашёл, в теневом, глубоком терранете, там есть форумы… В общем, я нашёл что искал, мне было хорошо, я снимал стресс… А потом она нашла меня, сама заговорила. Я сначала не верил, думал, это провокация… Но она оказалась особенной. Она меня понимала, намного лучше, чем Томашевский. Она понимала, принимала меня таким, какой я есть, говорила, что я великий, что я несу миру новую весть… Я тогда ещё не видел этого предназначения, но меня как будто осенило. Я знал, всегда знал, что у меня будет великая судьба, что мне суждено стать самым сильным, умным, самым великим человеком. Она видела меня настоящим, а не так, как все остальные. О, она меня видела. Она подсказала мне, что пора действовать, что рано или поздно, моя правда восторжествует. Я слишком умён, чтобы попасться идиотам вроде вас. Мне было страшно, но… Она обещала мне свидание, если я решусь, и я решился. Снял шлюху, забил её молотком. И она сдержала слово! Она приехала, и… Я боялся, вдруг она окажется мужиком, или страхоёбищем, но она оказалась самой красивой из всех, кого я видел. Я понял — она мой ангел, моя муза. Я буду посвящать ей эти натюрморты, а она будет вдохновлять меня на новые свершения. Она открыла мне путь, как стать сильнее. Открыла сильную, мощную, великую магию. Я стал сильным, стал таким, каким всегда себя видел. Я стал сильнее любого, я мог крошить их в пыль, голыми руками, этих жалких говорящих клопов… Научила забирать их силу, и теперь я становлюсь сильнее и сильнее. Я стану самым сильным, сожру и выебу всех, всех великих, Мерлина этого за бороду и об стену, так что он в кашу, Чародейка мне эта сосать будет, я всех их, всех! Всех из Камелота, да я одной левой их… Она, она будет со мной, будет давать мне столько секса, сколько я захочу, и даже больше! Тогда настанет мой век! И это она мне подсказала обратить внимание на тебя, жирный. На твою ебучую шкуру. Потому что с какого хера тебе дали секс, хотя ты жирный? Тебе не должны были, не должны, так какого хуя?! А? Я спрашиваю, сука!       Он замахнулся ножом на Антуана. Они с Элли переглянулись и кивнули друг другу. Сказано достаточно, спектакль можно заканчивать.       Синхронно, одним резким движением, Элли и Антуан разорвали сковывающие их тросы, и те лопнули, как нитки. Элли пинком отшвырнула койку и достала кинжалы, встав в боевую стойку.       Антуан крикнул:       — Как её зовут? Кто эта «она»? Как? Её? Зовут?       — Ты! Вы! Вы меня обманули! Суки, ну теперь заплатите…       — Как её зовут, отвечай, выродок!       — Не смей на меня орать, ты, ты щас свои кишки жрать за это будешь!       — Жюли? Её зовут Жюли? Она блондинка? — рявкнул Антуан, и Гиллис на секунду отшатнулся.       — Что-о? Ты откуда узнал? Ты как пронюхал, тварь жирная, а?       — Теперь я задаю вопросы. И ты мне ответишь. Ответишь, тварь.       — Да как ты смеешь со мной…       — А знаешь, что? Ты прав. Человек обижен настолько, насколько он чувствует. Я вот чувствую, что ты меня обидел, недомерок. А значит, я имею полное право размазать тебя по этой вонючей стене прямо здесь и сейчас, поганое ты отродье.       Гиллис побагровел от гнева, завизжал, брызгая пеной:       — Я! Я, а не ты, решаю! Ты ничего не решаешь, а я решаю, потому что ты — это ты, ты серое, уёбищное ничтожество, а я — это я, я — единственный, ясно тебе? Ничтожества! Суки, уроды. Из-за вас я всю жизнь страдал, вы и моего мизинчика не страдали, как я, из-за вас. Да эта твоя шлюха, она молила меня о пощаде, и ты будешь, она любила меня, меня, а не тебя, только я для неё существовал, она меня умоляла, как бога, о пощаде, потому что я был богом, я и только я, я мог миловать и казнить, казнить, казнить вас, уродов! Я сделал так, что её больше нет, и ты ничего с этим не сделаешь! Ничего, потому что я решаю, кому жить, и никто не сможет изменить! Я — самый великий!       Все остальные вышли из тени.       — Концерт окончен, кретин, — сказала Элли, — твой дебильный монолог записан, а ты арестован.       