Глава 21. Затишье. Альбина
28 октября 2020 г., 23:12
После убийства Малика Серфа Париж утонул в огне. Альбина гуляла по улицам и не узнавала столицу. Повсюду ходили толпы — чернокожих, арабов и людей с символикой прогрессистов. Мелькали красные, чёрные, зелёные и радужные флаги. Терранет час от часу заполнялся новыми видеозаписями: поджоги, избиения, грабежи магазинов. Насколько можно было понять, волнения были хаотичными, не имели какой-то чёткой структуры, хотя среди организаторов была замечена Триша Агбо, известная колдунья и лидер радикального движения «Чёрная свобода». Альбина вспомнила — она видела Тришу на том самом закрытом совещании во время круглого стола. Триша весила не меньше полутора центнеров и была увешана жутковатыми амулетами, вся её кожа была покрыта белыми татуировками — такими же, как знаки на плаще Анжелик. Та знала Тришу лично, и отзывалась о ней с плохо скрываемым презрением и ненавистью.
Так или иначе, Триша то и дело появлялась в терранете, в окружении серьёзно экипированных сторонников, и громовым голосом выкрикивала лозунг за лозунгом: тюрьмы — это расизм, полиция — это расизм, права белых — расизм, и так далее.
Протестующие сбивались в отряды и шли рейдами — в основном, на магазины. Били витрины, продавцов, забирали всё с прилавков, а что не могли утащить — просто ломали. Избивали всех, кто попадался на пути, заставляли вставать на колени, целовать ботинки активистам. Что было удивительно — даже полицейские соглашались это делать. Полковник Андрэ Лайе, чернокожий полицейский, публично выбросил значок и ушёл из полиции, открыто присоединившись к бунтовщикам. Его поступок встретили овациями и слезами.
День ото дня протесты лишь нарастали, спокойный и мирный Париж утонул в дыму и пламени, а вслед за ним воспламенились и другие имперские столицы. Канцлер Леклерк, обильно потея, зачитал приказ армии восстановить порядок, но из генералов откликнулись лишь единицы — разместили по нескольку батальонов в крупных городах, но даже не пытались перекрыть улицы и площади.
Протесты ширились, в них вовлекалось всё больше движений, малых и не очень. Начали грабить уже не только магазины, но и жилые дома. В ответ тут и там создавались отряды самообороны, пара стычек закончилась фатальными исходами.
Дуглас Маклоусон неожиданно выступил в роли примирителя конфликта. Он предложил правительству пойти хотя бы на часть требований протестующих — например, назначить Лайе министром внутренних дел, инициировать реформу полиции, заплатить всем нуждающимся компенсации, и, наконец, предложил своё посредничество для переговоров.
Ответа не последовало, и тогда Маклоусон выступил с новым заявлением — объявил, что раз государство не желает брать на себя социальные обязательства, то тогда он лично начнёт раздачу материальной помощи всем нуждающимся и потерпевшим от системного угнетения.
Рыцари ожидали приказа, находясь в постоянной готовности, но приказа всё не было. Ребята откровенно скучали, не зная, чем себя занять помимо тренировок. Элли бесилась, смотря кадры с коленопреклонением. Анжелик всё ещё выглядела вялой и подавленной. Остальные же просто перекидывались шутками, подкалывали друг друга, играли в карты или в гонки. Альбина, изменив своим привычкам, тоже села за игру. Сначала было сложно и непонятно, но спустя пару игр она неожиданно втянулась. Начало получаться, и время потекло чуть живее. Ей вдруг пришла в голову неожиданная мысль.
«Странно, как я до сих пор не осознавала — я не только страдала от того, что у меня не было с ребятами общих интересов. Эта мысль в то же самое время доставляла мне какое-то странное удовольствие, как трогать больной зуб… Я думала об этом всё больше и больше, пока эта мысль не превратилась в ощущение какой-то непреодолимой пропасти. А всего-то и стоило что разок по-настоящему попробовать, вместо того, чтобы с трагическим видом сидеть в стороне. А ведь на самом деле я всё это время ждала, что они бросят свои глупые игры и начнут по очереди уговаривать меня присоединиться. И даже когда это происходило, мне было мало. И с Алексом я ждала того же, если подумать. Он просто был вежлив, просто относился мне лучше, чем я привыкла, я решила, что это знак, придумала нам совместную жизнь, а потом возненавидела его за то, что у него оказались на себя другие планы. И возненавидела настолько, что буквально воткнула нож в спину. И всё это время продолжала думать, что это я — хороший человек, а они все — сволочи. Видимо, Тень поглотила меня задолго до того заклинания. Даже не представляю, как я…».
