Глава 21. Затишье. Каролин
28 октября 2020 г., 23:12
Когда ты — кошка, ты словно возвращаешься в детство. Стол превращается в четыре дерева с могучей кроной, закрывающей свет, взрослые люди — великаны, состоящие в основном из ног, шкафы — целые скалы. Ну и ещё все встречные тянут к тебе руки и умиляются. Если учесть, что Каролин, даже когда была ребенком, жутко бесилась, если с ней сюсюкали (а с ней сюсюкали), то что же говорить о взрослой, пускай и в кошачьем теле? Впрочем, эволюция есть эволюция — за двадцать пять лет она научилась терпеть нежности не шипя и не кусаясь. И даже делать вид, что ей всё это нравится — благосклонно жмуриться, тереться о ноги и мурлыкать. В сущности, это ли не путь всякой женщины, которая заводит семью?
Магия превращения полезна не только в бою: нет ничего лучше для наблюдения и проникновения (если ты, конечно, не медведь). С тех самых пор, как пришлось висеть под окнами у проклятого карлика, Каролин задалась целью исполнить давнюю мечту: освоить наконец искусство превращения. Кто будет подозревать каждую птичку, мышку или кошечку в нехорошем? Только профессионалы: рыцари, военные, разведчики. К счастью, в логове госпожи де Транкавель таких не нашлось — а если и нашлось, они оказались недостаточно бдительны. Это-то и обеспечило успех операции. Встала у входа, смотрела проникновенно. Глазик против невидимости они догадались поставить: якобы в рамках борьбы со стремящимися проникнуть в сердце движения вуайеристами. А вот облик животного — вещь достаточно редкая, чтобы о ней забыли подумать.
Сердобольная девушка с традиционно синими волосами, пирсингом, в мешковатой одежде тут же сжалилась, предложила зайти, поискать что-нибудь вкусненького. Каролин изогнула хвост знаком вопроса, шаркнула щекой ногу и милостиво мяукнула. Охранница сначала не хотела пускать, но Каролин нагло прошла вперёд, обернулась и сделала очень жалобные глазки. Пискнула тоненько. Пропустили. Офис встретил радостным визгом. Даже не сразу убедились, что она кошка, а не кот. Страшно подумать, что бы было тогда. Наверняка — за шкирку и в окно угнетателя. Нечего эксплуатировать женщин. Другое дело — сестра-кошка. Такой всегда помогут. Каролин съела что дали и бесцеремонно легла на подоконник, свернулась. Конечно, начали гладить, но настоящий разведчик обязан стойко терпеть домогательства. Попритворялась спящей, погуляла по офису, выскользнула в коридор, освоилась с планировкой. В первый день ничего интересного не произошло. На второй — тоже. Кажется, обитательницы офиса уже начали привыкать, стали выбирать имя. Каролин гордо молчала и не поворачивала голову на всякие знаковые имена известных воительниц за права женщин. В итоге, правда, согласилась на Кармен — коротко мяукнула.
Были, конечно, и неудобства — мысли стали заметно короче. А ведь сначала казалось, что ничего не получится: магия Жизни, как-никак. Внезапно, помог Жан — и обстоятельства. Клеопатра, чёрная красавица, с которой Каролин выросли бок о бок, серьёзно заболела. Было ясно, что старой кошке осталось недолго, и Каролин попросила Жана об услуге. Он предложил единственный вариант: слиться с Клео воедино, как он сам некогда со своим медведем. Каролин очень боялась не успеть, но всё прошло успешно. Биение Жизни, угасающее, слабеющее — Каролин наконец смогла его коснуться, пускай и не без помощи Жана, и двое стали единым целым. Клеопатра избежала смерти, хотя физически её больше нет — она стала чистой энергией Жизни, привязанной к самой Каролин — и, когда надо, ведьма и кошка могут меняться местами. И что особенно приятно — Каролин ощущала её радость, как свою — радость, что не болят больше лапы, что глаза снова видят хорошо, как раньше. Клео будет жить, пока будет жить Каролин, и умрут они тоже в один день. Куда как лучше, чем с каким-то там мужем, разве нет?
На четвёртый день наконец повезло. Девочки с самого утра обсуждали, что будет слёт предводительниц. Каролин быстренько выскользнула из офиса. Дождалась, когда появится мадемуазель Клебер — бывший и нынешний министр просвещения. Душевное ей спасибо за квоты, курсы толерантности и прочую муть. Тошнотворная завивка, безвкусная кофточка и фальшивая улыбочка очень подходили образу. Каролин окутала себя Тенью, чтобы отвести взгляды и прошмыгнула в дверь кабинета Шарлотты де Транкавель вместе с Клебер.
Внутри уже было несколько человек, и немало знакомых: прокурор Арнольендо, незабвенная госпожа Тордониос, монументальная Хельга Розенкранц и миниатюрная брюнетка — Марин Маклоусон. Ещё была судья Высокого суда Эмилия Шарп, Наоми Морель — крупнейшая продюсерка, весьма полная чернокожая дама, увешанная браслетами, в которой Каролин узнала ту самую Тришу Агбо, о которой говорила Анжелик. Были и незнакомые — одна, с короткими светлыми волосами, равнодушно поправляла маникюр, другая, испанской наружности, гибкая, как пантера, тихо сидела по правую руку от Шарлотты. Вскоре пришла ещё одна гостья, в широкополой шляпе и длинном плаще. Когда она сняла шляпу, Каролин чуть не мяукнула от удивления: это была госпожа президент Восточных Штатов, Рамона Кортес.