Гиллис с визгом отбежал за койку у стола, схватил что-то с тумбочки.       — Эй, вставайте, рабы! Защищайте меня! Ха, думаете, обманули? Да вы слабаки! Вы меня ещё не видели, увидите. Я вас всех сейчас разорву, суки. Слабаки. Идиоты. Я сейчас…       Гиллис уколол себя чем-то в мизинец и тонко, протяжно завизжал, скрючившись от боли. Хныкая, опустился на четвереньки. Эти звуки были тошнотворны — будто огромный младенец захлебывается слезами. Но с каждой секундой его голос становился всё ниже, послышался звук раздираемой плоти. Прикованные к койкам и лежащие на полу трупы — те, у которых ещё были конечности, задёргались, поднимаясь. Значит, он не просто пожирал их, но и превращал в зомби… Элли тряхнула головой — кажется, она успела впасть в транс, чтобы как-то защититься от всей этой вони и от этой идиотской речи.       Зомби они упокоили за несколько секунд, не сходя с места. Гиллис же к тому моменту успел превратиться. Его новый вид был отвратителен до тошноты и, пожалуй, действительно внушал ужас. Он стал абсолютно голым, высоким, но сгорбленным, лицо растянулось, как резиновая маска, до неузнаваемости, и было залито кровью. Оскаленный рот с розовыми от крови зубами, потрескавшаяся кожа — в неё не убирались массивные мышцы. Дыхание стало ещё более хриплым, тяжёлым, рычащим.       — Порву! — произнесло существо, еле ворочая вылезающим из окровавленной пасти языком.       — Отойдите. Он мой, — сказал Антуан.       Элли молча кивнула, остальные тоже отошли на шаг. Никто не мог оспорить его право. Антуан попытался призвать залп стрел Арканы, но не смог. Или же не захотел. Монстр с разбегу прыгнул на него, ударил головой и сразу — кулаком. Щит Антуана выдержал, он ударил усиленным апперкотом — Гиллиса чуть отбросило. Антуан ударил снова, левой рукой. Гиллис ударил в ответ, неумело, но с чудовищной силой. Он очевидно привык, что одной силы его ударов хватает, чтобы ошеломить, сбить с ног, покалечить, убить… Но против опытного бойца его удары были не так уж сильны — Элли поняла это, изучив его ауру. Он мог быть для них опасен — если бы напал внезапно, со спины. Но Антуан был готов к бою. Он терпел достаточно долго, и теперь дал выход накопившейся боли и ярости, бессознательно вкладывал магию Духа в ударные заклинания. Надолго Гиллиса не хватило. Сначала он ещё пытался бить в ответ, но очень скоро его отбросило к стене — она потрескалась, с потолка посыпалась пыль.       Из кулаков Антуана били красные лучи магии Жизни, каждый крушил стену и сотрясал уродливое тело Гиллиса, как тренировочный мешок. Тот очень скоро сломался — мышцы лопались, забрызгивая и без того окровавленный пол. Наконец, рык превратился в скулёж — и маньяк сдулся, снова став маленьким жирным слабаком.       Антуан подошёл вплотную и пинком впечатал Гиллиса в стену, а потом сел сверху и тихо сказал, отведя правую руку:       — Как ты её.       И со всей силы ударил его по зубам.       Вопли и хныкающий, надрывный плач были омерзительны. Гиллис умолял о пощаде.       — Пожалуйста не надо ну не стукай я не буду ну пожалуйста я не буду я больше не буду…       Антуан ударил ещё несколько раз — по зубам, в нос, снова в нос, в челюсть. Встал, пнул в живот, по ногам, снова в живот. Он и сам кричал — плакал, ревел, выл.       — Софи! Её звали Софи, ты, ублюдок! Её звали Софи! Ты! Тварь! Мразь! Скажи её имя, сволочь! Скажи! Скажи её имя или клянусь, я убью тебя! Убью, ты слышишь меня?!       Но маньяк ничего не говорил — только скулил, то и дело срываясь на тонкий, истошный визг. Антуан стал пинать Гиллиса в лицо, и, кажется, хотел уже прыгнуть на него обеими ногами, всей массой. Элли и Алекс подхватили его под руки, пытаясь оттащить, но сделать это было не легче, чем остановить набирающий ход состав.       — Тихо, тихо, Тото, всё кончилось. Мы его поймали. Всё позади, — шептала Элли, — всё позади. Всё хорошо.