— Альбина, всё в порядке? — спросил Алекс, а Элли закончила за ним:
— Ты что-то совсем грустная.
— Нет, ребят, всё хорошо. Просто немного задумалась о том, что у меня незаслуженно хорошие друзья.
Возникла неловкая пауза — Каролин пришлось придумывать не слишком смешную шутку, чтобы разрядить невольное напряжение, но на душе почему-то стало теплее. Игру прервало очередное обновление новостей. Увы, это был папа с очередной статьёй.
«Спираль насилия: есть ли виновные?
Страшное преступление, совершённое полицией, вскрыло давно копившиеся в нашем обществе противоречия. Все мы слышали навязшее в зубах клише — если происходит драка, виноваты обе стороны. Нет и нет — говорит наука. В насилии всегда виноват тот, в чьих руках власть, в чьих руках инструмент угнетения. Если раб взял в руки оружие — стал ли он от этого агрессором? Безусловно, нет. Настоящее насилие — это систематическое угнетение и подавление уязвимых групп. Можно ли назвать наше общество всецело равным, полностью представляющим все меньшинства, все угнетённые классы? Нет. Это по-прежнему, пусть и в слегка меньшей степени, мужское патриархальное государство. Король, канцлер, правительство, силовые, репрессивные органы, крупный капитал — все они белые мужчины. Этого факта достаточно, чтобы понять: насилие никуда не исчезло, оно продолжается в реальном времени, каждую минуту и секунду, покуда эти факты неизменны.
Нравится ли мне то, что происходит сейчас на наших улицах? Конечно, нет. Я всегда был и всегда буду против насилия в любой форме. Но в чём корень этого зла, причина насилия? В нас! В нас, в белой европейской расе, худшей из человеческих рас! В нашей белой, фашистской культуре, делящей людей на хороших и плохих! В капитализме, полиции, иерархии, милитаризме, в отвратительной идее собственного превосходства! Вы спросите, как остановить насилие? Да очень просто! Дать наконец людям то, чего они требуют и заслуживают! Мы должны в корне пересмотреть свои институты, искоренить их порочную основу. Мы должны прислушаться к голосам тех, кто сегодня вынужден голос повысить — потому что когда с властями говорят нормальным голосом, они не слышат. Встаньте на колени, господа полицейские и военные. Только развитая, цельная личность на такое способна. Не следуйте традиционным шаблонам маскулинности, требующим ответить с позиции силы. Остановите спираль насилия. Встаньте на колени. У нас есть уникальный шанс — обрести солидарность, изменить общество. Одумайтесь. Не защищайте неправую сторону. Не дайте жертве Малика стать напрасной».
Альбина читала и не верила своим глазам. Хотя, если подумать — что здесь удивительного, что здесь нового? Только то, что она сама так долго закрывала глаза на очевидное… Папа, как только начались эти беспорядки, пришёл в крайне возбуждённое состояние. Он так и не сказал, куда уезжал на днях, обещая «сюрприз». Альбина, просидев в прострации час, снова открыла терранет.
Уже написали ответную статью. И не кто-нибудь, а сама Триша Агбо.