Коротко поприветствовав собравшихся, Шарлотта сразу перешла к делу:
— С нашей стороны всё готово. Полиция за нас, об армии позаботились. Кира, в Особом всё в порядке?
Блондинка с короткими волосами кивнула.
— Или нейтрально, или за нас. Мои девочки ждут не дождутся.
— Хорошо. Теперь по общественному. Наоми?
— Актёришки выскажутся, можешь не переживать.
— Отлично. Триша?
— Более чем. Боевые отряды на готовности, агитаторы тоже.
— Марин?
— Флаеры и экипировка оплачены. Послезавтра у нас интервью, а потом Дуглас взял отпуск. Обещал проследить за всем лично.
— Хорошо. Эмили, Изабелла?
— Постановление готово. Трое за нас, Будро колеблется. Нужно повлиять, — ответила судья.
— Плохо. Хельга, можешь быстро с этим разобраться?
— Вообще не вопрос, моя радость. Но, как ты понимаешь, хоть мы и лучшие подруги, у всего есть цена.
— Ты меня знаешь, я всегда плачу. Так, Марта, теперь ты. Уверена, что твоя идея сработает?
— Абсолютно, — прогремела заместитель ректора, — старик попадётся. Он чувствительно среагировал, так что я поняла — это то, что мы ищем. Как нельзя лучше. Томашевский уже заряжен, ждёт команды. Сделай так, чтобы его пропустили. После этого, считай, мы его выкурим, и Университет — наш.
— Хорошо, хорошо. Кармен, — обратилась Транкавель к испанке, — у тебя тоже порядок?
— Даже чуть лучше, чем ожидалось. Генерал аж томится от нетерпения. Дурачок, — её улыбка не сулила ничего хорошего генералу, о котором шла речь.
— Это радует. Рамона, извини, что заставили ждать. Как там Эмбер?
— Малышка в нетерпении. Конечно, она ничего не знает о нашем деле, но и сама уже не раз высказывалась, что пора переходить к делу. Ей не терпится проявить себя по-настоящему. Хочет бросить вызов старику и его подручным, так и рвётся в бой.
— Будем иметь в виду на экстренный случай, — впервые на властном, жёстком лице Транкавель промелькнуло подобие улыбки — или, скорее, оскала.
— Ах да, Хельга. От Тёмной Леди вестей нет?
— Увы, моё золото, увы. Она пока не сможет нам помочь сама, но обещала так или иначе прислать помощь. Ты же помнишь уговор?
— Безусловно. Итак, собрание можно считать оконченным. Хельга, Рамона, Кармен, Триша, Кира, Марин, — прошу за мной. Повторим ещё раз точное время и порядок действий.
Она коснулась перстнем ростового зеркала, что стояло напротив стола, и оно помутнело, а потом показало совершенно другую комнату. Все перечисленные одна за другой прошли сквозь него. Каролин поколебалась пару секунд и не стала рисковать. Лучше донести хотя бы часть информации, чем рискнуть и потерять всю — вместе с головой.
Остальные вышли по очереди. Каролин дёрнула хвостом и проскользнула вслед за Мартой Тордониос. Остро захотелось вылизаться. Она тут же села, подняла заднюю лапу — и остановила себя. Животное тело берёт своё, как Жан и предупреждал. Пора с этим заканчивать, а то страшно подумать, до чего так можно дойти. Не хватало ещё дохлых мышей жрать. Или, тем более, живых.
