Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      — Его сейчас нет. Он в Париже. В Лютеции, — холодно сказала Вероник, раньше всегда приветливая и улыбчивая.       «Наверняка не простила той заметки, когда схватили Тристана… Но что было делать? Я сказал то, что должен был сказать».       — Значит, он боится услышать всё в лицо? Что ж, прекрасно! Вот заявление о моём увольнении! Я отказываюсь работать под началом тирана!       Глаза Вероник округлились, но она промолчала.       Вот и сделано. Януш, сам до конца не веря, что этот период жизни подошёл к концу, припомнил последние дни. Как, затаив дыхание, он слушал обращение Шарлотты… От волнения даже потемнело в глазах, мысли и чувства нахлынули как цунами, и Януш чувствовал, что вот-вот захлебнётся. «Неужели сейчас? Вот правда? Уже? Не когда-нибудь?». Он понял в ту минуту, что сам не верил до конца в возможность наступления нового времени, эпохи Прогресса, развивающей и завершающей Век Гармонии. Не верил и даже не рассчитывал дожить — вопреки тому, что говорил и думал сам. Оказалось, в глубине души он всё-таки считал нынешнюю капиталистическую систему слишком огромной, слишком непобедимой. Все эти воротилы, выборные махинации, армия, полиция, Орден… Оказалось, Януш уже давно пошёл сам с собой на компромисс — пускай постепенная эволюция, пускай терпеть консерваторов, националистов, капиталистов и прочих реакционеров. Договариваться с ними, пожимать руки. Общаться каждый день, работать бок о бок — и вот уже сам не заметил, как стал одним из них, из «верхнего слоя», интеллектуальной элитой буржуазного общества. Да, правда была в том, что при всей своей риторике, мракобесы в дорогих костюмах были всё же куда более умеренными и цивилизованными, чем «народные массы», чьи симпатии неуклонно выигрывали лишь дремучие, злобные крикуны-популисты. Да, пускай назревшим реформам не дадут зелёный свет. Пускай снова замах на миллион и удар на сотню. Но как же противно было терпеть, смиряться с торжествующим злом и несправедливостью, с въевшимся в язык «уважаем все точки зрения». Да, особенно точку зрения крупного капитала вроде Буркхардта.       И вот, в один день всё изменилось. Разговоры о перевороте вдруг оказались правдой. Януш был уверен, что это очередная провокация Ордена, был уверен и говорил об этом всем, знакомым и коллегам — до тех самых пор, пока не появилась Шарлотта с трансляцией на всю Империю: старый режим пал, и теперь больше ничто не будет служить помехой прогрессу. Не верилось: возможно ли такое? Было страшно: неужели будут репрессии, аресты, уличные бои? Если и так, думал Януш, не левые это начали, но они в силах закончить. Кроме того, на авангард Партии уж точно можно положиться — это, в конце концов, интеллектуальная, политическая элита общества, а не уличная стихия, погрязшая в архаических инстинктах толпа. Главное, чтобы лучшие люди страны, авангард, не заразились от противников их болезнью — авторитаризмом, тягой к насилию.       Было стыдно: он ведь не верил госпоже Тордониос, когда она говорила, что у Партии всё под контролем, есть план… Он, к своему стыду, был уверен, что это лишь слова политика, за которыми стоят компромиссы, парламентские баталии, политическая текучка. Оказалось, он думал о своей Партии хуже, чем она того заслуживала. А ведь это была его обязанность — верить в лучшее, говорить об идеалах, учить и наставлять. Оказалось, что к идеалам ближе они, политики, от которых этого и не ждёшь. Он внутренне смирился с необходимостью компромисса, они — нет. Достоин ли он быть в этом новом мире? Ведь он уже проглядел важнейшее: значение исторического момента в морали, её диалектичность. Безусловно, принципы гуманизма никуда не делись, но они стали более конкретными, человечными, личностными. Стыдно, что он упустил всё это. И всё-таки, всё-таки… Он может ещё быть полезен, нужен, да даже если нет — неужели доведётся ещё увидеть подлинно прогрессивный мир? Перенять прогрессивные практики Северного Союза — а может, как знать, и обгоним? Радостное, нетерпеливое предвкушение, слово, которое он так часто слышал, но впервые ощутил его, выговорил вслух, проникнувшись, наконец, смыслом, звучанием: рево-люция. Громовой раскат, потом ликование…       …И вот, не прошло и пары часов, как из терранета валом пошли другие новости. А потом на экранах появился король, этот усатый пузырь, и объявил, что мятеж подавлен, а зачинщики арестованы. Как будто камень провалился через пищевод в желудок, и