***

      Странное чувство. Всё и правда позади — для вас. Долг исполнен, преступник пойман… И это — всё? Не осознав, не получив возмездия, оставшись при своём? Самое странное было — осознавать, что кто-то может в самом деле настолько далеко зайти, что даже перестанет понимать, что творит. Он тут же перевернёт, и с не меньшей убеждённостью скажет, что злодей — это ты, а он всего лишь восстанавливал справедливость.       Элли поймала себя на очень странном чувстве, когда человек очевидным образом неправ, но каким-то образом переворачивает дело с ног на голову, и при этом к его логике формально не подкопаться. Может, кто-то поумнее бы и нашёл противоречия в его бредовом монологе, но Элли не стала и пытаться — какой смысл спорить с сумасшедшим? Хорошо, что он не успел зайти ещё дальше — жаль, что его не поймали раньше, но сделанного не вернуть. Что ещё хорошо — Тристана наконец отпустили. Вероник целовала его день и ночь, не выпускала из объятий круглые сутки.       Терранет, конечно, взорвался. Запись разговора, показания, фото и видео с места событий… И, конечно, допрос, проведённый стариной Леманжаном — тот вскрыл Гиллиса, как орех. Империя забыла даже о политике — все говорили об одном. Кому-то хватило такта лезть к Антуану с попытками взять интервью. Группа молодых рыцарей снова вышла под громким заголовком, и СМИ превозносили их на разные лады. Это начинало бесить и даже немного пугать. Мало что так переменчиво, как любовь публики, да и начальство вряд ли в восторге от такой медийности подчинённых.       Гиллис же тем временем подал в суд на Антуана за нанесение телесных повреждений. Впервые Элли видела, как такое огромное количество людей требует вернуть смертную казнь — хотя бы единоразово, в виде исключения. И вот — в ответ на эти массовые комментарии и последовавшие за ними статьи вышла публикация профессора Томашевского.       «Прежде всего, я желаю выразить соболезнования всем жертвам этих чудовищных преступлений. Я разделяю вашу боль и всецело выступаю за то, чтобы Питер Гиллис предстал перед судом и понёс наказание. Но мне хотелось бы, хотя, возможно, это не совсем уместно в данный момент, прокомментировать ряд набирающих, увы, популярность, высказываний.       Сначала, однако, внесу ясность касательно упоминания Гиллисом моего имени. Мне очень страшно и стыдно, что я, считающий себя хорошим психологом, разбирающимся в людях, не заметил никаких проявлений столь ужасных наклонностей Гиллиса, с которым был давно и близко знаком. Да, ему были свойственны раздражительность, вспыльчивость, даже, можно сказать, истеричность — но не больше, чем многим другим. Кроме того, ему, безусловно был свойственен нарциссизм. Он был сверхчувствителен и обладал признаками застревающей личности, с трудом прощал обиды — но мы проговаривали и прорабатывали всё это на многочисленных сеансах… Его проблемы были достаточно серьёзны, но ничто не указывало на такую степень опасности для окружающих. Что ж, как выяснилось, всё это было лишь притворством, спектаклем с его стороны, а настоящая глубина психологических проблем осталась скрытой за этой, поверхностной маской. Остаётся принять этот урок и жить дальше.       Я также хочу заявить, что нет никакой вины безусловно правильных идей — а именно, гуманизма, критического подхода к обществу и традициям, акцента на личностные переживания. Все эти идеи были извращены Гиллисом, его больным сознанием. Наконец, о более важном. Я понимаю, насколько неуместно его встречное обвинение. Аффект месье Гроссини понятен и простителен. Любой бы на его месте не сдержался. И всё-таки, говоря объективно, можно понять применение насилия, но не оправдать, ведь любое насилие всегда преступно и порождает лишь насилие. Пример Гиллиса, как видим, лишь подтверждает этот психологический закон. И, разумеется, в этих условиях я продолжу с той же убеждённостью бороться против тех, кто говорит о смертной казни. Никакой человек не может быть убит государством по суду, это дискредитирует любой суд, лишает любое государство легитимности.       Цель правосудия — не месть, не страдания преступника. Цель правосудия — предотвращение преступлений, пресечение опасности, и — не забываем — исправление преступивших закон. Конечно, я не думаю, что Питер Гиллис может исправиться, но это не повод возвращаться к пещерной, антигуманной, архаичной идее воздаяния кровью за кровь, страданием за страдание. Мы — не варвары, а цивилизованные люди. Пусть же эта трагедия послужит прогрессу, а не деградации этики. Ещё раз приношу глубокие соболезнования близким жертв. Ничто не возместит этой потери. Особенно месть».       Элли дочитывала статью с нарастающим отвращением. Осторожно покосилась на Антуана — он тоже прочитал, швырнул свой монтр на пол, взревел, раздавил его каблуком. Альбина сидела еле живая, качая головой.       — Простите. Мне так стыдно. Папа… он просто не знает, о чём говорит. Он не видел…       — Всё нормально. Тебе не за что извиняться, — сказал Алекс.       Элли разрывалась — взяла Альбину за руки, обняла её — та прижалась в ответ. Потом встала и подошла к Тото. В эти дни ему снова стало тяжело, как тогда, сразу после смерти Софи. Но теперь убийца пойман. Он больше не разгуливает на свободе. Больше никого не заставит так же страдать. Элли сомневалась, что приговор будет справедливым. Но теперь о справедливости говорить нет смысла. Её время позади. Теперь время тепла. Время быть рядом.