***
Смотреть на Антуана было всё ещё невыносимо, хоть он и держался как мог. Каролин коснулась его плеча, сказала то, о чём думала уже не первый день: — Знаю, это слабое утешение, а может, и никакое. Но всё-таки свой долг мы выполнили. Ты его остановил, и другие люди не переживут того же. Гордись хотя бы этим. Он кивнул, сжал руку в ответ, тихо поблагодарил. Осталось довериться времени. Не оно ли — всесильный врачеватель, как говорили все те, кто его лечением был обращён в прах? Быть может, между болью и прахом есть ещё краткий миг облегчения и радости — если верить в радость после того, что было в том омерзительном подвале. Каролин долго не могла точно сформулировать, почему Гиллис был отвратительнее, чем любой оживший мертвец, страшнее и мерзее, чем любое древнее зло, какое уже удалось повидать? Почему он, вроде бы обычный человек — человечишка — настолько гаже? Наверное, потому, что он и есть обычный. От таких же, как ты сам, не ждёшь подобного. Это удар в спину. А ещё — слишком уж не вяжется то, что он из себя представляет, и силы, с которыми он заигрывает. Там, в подвале, липком и скользком от крови, Каролин ощутила эти силы, почувствовала их присутствие. Там пахло не просто кровью и тухлятиной — там пахло убийством. Пахло сознательным пролитием крови — есть некая невидимая черта, которая необратимо меняет и само место совершения убийства, и тех, кто к нему причастен. Есть пятна, которые невозможно вывести. Причины уже не важны: кровожадная резня призывает такие силы, которые не делают различий в тонких нюансах справедливости. Зато очень любят, когда по облезлым стенам размазаны бурые, тошнотворные пятна. Любят сладострастно и горячо, а до всего прочего им дела нет. Только там, в подвале, Каролин по-настоящему поняла слова Анжелик о том, насколько разной может быть сфера Смерти. В Чёрном лесу было очень страшно, но при этом по-своему даже красиво, завораживающе. Драугр, лес и часовня — древний, мистический ужас. Кладбища навевают задумчивость и приятную меланхолию. Но подвал Гиллиса — это даже больше мерзость, чем страх. Это что-то вульгарное и неприличное, словно смотришь бездарное и предельно пошлое порно. Это вульгарность Смерти, её безнаказанная наглость и мелочная злоба к живым. В Некроманте есть хотя бы величие и какая-то огромная, страшная тайна. Гиллису же хочется не просто отомстить, его хочется наказать. Жестоко и показательно. Ожидание тянулось, Каролин тонула в мыслях, как муха в липком варенье. То и дело на ум приходила Жоэль — воспоминания жалили, и в сердце пробирался предательский трепет. Она снова и снова прокручивала в голове их короткий роман. Бесконечные разговоры о литературе — без одежды, разумеется. Впервые за много лет Каролин писала стихи — быстро, лихо, без оглядки на реакцию публики и критиков. Она читала их Жоэль — и та понимала, схватывала всё на лету, с полуслова, каждый намёк, каждую отсылку, все полутона эмоций, все мысли и посылы, читала её, как открытую книгу. Они играли в хозяйку и рабыню; злую, жестокую королеву и её бестолковую, развратную служанку; строгую учительницу и ленивую ученицу, согрешившую послушницу и суровую настоятельницу. Жоэль открыла новую Каролин, научила не стесняться своих самых тёмных фантазий, о которых не говоришь даже близким. Дала ощутить вкус власти над другим человеком и лёгкой, но всё-таки жестокости, удовольствия наказывать и причинять боль — а потом слизывать каждую слезинку с нежной, персиковой кожи. И тем больнее было теперь — от самого факта, что всё это время Жоэль играла ей, как куклой, как безвольной марионеткой. Если же всё было по-настоящему, искренне… Нет, об этом думать ещё невыносимее. В конце концов, Каролин не выдержала и решила действовать — вызвала Жоэль на откровенный разговор, как нелепо это ни звучало. Она согласилась на встречу сразу — словно уже ждала приглашения. Каролин волновалась, и чем ближе подходило время, тем сильнее стучало сердце и холодели руки. Сколько ни ругай себя, сколько ни стыди, но дыхание от этого ровнее не становится. Внутренний рыцарь Тени, оживший голос разума, строил одну схему за другой: вывести на чистую воду, получить признание, перевербовать на свою сторону. Голос другой, прежней Каролин, так и не повзрослевшей до конца девчонки, пищал маленьким чёрным котёнком: она не может в самом деле быть такой же, как те! Она впуталась в это по глупости. Ты могла бы быть на её месте — вот и помоги ей уйти от них. Рыцарь возражал голосом Кея: не недооценивай противника. Она знала, на что шла, а твоё нежелание видеть в ней врага… Жоэль стояла, опираясь на перила, и любовалась Сеной. Ветер трепал длинные волосы, играл ими, поднимая почти вертикально вверх. В сердце снова защемило, но Каролин была невозмутима. Она подошла тихо, незаметно, коснулась её плеча. Жоэль слегка вздрогнула и тут же накрыла её ладонь своей. Каролин на секунду растворилась в этом мимолётном тепле. — Вот природу подделать всё-таки невозможно, как считаешь? — Жоэль заговорила, будто бы они всего минуту назад прервали беседу, — декорации декорациями, но из природы мы всегда берём что-то готовое. Можно ли в принципе вообразить