«Спасибо большое, дорогой профессор, что милостиво разрешили нам высказаться. Как же мило наблюдать, когда белый мужчина великодушно и щедро разрешает нам, цветным женщинам, критиковать белых мужчин. Видимо, мы должны прослезиться от счастья, увидев, как добрый господин снисходительно позволяет рабам бунтовать. Такое впечатление, что некоторые люди всё еще живут в прошлом веке. Такое впечатление, что собственные привилегии настолько застят глаза белой мужской швали, что та всерьёз считает себя борцом за социальную справедливость. Так вот, запомните же, дорогой профессор. Вы — не борец за добро и свободу. Вы — такой же угнетатель, фашист и насильник, как и все те, кого вы якобы осуждаете. Вы пользуетесь своими привилегиями, живёте сытно и спокойно, в собственном доме, на всём готовом, и занимаетесь только тем, что день и ночь пишете статейки, любуясь собственной прогрессивностью и добротой. Но вы забыли, что делаете это потому, что женщина-мигрантка делает вам еду, что чернокожая женщина шьёт вашу одежду, что женщины вас кормят, поят, убирают, работают день и ночь за мизерные деньги, чтобы вы могли писать о том, как же сильно вы осуждаете расизм и патриархат. Вы что-то там говорили про голоса, которые не нужно заглушать? Но почему-то только ваш голос и слышен. Где голоса женщин, что вас обслуживают? Последуйте собственному совету. Замолчите уже и перестаньте заглушать голоса тех, кто вами угнетён».
Альбина еле дождалась конца дежурства — снова никаких приказов, одно лишь ожидание — и скорее телепортировалась домой. Папа был разбит, метался по дому. Даже Влад притих и встретил Альбину нормально, только вздохнул:
— Совсем плохо, сестра. Кажется, крыша едет. Ещё и эти припёрлись.
И точно — звенящий голосок Мадлен был слышен уже из коридора.
— Представляешь? Мы кричали полицейским, чтобы те встали на колени, но они отказались! Это возмутительно! Но всё это так здорово! Скоро грянет революция, я вижу, чувствую это! Люди полны решимости!
Анджей одобрительно кивал. Папа кусал губы, ходил взад-вперёд по комнате, заламывал руки.
— Нет, но как… Это неправильно! Они не должны были! Я… меня просто неправильно поняли. Я вовсе не хотел никого лишить голоса… Я ведь полностью поддерживаю требования… Ведь тут важно именно что сказано, а не кем…
— Януш, — вдруг сказала Мадлен каким-то стеклянным голосом, — ты разве не в духе времени? Ведь важно именно то, кто говорит. Мужчина никогда не сможет понять, каково быть женщиной, белый никогда не сможет понять, каково…
— Я… Ты что, нет! Конечно… Да, безусловно это так! Меня просто возмутило это «якобы», понимаешь? Я ведь не «якобы осуждаю», я искренне, совершенно искренне осуждаю! Но да, действительно, наверное я не должен был лезть со своим мнением вперёд тех, кому важнее высказаться. Должно быть, я стал тщеславен.
— Ничего страшного, милый, все ошибаются, — умильно улыбнулась Мадлен, — ничего, скоро революция победит! Разобьём оковы тюрем!
— Точно! Я ведь должен закончить статью про Маззаморру! Это очень, очень важно. Но не буду торопиться и мешать говорить другим.
— Безусловно, — сказал Анджей со значением.
— Пожалуй, запишу видео с извинением. В конце концов, сам же сказал, что встать на колени — долг каждого белого. Не только полицейского. Нужно следовать собственным принципам.
На это Альбина смотреть уже не могла.
«Они же все сумасшедшие. Все трое. Бедный… как же его жалко, но… Я ведь помню, насколько это было сложно. Если бы не Свет, я бы откладывала честный взгляд на себя до бесконечности. Но это стало так больно, что мне всё-таки пришлось сделать выбор. Я думала, меня разорвёт на атомы, мне было легче ещё многие годы тонуть в обидах и ненависти, травить себя этим ядом, чем один раз посмотреть на себя со стороны. Как же папа сможет? Как? Ведь он в этом куда дольше, чем я…».
Альбина вдруг с какой-то страшной отчётливостью поняла — это не фигура речи. К этому и правда всё шло, медленно, но неуклонно. Папа и правда давно уже слышит только себя, хоть и делает вид, что ему интересны другие люди. Может ли быть, что Лорейн увидела это раньше? Конечно, если совсем себе не врать, Альбина всё ещё немного злилась на Лорейн и Алекса — как ни крути, но всё-таки они сделали папе больно. И всё же это была какая-то другая боль, как от зарастающего, а не гноящегося шрама. Должно быть, потому, что Альбина поняла — если бы всё шло, как прежде, всё равно бы хорошо не было никому. Ей было уже не столь важно, кто именно прав, а кто виноват, сколько то, как исправить положение, что можно и нужно сделать, чтобы вывести папу из этого состояния. Она прекрасно понимала, насколько это сложная задача, и беспокойство нарастало день ото дня.