утащил его за собой, куда-то в ноги. Что-то оборвалось, почернело, рассыпалось. Призрачная мечта, которой он успел проникнуться, прожить за эти два часа новую жизнь — растаяла, как мираж в пустыне, как морок… Значит, всё было обманом. Или нет — было отчаянной, безумной попыткой. Почти удавшейся, как казалось, задуманной и проведённой блестяще, но… Не учли главного. Не учли, что есть сила, которой многие пренебрегали. Да и много ли кто из живущих видел выжившего из ума старика, ректора Университета, в бою? Много ли кто знал, насколько разрушительна, необорима эта мощь? Он разбросал их как щепки, как детей, всю мадридскую дивизию, все десятки тысяч протестующих, все лояльные части полиции. Он и его рыцари, и группа рыцарей Ордена, уже почти побеждённых.       Революция была убита, задушена в зародыше — она была мертва, окончательно и бесповоротно, без шансов на вторую попытку. Кто-то из левых в терранете всё ещё тешил себя иллюзиями, но Януш, лишь услышав первые подробные новости, тут же всё понял. В первые минуты он вообще не помнил, что творил — кажется, выскочил из кабинета, бил кулаком в стену, рвал на себе волосы, даже заплакал. Потом всё-таки пришёл в себя, убедился, что Альбина жива и здорова, хоть и оказалась в самом пекле… На той стороне, видеть и слышать о которой попросту не хотелось. Это ещё нужно было как-то примирить в себе, отделить занятие дочери от неё самой, сохранить отношения. Всё это потом, сначала нужно было осмыслить всё, но первый, главный вывод был ясен — после этого бесчеловечного убийства последнего шанса Европы на новое будущее, работать под началом этого человека более невозможно. Очень хотелось высказать Мерлину всё в лицо, но теперь, узнав, что его нет в Университете, Януш испытал сильное облегчение, и разозлился на себя за это облегчение, за непонятный, но жуткий страх перед мыслью о том, чтобы заглянуть Мерлину в глаза, заговорить с ним. Он не мог понять этого страха, это точно был не страх расправы, насилия… Всё-таки он даже теперь понимал, что Мерлин на это не пойдёт, значит, Януш боялся чего-то другого… Но чего?       Так или иначе, Мерлин теперь — временный диктатор. Впрочем, временный ли? Вот она, настоящая, подлинная диктатура, тирания прошлого, архаики, безнадёжная скала, что нависла над Европой и всегда готова раздавить любое по-настоящему прогрессивное движение. Пока он здесь — ничего не изменится. Януш не представлял, что с этим делать, и знал лишь одно — находиться здесь он больше не может.       Вещи он собрал быстро. На дом, который так и так придётся покинуть, смотреть вовсе не хотелось. Автоматон-грузчик уже унёс вещи в портал, когда Януш оглянулся, чтобы в последний раз окинуть взглядом пейзаж Университета. Коварная красота. Сказочность, чудесность — вот настоящая опора архаики. Не будь этого, разве они удержались бы? На одном насилии, на подавлении, на отрицании будущего, на неравенстве, привилегиях сильных? Конечно, нет! Но вот эта красивая обёртка, которую скармливают детям с малых лет, и служит главной опорой этой вековечной тирании, зла, именуемого Светом. Эта обёртка и учит предпочитать эмоции — мысли, иррациональность — разуму, веру — знанию, мистику — науке. Она учит восхищаться героями, их подвигами, их силой, учит творить кумиров и наслаждаться магией, властью над стихиями, потом — над людьми, учит подавлять сначала природу, потом — себе подобных. А всё начинается с этой вот невинной, сказочной красоты. Здесь берёт начало наша цивилизация — понял вдруг Януш, — отсюда она вылезла, выросла такой, какой мы её знаем, со всеми её великими магами, королями, замками, дворцами и башнями, тайными древними заклятиями и культом Света. Януш всем телом ощутил, как сильно ненавидит всю эту культуру; мужскую, белую, магическую, световую, патриархальную, насильственную культуру. Он горько усмехнулся, понимая, что и сам к ней относится по рождению, по воспитанию, несмотря даже на наличие правильных идеалов, всё равно и в нём это есть. Но вместе с этим, горьким, чувством, в груди росло и другое — гордость, гордое спокойствие.       Неважно, кем он был. Это прошлое, а прошлое — грязь, пыль, оно не имеет значения перед будущим. В груди вдруг укололо, Януш вышел из забытья, глянул последний раз на многоцветные шпили Университета, сжал кулак, жалея, что не имеет сил, чтобы снести всё это одним ударом, не имеет даже достаточно грубости, чтобы хоть плюнуть вслед; развернулся и пошёл к порталу, более уже не оглядываясь.