ландшафт, который не был бы сложен из кусочков того, что мы уже где-то видели? Каролин смешалась. На ум снова пришёл Гиллис, его тошнотворный подвал. Мир распадался на части, на лоскуты. Всё это происходит в одной и той же вселенной, но кажется, что нет никакого сходства между домашним уютом и ежедневным риском Ордена. Между дружеской встречей и светским вечером среди акул. Между прогулками под луной и подвалом… Будто… — Будто обрывки из разных жанров, не правда ли? — прошептала Жоэль. — А? — Я говорю о жизни. Она такая разная, не правда ли? Иногда кажется, настолько разная, что её части друг другу не подходят. Их будто вырвали из разных книг, из разных сценариев, и они плохо друг с другом сочетаются. Обычно люди этого не видят, потому что живут в разных кусочках. Жоэль улыбнулась, но в меркнущем вечернем свете её улыбка показалась Каролин насмешливой. — Ты, кажется, упражнялась в чтении мыслей, пока мы не виделись? — О, мне в этом не нужно упражняться. Это совсем не сложно. Повисла пауза. Солнце осветило сцену прощальным лучом и скрылось: бульвар погрузился во мрак. Жоэль поправила очки классическим киношным жестом, и стёклышки блеснули злодейским отсветом. Её улыбка стала откровенно издевательской — но вся сцена продлилась секунду, не больше. — А я всё ждала и ждала, когда же ты наконец спросишь, — сказала она тихо и мечтательно. — Я много о чём хочу спросить, — Каролин пожала плечом, — смотря о чём ты говоришь. — О, ты ведь прекрасно понимаешь, о чём я. Нет, я не хочу разрушать момент. «Она догадывается или нет? Знает ли, что я знаю, что она знает?». Это один из лучших моментов в любом сценарии. Но ведь и затягивать тоже нельзя, как ты думаешь? Каролин поняла, что притворяться дальше глупо. Нужно переходить в наступление. — А, ты о говоришь о вашем клубе любителей древностей? Да, всё собиралась расспросить. — И не только расспросить, правда? Ты даже в гости к нам зашла — но ты зря меня не предупредила. Председателя не было дома, так что ты попала на скучное заседание. Без него совсем не то… И ты даже не вышла со мной поздороваться, а всё сидела за креслом… «Значит, ты меня видела всё это время. Что ж… Неудивительно, раз и карлик знал». — Конечно, я прекрасно понимаю, что всё ради нашего клуба и затевалось, — Жоэль обняла себя за плечи, её взгляд слегка затуманился, — но это не совсем то, чем кажется… — Вот именно, — сказала Каролин с неожиданной для себя самой серьёзностью, — я понимаю, почему тебя могло заинтересовать подобное общество, однако оно намного опаснее, чем может показаться. Клаус… — В смысле, Румпельштильцхен? Да, я знаю, — отмахнулась Жоэль, — ну, он скучный, хоть и влиятельный. Но политическое влияние, деньги, это всё у нас не главное. Для нашего учителя, по крайней мере. Он — великий человек… Хотя нет, он не вполне человек. Вполне нечеловек. — Насколько мне известно, он очень и очень… опасный. — Ты повторяешься в эпитетах, это на тебя не похоже, — заметила Жоэль и подняла палец, продолжая глядеть в темнеющие воды, — я бы не сказала «опасный» в его случае. Может, это и есть, но это попросту неважно, понимаешь? Он… Ты, наверное, хотела сказать, что мы злодеи. Это подходит очень неплохо, я соглашусь. Но наш учитель не просто злодей, у него уникальный взгляд на вещи. — Это он одарил тебя мыслью, что мы живём в книге? — А, нет, это моя идея. То есть даже не идея, просто интересная мысль. Я ведь не могу это ни доказать, ни опровергнуть, но мне кажется, если смотреть на мир именно так, то открывается бесконечное пространство для деятельности. Жизнь и есть игра — и мы можем сами разыгрывать сценарии, один восхитительнее другого. Кажется, благодаря такому ходу мыслей учитель и взял меня к себе, хоть я совсем молода и простовата… Хочешь, я расскажу, как мы с ним познакомились? Это очень забавная история. — Я вся внимание. — В общем, я бродила по улицам после не очень удачного дня — мои сценарии опять никто не принял, я уже смирилась, что придётся снова идти работать в школу… Но вдруг мне попался на глаза забавный магазинчик — всякие смешные розыгрыши, вроде приглашения стать демоном или заставить начальника опозориться… Хозяин сам раздавал рекламки, совал их всем и даже сам бросал в урны. Меня это насмешило и я решила зайти. Хозяин показал мне несколько фокусов, напоил чаем, и я впервые в жизни почувствовала, что меня по-настоящему понимают… то есть, видишь ли, я всегда жила с ощущением, что наша жизнь — это если и не книга, то какое-то глупое шоу, и тот, кто его пишет, над нами смеётся. Я сама делала много глупостей, а думала ещё больше. Но он рассказал — и показал мне то, что я и представить не могла. Я думала, что мир полон абсурда, который все сговорились не замечать, но оказалось, это только поверхность бурлящего идиотизма, а его истинные глубины лишь предстоит изведать. Так я познакомилась с одним из величайших, а может и с величайшим магом нашего времени. Да и прошлого тоже. Вот видишь, никаких шабашей и клятв на крови. Это всё немного устарело. Каролин стояла в неподвижности, и между ударами сердца втискивалось с десяток мыслей. Разве Гиллис — это смешно или нелепо? Хотя в каком-то смысле и