Альбина открыла новости. Вот и про Университет. Марта Тордониос собрала целую армию из студентов Университета — они отказались от занятий и срывают их проведение. К студенческой забастовке присоединились многие — требовали радикально пересмотреть программы курсов, упростить и расширить получение квот, убрать всех авторов, уличённых в расизме и сексизме, расширить права студенческих советов, ужесточить контроль за преподавателями и студентами в отношении языка ненависти и, конечно же, снять с поста ректора сэра Мерлина.
Остаток дня Альбина провела с Элли — та была немного на нервах, негодовала на погромы и коленопреклонение, но сразу же заметила, что Альбину что-то беспокоит. Немного поколебавшись, Альбина изложила ей свои мысли. Элли сразу согласилась и предложила простое, но очевидное решение — отправить папу в отпуск на море, хотя бы на неделю, а лучше на две. Главное — чтобы без терранета, иначе ему и правда недалеко до нервного срыва.
***
«Башня должна пасть! Вновь приношу извинения за вторжение в общественное пространство — но молчать о предмете этой статьи было бы куда хуже, чем даже проявить излишнюю навязчивость. Я высказывался на тему смертной казни в связи с недавним делом Питера Гиллиса, и своего мнения не поменял. Однако, многие требовали отправить его в Маззаморру. Я же недавно имел возможность лично посмотреть на это ужасающее место и убедиться: этого омерзительного памятника белой фашистской диктатуре в принципе не должно существовать. Представьте себе картину: безжизненная пустошь, блёкло-серого цвета, усеяна костями птиц. В центре этой пустоши возвышается омерзительный фаллический символ, исполинская башня из камня столь чёрного, что он буквально поглощает солнечный свет. Башня унизана острыми шпилями и шипами, стены выложены черепами со светящимися глазами. Какая культура могла создать нечто столь откровенно злое и отвратительное? Лишь худшая из цивилизаций, заслуживающая полного уничтожения и забвения! Мы достоверно знаем лишь об одном узнике этого страшного места — тёмном маге Салазаре. Мы не знаем, в чём его преступления, но в любом случае, он давно искупил свою вину пребыванием в этом страшном месте. Да и жив ли он? Сомневаюсь, что сколь угодно живучее существо способно выжить в таком месте несколько веков. И вы хотите, чтобы в эту башню направили — кого угодно, неважного кого? Вы готовы подписаться под пытками? Что с вами, люди? О Маззаморре известно одно — никто и никогда не выходил из неё. Ни через побег, ни по освобождению. Это путь в один конец, это издевательство, придуманное извращённым разумом в припадке садизма. После увиденного я не смогу жить спокойно, покуда Маззаморра стоит. Она должна быть разрушена! Все, кто там содержится, должны быть освобождены и переведены в другие, нормальные тюрьмы — если это необходимо. Если вы верите, что они всё ещё опасны. Я требую немедленного закрытия Маззаморры. Мы не можем считаться цивилизованным государством, покуда она стоит. Жестокость наказания никак не влияет на его эффективность. Мы должны брать пример с Северного Союза. Ряд коттеджей со всеми удобствами, доступными обычному человеку, но за мощным магическим барьером — вот что такое тюрьма в Союзе. А также — программы перевоспитания, психотерапии, реинтеграции. Вот общество, достойное Века Гармонии, с самым низким уровнем преступности в мире. Исцелять, а не наказывать. Перевоспитывать, а не карать. Да, даже таких людей, как Питер Гиллис. Да, он опасен, должен быть изолирован от общества — но и он, в конечном счёте, лишь жертва — буллинга, лукизма, отчасти собственной наследственности, но главным образом — холодного, равнодушного отношения общества. Мы не предотвратим появления нового Гиллиса тем, что станем ещё более жестокими и холодными. Мы не создадим