абсурдно. Возмутительно абсурдно. Неужели она в самом деле понимает, что творит? Не видит… нет, наверняка это просто побег от реальности. Кей сказал, что раз получилось внедриться, то нужно её устранить. Сейчас? Но она ничего не сделала, никого не убила… И я не хочу, не хочу причинять ей вреда. Дура. Кошка. — Ты не думала, что представлять, будто ты играешь в жизнь, как в игру — это лишь побег от реальности? — голос вдруг предательски сорвался на середине фразы. — С тем же успехом я могу сказать, что пытаться воспринимать её как нечто серьёзное и осмысленное — побег. Реальность никто не видел саму по себе, не так ли? Даже на самом базовом уровне, чтобы увидеть её, нужно смотреть с помощью Света или Тьмы. Выбрать сторону прежде, чем увидишь, что есть что. Смысл игры в том, то это — игра. В конце её вскрывается абсурдность всех мотивов и ценностей, потому что это — игрушки. Можно сказать, что сам процесс и переживания ценны — я соглашусь. И больше того, у каждого здесь своя роль. Ты вот любишь представлять себя персонажем, который наблюдает за всем со стороны и критически оценивает, даже когда участвует в событиях. А моя роль — злодейка второго плана. Я с большим удовольствием сыграю эту роль, напишу свой сценарий, чтобы тебе и остальным было интересно его отыгрывать, победить или проиграть, страдать и наслаждаться победой, ну и так далее. Хотя, я вижу, ты думаешь, не сразиться ли нам сейчас… Нет, это было бы очень глупо и несвоевременно. Сцена ещё не выставлена, смысл постановки не раскрыт. К тому же, ты ещё слишком слаба. Каролин наконец вынырнула из прострации, зацепившись за злость. — А вот недооценивать меня не стоит, — сказала она, выпуская из пальцев теневые когти — новый трюк, придуманный без чьей-либо помощи. Жоэль лишь улыбнулась и сняла очки. В то же мгновение её глаза сверкнули ярко-сиреневым и зелёным. В самой глубине зрачков вспыхнул огонёк, закрутившийся спиралью, и эта спираль, набирая обороты, заполнила собой всё пространство. Под ногами закружилась карусель, руки и ноги перестали слушаться. Снизу что-то ударило — кажется, земля. Каролин попыталась подняться, оглядеться, сосредоточиться хоть на чём-то — всё бесполезно. Пространство искажалось под немыслимыми углами, мысли скакали, перемешивая кадры из прошлого, из тех проклятых кошмаров и совсем какую-то небывальщину: жонглирующие лошади, танец в кабаре в костюме зайчика, летящие в лицо помидоры и заливистый смех… Наконец, она увидела знакомую фигуру, но Кей в то же мгновение превратился в Бостара и ударил плетью. Она отшатнулась и полетела в пропасть, но тут же упала во что-то густое и сладкое, а потом над ней навис гигантский Антуан и проглотил целиком. Каролин поняла, что сейчас сойдёт с ума, и отчаянно взмолилась, теряя слова и мысли, сама не зная, кому. Её наконец вынесло на твёрдую землю — обессиленную, будто после суток в открытом море. Её лицо почувствовало мягкие бёдра, она вцепилась в тонкую руку с длинными, нежными пальцами, подняла и кое-как сфокусировала взгляд. Жоэль гладила её по спине. — Прости, я перестаралась, наверное. Но, как я и сказала, между нами сейчас слишком большая разница, во всех смыслах. Но! Ты можешь меня догнать. Я знаю, в тебе это есть. Разве ты не видишь, насколько всё вокруг надумано и условно? Деконструкция дискурсов — это игры для детей. Давай деконструируем жизнь, Каролин. Учитель будет очень рад тебя видеть. — Не сомневаюсь, — сказала она, всё ещё не готовая отпустить руки Жоэль, наслаждаясь напоследок прикосновением, — не сомневаюсь, что будет рад. И ты тоже. Но такое соседство… — Об этом можешь не думать. У нас каждый старается сделать что-то интересное, уж насколько кому хватает воображения. То, что мы получаем взамен — куда более ценно… — В этом тоже не сомневаюсь. Но знаешь, я всё-таки предпочитаю не смешивать игру и реальность, знаю я её или нет. — Тебе нравится брести наугад и спотыкаться? — Именно. Я та самая чёрная кошка в тёмной комнате. — Ты просто стесняешься признать, что для тебя важны твои чувства к друзьям. — А если и так? — Каролин почувствовала, что краснеет. — Согласись, если бы мы встретились чуть раньше… — И если бы меня Тьма не дёрнула сходить на лекции по тёмной магии, а потом к Кею… Да, может, я бы и приняла твоё предложение. Но это была бы уже другая я. Альтернативная вселенная. А вот та, что перед тобой, не готова пойти твоим путём. — Ну, это тоже классический поворот. Герой проходит искушение. Но ведь по классике их всегда три, каждое всё более серьёзное, и падение происходит как раз на третьем. Люблю классические тропы… — Скажи, — в последний момент предательский вопрос сам собой слетел с губ, — у нас всё было… По-настоящему? Или… Или это просто игра? Ей хотелось избить себя до полусмерти за этот позор — но Каролин чувствовала, что этот вопрос сожрёт её изнутри, если не задать его сейчас. Жоэль подняла брови и невинно хлопнула глазами. — Ты так говоришь, будто эти вещи друг друга исключают. Конечно, я тобой манипулировала с самого начала. Это было весело и несложно. Но при этом мне нравилось абсолютно всё, что мы делали, и всё это было, как ты говоришь, по-настоящему. Мне не приходилось притворяться, мне правда всё очень понравилось. В каком-то смысле нам обеим повезло. Согласись, ты ведь тоже отлично провела время, разве нет? Каролин не знала, что ответить — и боялась, что просто разревётся, если продолжит говорить, а этого она себе простить уже точно не сможет. Она понимала — ещё минута этого разговора, и она плюнет на всё и будет умолять Жоэль не бросать её, будет стоять на коленях, поменяется с ней ролями… Нет, этого не может, не должно случиться. Каролин собрала все силы и сказала мало-мальски твёрдым голосом: — Думаю, на этом нам пора прощаться. — Ага. Было очень приятно. Будет, думаю, ещё приятнее. Каролин ещё раз посмотрела на неё, мысленно прощаясь, будто бы видела впервые. Круги под глазами, бледная кожа, одержимый, слегка безумный взгляд, хаотичные пряди волос. Жоэль выглядела даже жутковато — неужели раньше это не было видно? Или кто-то не хотел видеть и замечать? Жоэль ещё раз улыбнулась — и грустно, и восторженно, и насмешливо — и вдруг поднялась в воздух, держась за шляпку, словно та была диском, и растворилась в сумерках. В груди что-то болело, будто из сердца вырвали кусочек. Тени сгущались и хихикали, и всё время, пока Каролин плелась от бульвара до ближайшего свободного флаера, ей казалось, что всё это время её снимали скрытой камерой, и этот позор теперь станет общим достоянием, будто кошмар наяву.***
Ещё один день напряжённого ожидания был прерван неожиданным предложением. Женщина, с которой Каролин и остальные познакомились на приёме у графини, Изабель Нуар, пригласила девочек в гости. Вернее, пригласила она их уже давно, а Анжелик вдруг вспомнила и уточнила, могут ли они приехать этим вечером. И вот, не успело ещё толком стемнеть, а флаер уже мчал за город, где и располагался красивый, мрачный особняк. У ворот уже ждал автоматон-прислужник, одетый на старинный манер. Каролин насладилась видом: несмотря на весну, кажется, что здесь всегда поздняя осень, время густое и вязкое, еле текущее. И ухоженный сад, и старые ступени, всё дышало увяданием — но вместе с тем здесь чувствовался покой. Быть может, вечный. Тем не менее, хозяйка была не одна. С ней была всё та же Люсиль Арно — та, которую вожделеют, которой завидуют. Та, которая едва ли завидует сама себе, как Каролин недавно узнала, подглядывая в чужие окна. Впрочем, кто знает. Быть может, она считает, что даже это — не слишком большая плата за мировую известность. Гостей встретили приветливо. Изабель заметно поплохело, хотя ещё тогда казалось, что хуже может стать разве что после похорон — или, может, тени так легли в сумерках? Интерьер тоже не разочаровал — чисто, но так же тронуто временем. Чувствовалось, что во всём огромном доме обитаемы разве что спальня да кабинет. Сегодня, правда, жизнь поселилась и в гостиной — уютной, несмотря на размеры, заполненной книгами и картинами доверху, будто бросающей молчаливый вызов музею искусств. На стол уже было накрыто: классическая кухня иль-де-франс — то есть лучший из возможных вариантов. Приятно, когда кто-то осознаёт, что его родина в чём-то бесконечно лучше всех прочих, а не гонится за иностранщиной. Разговор начался пусть и банально, но гладко. Выяснилось, что Изабель действительно живет одна: последний живой член старинного аристократического рода, последний пожелтевший листочек на засохшей ветке умирающего дерева. Это было поэтично, как и само её настроение. Она уже не боялась смерти — страх, оказывается, тоже не живёт вечно. Она наблюдала за жизнью почти как мёртвая, из-за завесы, стоя на самом пороге, одаривая прощальным взглядом дом, из которого вот-вот уйдёт навсегда. — Прощание с землёй даже затянулось, как мне кажется, — сказала она своим тихим, как шелест осенних листьев, голосом, — по всем прогнозам я должна была умереть ещё в конце прошлого года. Но, как видите, мне довелось ещё раз увидеть, как набухают почки и пробивается первая трава. Впрочем, это уже и правда последний раз. «А вот Софи не довелось. Изабель пережила её, хоть и не должна была. У Софи впереди было счастье, долгая, счастливая жизнь, но…». Каролин вдруг с ужасом поняла, что у неё защипало в глазах. Но разве справедливо, что Изабель, которой и самой чуть больше тридцати, вот так вот умирает заживо? Намного ли это лучше, чем быть убитой закомплексованным уродцем? — Я хотела задать вам вопрос, если он не будет считаться неуместным, — сказала вдруг Изабель, — но вы из тех немногих людей, кто часто рискует собой. Вы ведь наверняка не раз были на краю гибели. Разве вам не было страшно? — Ещё как было, — Каролин заговорила быстрее, чем успела что-либо подумать, — но именно страх и помогает выжить. Он обжигает, как ледяная вода, и ты соображаешь быстрее, двигаешься лучше… Ну, когда научишься не цепенеть. — Наверное, в этом и разница. Страх — чувство сферы Жизни, а не Смерти. Её последний крик, отчаянное, слепое стремление сохранить себя любой ценой. Наверное, я скажу странную вещь, но… Вы никогда не думали, сколько зла причиняет этот самый страх? Человек, опасающийся за свою жизнь, готов отбросить любые моральные законы. В минуту опасности он убьёт, не задумываясь. А некоторые