цивилизацию, став дикарями! Башня должна пасть!» Альбина невольно зажмурилась. Только бы Антуан не читал эти строки… Только бы не думал о папе плохо… Папа ведь как ребёнок, сам не понимает, что говорит. Он говорит красивые, может, даже правильные слова, но… Эту статью приняли благосклоннее — уже появились непременные рыдающие на камеру девочки, угрожающие перерезать себе вены, если темницу немедленно не разрушат. Они активизировались с начала беспорядков — некоторые совсем дети, некоторые вполне взрослые. Всё сложнее было смотреть на них без злости. Лидеры протеста тоже сказали пару добрых слов — включили требование в повестку. И тут, как гром среди ясного неба, вышел ответ Мерлина. «Башня должна стоять. Может пасть Лютеция, может пасть Париж, но Маззаморра должна стоять. Это правда: почти никто не знает, что это такое. Я — один из тех, кто знает, и именно поэтому заявляю — нет ничего важнее, чем её сохранность. Маззаморра охраняет зло, которое никогда, ни при каких обстоятельствах не должно вырваться на свободу. Я, как Хранитель Империи, заявляю, что не позволю никому даже ставить подобный вопрос. Остаюсь ваш, великий магистр ордена Камелота, ректор Университета, почётный президент Академии наук, Хранитель Империи и прочая, сэр Мерлин». Это короткое сообщение произвело эффект сухих поленьев, брошенных в разгорающийся костёр. Пламя хлынуло потоком бесконечных возмущённых комментариев, оскорблений, ругательств и даже угроз. Мерлина обзывали сатрапом, сумасшедшим, старым маразматиком, врагом народа, требовали немедленной и срочной отставки. Сотни человек записывали видео, орали и оскорбляли великого мага… Человека, которого Альбина бесконечно уважала, которому верила. Который защищал и спасал её. Стоило ли удивляться, что мадемуазель Клебер торжественно зачитала указ об отставке? Она не имела права этого делать, хотя министерство уже не первое десятилетие пыталось добиться полного контроля над Университетом, но до этого дня — безуспешно. Мерлин же… просто исчез. Из-под ног ушла земля, когда Альбина прочитала об этом. Вот так, внезапно, последняя соломинка… Нет, последняя опора рухнула. Великан, который мог разогнать любые тучи, прогнать любое зло, исчез. Марта Тордониос была назначена на должность ректора Университета. Вечером Альбина наконец вырвалась к отцу — к счастью, Мадлен уехала. Значит, пришло время попытаться. — Папа, что происходит? Мне кажется, ты слишком устал. Ты на взводе и выглядишь плохо. Его глаза лихорадочно блестели, он безостановочно ходил по комнате и возбуждённо жестикулировал. — Доченька, понимаешь… Да, не стану отрицать, я несколько возбуждён. Но мы побеждаем, понимаешь? Это невероятный успех! Мы наконец-то избавились от этого ужасного человека! Он был вынужден уйти, после того как написал этот вопиющий, бредовый ответ. — Ты про сэра Мерлина? Но разве он нам враг? Он всегда мне помогал, он спас мне жизнь, вообще-то… дважды… — Нет, за это я ему очень благодарен, конечно же. Но ведь нельзя игнорировать и тот факт, что человек, обладающий таким уровнем магической силы, занимает такие должности — это мягко говоря, проблематично. О какой борьбе с неравенством может идти речь, если… — Папа, разве в этом проблема? Я не могу смотреть, как тебя полощут во всех изданиях, а ты набрасываешься на… — А, так вот что тебя беспокоит, милая, — он делано рассмеялся, — понимаю, ты переживаешь, но это всё рабочие моменты, не более. Разногласия, споры, иногда даже жёсткие — это норма в неавторитарных системах… — По-моему, твоя-то как раз авторитарнее некуда. Папа даже слегка подскочил, его глаза округлились. — Альбина, милая, ну что ты такое… Разумеется, нет. Не надо путать партийную дисциплину и авторитаризм. Мы — левое движение, наша цель — улучшение жизни всех людей без