чувствуют себя в опасности всегда, собирают армии, нападают на других, боясь, что те нападут первыми. Разве мало было таких войн? А если посмотреть глубже? Все знают, что одни животные убивают других, чтобы жить, как и человек. Но и растения убивают другие растения, чтобы те не мешали им. Жизнь немыслима без убийства. Страх же — это сама сущность воли к жизни, слепая и безжалостная. Когда я пришла к этой мысли, я… вдруг вспомнила, что страшно мне было в больнице, среди людей… На кладбищах — напротив. Смерть, наверное, печальна, но не зря ведь на надгробиях пишут: вечная память. Это же правда. Смерть — это вечная память, но в ней нет страха. Наверное, в смерти и не останется ничего, кроме памяти. Вечный смертный сон, колодец воспоминаний… Вы, наверно, думаете, что я просто себя успокаиваю… — По правде, да, — сказала Каролин внезапно дрогнувшим голосом, — смерть тем и страшна, что там нет никакой памяти. Помним-то мы, живые. А после смерти… Я думаю, нас ждёт только полное, абсолютное, всепоглощающее Ничто. И из страха перед этим Ничто и появились все религии, все учения о загробной жизни, мифы, теории и так далее. Потому что мы не можем вынести самой этой мысли, настолько она нас пугает. — Но ведь ты выбрала опасно близкую к этому самому Ничто профессию, — заметила Элли. — Я действую импульсивно, знаешь ли. Возможно, это потому, что к страшному иногда тянет приблизиться — и отбежать. — Кажется, из нас всех только я верю в Бога и загробную жизнь, — Анжелик задумчиво подняла взгляд на высокие потолки, — но кое-что я знаю не как предмет веры, а как факт. Если нас и ждёт небытие, то по крайней мере не сразу после смерти. Как минимум какое-то время большая часть умерших находится в сфере Смерти. Там не то чтобы очень страшно, хотя это зависит от конкретного места. Кому-то везёт меньше и они попадают в сферу Тени. Вот там страшно. Думаю, раньше её-то и называли преисподней. — А можно ли попасть после смерти в другие сферы? — спросила Элли, и несложно было догадаться, почему. — Насколько я знаю, в любые можно, если ты достаточно сильно ими проникся. Возможно, святые, если среди людей такие есть, попадают в сферу Света. Хотя я бы не рискнула на неё даже смотреть. Каролин на миг зажмурилась, вспомнив грифона. Если это был всего лишь отсвет… нет, невозможно. — Так что я думаю, Изабель может быть и права, — заключила Анжелик, — в сфере Смерти нас действительно ждёт покой и память. Ещё, правда, сожаления. И голод. — Можно ли научиться не голодать и не желать вернуться? — вздохнула Изабель, — хоть я и смирилась, но, как видите, всё ещё не решусь самостоятельно со всем покончить. — Дорогая моя, ты что! Как ты можешь такое говорить, Изабель? Нет-нет-нет, это в тебе говорит депрессия, только и всего. Ты должна набраться воспоминаний, ярких и счастливых, как можно больше, пока… Пока ты можешь! — затараторила Люсиль, и Каролин поймала себя на мысли, что звезда начинает ей нравиться. Удивительно, конечно, но знаменитость оказалась живым человеком. Тогда, в Вене, Каролин поймала себя на том, что почти не чувствует жалости, будто карлик избивает манекен, автоматона. Сейчас же она вспомнила ту сцену и поморщилась от злости. Разговор тем временем перешёл в более жизнеутверждающее русло. Услышали и обсудили светские сплетни, рассказали кое-что из собственной рутины — Люсиль почему-то очень интересовали упыри и привидения, хоть она и тряслась, как осиновый лист. Потом Каролин уговорила хозяйку показать картины — и, томимая эстетическим предвкушением, едва не помчалась в уютно-жуткую галерею, как измученный пятнадцатиминутным голодом кот мчится к миске, сшибая стулья и людей. Галерея была огромная, так что её конец тонул во мраке. Они неторопливо шли вдоль стены, и с каждым десятком шагов мир молодел на целый век. Тысячелетие разворачивалось перед ней, показывая историю, полотно за полотном. Сначала шло современное искусство: кляксы, пятна, причудливая геометрия, искажённые лица и одиноко разбросанные вещи. Наверное, инопланетный гость бы решил, что это — старость, деменция, шизофрения. Мир рассыпался и утратил связность и цельность. Потому-то приятнее было идти от конца — к началу. Ранний Век Гармонии, прошлое столетие, которое прекрасно помнят прабабушки — уже слегка диспропорциональный, но всё-таки лёгкий, воздушный, оптимистичный, полный дерзких ожиданий и надежд. Каролин вдруг поймала себя на мысли, что эта эпоха напоминает ей Дэйва. Будто бы для него не было этого века, когда из больших ожиданий вышло большое разочарование, когда гора оптимизма родила мышь, и возня этой мыши на холстах ясно показала, что ждать больше нечего. Вот век Реставрации — поздний тяжёл и мрачен, будто уже чувствует, что вот-вот явится Трамбле со своим «развитием в рамках порядка» и «законом, основанном на совести», и задушит своим порядком и развитие, и закон, и совесть. И словно в этом предчувствии, сам стиль тяжеловесно академичен, утомительно торжественен. Даже бытовые сцены выполнены скрупулёзно, до последней складочки, а лица у играющих детей ответственные, как у министров сразу после назначения. Ранняя Реставрация немного живее, но и брутальнее. Меньше