исключения. Признаюсь, меня самого смущал и наш путь компромиссов, и возможные издержки революционного пути. Но всё-таки в конечном итоге революция будет означать конец угнетения, свержение тирании белого большинства. — А сам ты не из белого большинства? Ты не думал, что после этой вашей революции будет с тобой? С нами? Они тебя уже назвали «белой мужской швалью», насильником — это тебя не смущает? Папа, казалось, был полностью дезориентирован. Наверное, это и неудивительно — ведь Альбина никогда раньше с ним не спорила. — Это… это… Нет, ты не подумай. Это просто сказано в запале, в моменте. Ты же видишь, какая обстановка, Триша на нервах, она руководит авангардом сопротивления. Нет, то что ты говоришь — это какие-то типичные страшилки консерваторов. Как мне ни грустно это говорить, но я боюсь, что тебе промывают мозги в этой организации… Альбина лишь покачала головой. — Я только хочу сказать, что мне очевидно как специалисту: твои нервы на пределе. Так что я, как твой личный целитель, настаиваю, что тебе необходим отпуск, — Альбина постаралась, чтобы фраза прозвучала строго, но при этом весело. — А, ну, да… Ты права, конечно. Нам не стоит ругаться из-за политики. Спасибо, что беспокоишься о моём здоровье, я очень это ценю. Просто понимаешь… Сейчас самые важные дни, вот-вот свершатся события, значение которых… Я просто не могу пропустить это, понимаешь? Стоять в стороне, будто меня не касается… — Разве ты собираешься штурмовать баррикады? — Нет, нет, конечно нет. Я никогда не… — Значит, тебе необязательно быть здесь или в Париже. Хотя бы неделя отдыха, пожалуйста. Ты на грани нервного истощения. Уж я-то знаю, поверь. Нельзя забрасывать здоровье. Ты же сам говорил — Жизнь превыше всего. — Но у меня же ничего опасного, да? Я здоров, физически по крайней мере. Да и с ума, насколько могу судить, пока не сошёл, — улыбнулся он, — к тому же, не знаю, как отреагирует госпожа Тордониос. Да, это правда, что у нас были… определённые трения, но теперь, после моей удачной статьи, все недоразумения явно улажены. Скажу тебе по секрету — она даже решила меня повысить. Сказала, что у нашего дела большое будущее, что у нас будет много работы… Ты же понимаешь, что это значит? Да я же всю жизнь мечтал… Не просто наблюдать, анализировать, даже не просто преподавать… Я всегда хотел поучаствовать в разработке нового образования. Может быть, я возглавлю один из колледжей Университета, может быть, даже изберусь в Сенат, или даже в министерство! Ты представляешь, какие это перспективы? Если я сейчас попрошу отпуск, это сочтут дезертирством, и тогда прощай мечты… — Но ведь пока ещё никакой революции не случилось. Даже если она и будет, то сейчас-то не твоя часть этой… работы, так? — Альбина решила схитрить. — Да, но… — А значит, как раз сейчас тебе и нужно восстановить силы перед началом твоей… новой работы. Ты скорее подведёшь свою партию, если свалишься в самый ответственный момент с истощением. — Это… это имеет смысл. Да, пожалуй, ты… Но госпожа Тордониос сказала, чтобы я не отлучался пока… — Значит я сама с ней поговорю, — Альбина поняла, что начинает ненавидеть эту женщину. Папа замахал руками. — Ой, нет, нет, не стоит! Она… она вспыльчивая, и… — Ничего, я ей как следует объясню, кто и в каком размере будет виновен, если ты сляжешь… — Нет, прошу тебя, не надо! Давай лучше я сам с ней поговорю! — Я выпишу тебе направление для лечебного отпуска. А сейчас давай тебя обследуем. Наконец, папа сдался. Он и правда был здоров, если не считать некоторое переутомление и чрезмерное возбуждение. Всё это действительно могло вызвать срыв, пусть шанс и невелик, но Альбина и сама не могла объяснить, почему ей так сильно хотелось, чтобы папа как можно дальше уехал от Университета — теперь, когда здесь не было сэра Мерлина.