быта, больше пафоса — но сцены битв и победительных армий, великих строек и прочих суровых подвигов заботливо очищены от грязи, крови и кишок. Играющие девы безукоризненно пристойны и абсолютно беспечны — потому что сидят дома и все эти ужасы их не касаются. О, блаженный патриархат, заботливая рука главы семьи, нежно гладящая тебя, почтенную и счастливую жену и мать… Рука крепкая, сильная, так что особо не пикнешь. Кажется, что она эти картины и рисовала. А вот картин времён Войны немного. Каким-то чудом уцелели те, что написаны сразу после, а то и те, что во время. Поздние работы узнать легко — красивые, статные, иногда аккуратно кровоточащие молодцы героически не сдаются перед натиском нежити. Зевотно. А вот те, что написаны современниками, живыми свидетелями… Они все били по нервам, но особенно врезались две. На одной была зима, посреди зимы — смеющийся череп на горе черепов, а с двух сторон мертвецы сражались с мертвецами, пополняя эту гору. Каролин не смогла долго на это смотреть, хотя ничего особенно ужасного там вроде и не было. На другой — застолье, яркие краски; люди пили, ели и смеялись, и ровно посередине картину рассекала невидимая черта. Вино лилось в пустые рёбра, голые челюсти скалились в улыбке. Она называлась просто — «Пир», первая же — «Дыхание Смерти». Художник подписан не был, хотя стиль явно один и тот же. Довоенных картин уцелело немного, и время пустилось в галоп. Золотая осень, богатая, вечная, благостная, тёплая. Изобилие и покой. Помпезная роскошь, излишества и вычурность, и даже что-то, отдалённо напоминающее современность — но скорее сложное, чем примитивное, картины-шифры, сложные узоры и образы, складывающиеся в неразрешимые загадки. Потом что-то очень светлое, лёгкое, морское, юное и героическое, зовущее на битву и не боящееся смерти. Дух приключений, интриг, великих злодеев и великих сражений, и, конечно, любви — страстной, жаркой, не знающей закона, чистой и высокой страсти, стоящей короны, и короны, стоящей жизни. Ещё раньше — эпоха строгая, залитая светом, величественная и монументальная — не век ли Империи, когда Европа была таковой не только по названию? Это величие слегка напомнило Реставрацию, но лишь на первый взгляд. Во всей напыщенности и удушающей серьёзности прошлого века чувствовалась неумолимая фальшь. Империя, кажется, действительно верила в себя — или во что-то, ради чего она строилась. Величие это хоть и пугало, и подавляло, но при этом захватывало дух — даже здания стремились взлететь, пронзить собой небо, превратиться в чистый Свет — и разрезать Тьму. Тьма, Свет и Огонь — все три краски, все три великие стихии жили в этой эпохе, и Каролин вновь ощутила и ужас, и восхищение. И во всех картинах, исполненных Света, по безупречной белизне всегда стекала капля крови — и рядом с ней, слеза. Впрочем, поздняя Империя уже не кровоточила — но и сияла всё меньше, пока не сменилась чем-то сначала тяжёлым и мрачным, а потом — тем, лёгким и отчаянным. Самый конец — он же начало — оказался и вовсе загадкой. Очевидно, это и был Век Героев — но даже картины не дали ответа, не сделали его яснее. Одни были почти что реалистическими — и в самых будничных сценах чувствовалась бесконечная свобода, рассветное Солнце, первое дыхание раннего летнего ветра, ещё не душного, но согревающего, пробуждающего надежду и изгоняющего скорби, сияние вечной зари. Но самая первая — точнее, последняя — она была абстрактной, хоть её и невозможно было перепутать с чем-то современным, даже человеку, который ничего не смыслит в живописи. Образы, не до конца сформированные, будто туманности, только ещё принимающие форму звёзд, как обещание будущего, душа новорождённого мира. Свет и Тьма сливались в ней, но не ослепляли, не выжигали душу, как на полотнах ранней Империи, а, напротив, манили загадкой первого мгновения. Первый Свет только-только разрезал ещё бесконечную Тьму, ещё не приняв законченной формы, и лишь голос в темноте вызывал к жизни это начало начал. Там, где встречались Свет и Тьма, рождались все другие цвета — складывались в души, и души эти видели друг друга впервые, и радовались этому удивительному открытию, становясь по разные стороны от самого центра, от точки, вокруг которой зарождался мир. Но точка эта была скрыта, неясна, так и оставалась тайной, не став яснее спустя тысячу лет — и всё же из этой точки исходило всё мироздание, всё бесконечное множество красок, вся эта галерея. Каролин стояла посреди космической бездны, и наблюдала рождение нового мира, склонившись над колыбелью Вселенной. Картина называлась «Встреча», автор был подписан лишь инициалами: «К.К.». Спросив разрешения, Каролин сделала снимок, дав себе слово узнать о ней больше. Хоть бы и у Мерлина — вдруг он достаточно стар, чтобы помнить и настолько древнее искусство? Они распрощались с Изабель тепло, хотя сердце исколола грусть. Не от мысли, что эта встреча с ней — последняя, даже не от жалости. Каролин чувствовала, что коснулась в этот вечер тайны, которая важнее и больше даже той бури, что надвигалась, нависала над Европой уже больше года, всё грозя, но никак не решаясь разразиться наконец громом и молнией.