***

      Новую квартиру он нашёл и снял быстро, и сразу отправил туда вещи, не выходя из кафе. Пообедав, направился в Сесиль, навестить маму. Она лежала в кровати, бледная, с трагическим взглядом.       — Этого нельзя так оставлять, Януш. Мы должны бороться. Продолжать борьбу. Этим сатрапам нас не сломить. К сожалению, я ранена, а эти… эскулапы уже хотят меня выставить вон. Подойди. Ты правильно сделал, что ушёл из этого ужасного места. Посиди со мной, милый. Только ты не будь таким грустным, от этого ещё тяжелее. Это было жуткое побоище, настоящая резня. Нас уничтожали… Ничего, народная месть их ещё достанет. Дай мне руку. Ты же пойдёшь на протестный митинг завтра? Я не смогу, не знаю, оправлюсь ли…       …Целитель сказал, что у Мадлен нервное потрясение и две небольших царапины. Собственно, царапины они благополучно вылечили, но она упорно отказывалась покидать клинику и настаивала, чтобы ей провели полное обследование. На всякий случай, Януш попросил целителей его всё-таки сделать и отправился обживать новую квартиру. Папу, который как раз ушёл за фруктами, дожидаться не стал — решил навестить родителей завтра.       Квартира была небольшая, но опрятная. Януш решил, что здесь вполне можно пожить, пока не появится ясность — со страной, с будущим, с тем, как жить дальше. И первым делом нужно было разобраться в себе. Всё-таки произошло крушение надежд, резкая перемена, и надо это как следует осмыслить. Внутренний голос говорил, что не только в подавленной революции дело: в жизни Януша всё шло не так уже давно. Он походил по комнате, выпил кофе, лёг на кровать, закинул руки за голову. Пришло время поговорить с собой по душам. Конечно, лучше бы с коллегой-психотерапевтом… Ну, можно считать это предварительной сессией глубинного самоанализа.       Януш вспоминал события прошлых лет, пытаясь понять — когда же именно всё началось? С какого момента жизнь начала поворачивать не туда? На ум всё приходила Лорейн, её измена… Нет, нельзя так говорить — «измена». Не стоит потакать внутреннему собственнику. И потом, не с этого всё началось. Но с чего тогда?       Дебаты с Беркли. Это было неочевидно, но теперь вдруг высветилось со всей ясностью. Это событие, вроде бы рядовое в жизни любого публичного интеллектуала, как бы прочертило линию, разделило жизнь на до и после. До — счастливая, успешная жизнь. Да, были неудачи, были потери, но всё же это было созидание и развитие, это был прогресс. А вот после тех дебатов его жизнь и самооценка как будто дала трещину, сначала еле заметную, но она медленно, неуклонно росла и расширялась. Януш теперь вспомнил то ощущение, с которым шёл на дебаты — ощущение человека, находящегося в зените. Он был расслаблен, спокоен, уверен в истине и в своей победе… Гром аплодисментов — в адрес оппонента, пролился как ледяной душ, и с того дня этот прилипчивый холод, сквознячок сомнения в себе, как будто так полностью его и не покидал.       Уже позже Януш, конечно, вспоминая дебаты, находил куда более удачные ответы против тезисов Беркли. Но вот что действительно давило — он так и не придумал до конца, как же стройно и логично опровергнуть позицию Беркли, как со всей неизбежностью доказать очевидное — объективность морали, не прибегая к аргументам консерваторов. По Беркли выходило, что этика — это не объективная сила, ведущая человечество из рабства и архаики по пути прогресса, а всего лишь чьи-то эмоции, прихоть, самообман. Но это был бы полный абсурд, ведь тогда нет смысла истории, нет гармоничного, развитого общества, эры Духа. А значит, Беркли обязан быть неправ. Я прав, потому что Я должен быть прав — вот как нужно было ответить. Ведь если подумать, то привычка ссылаться на внешний авторитет, не считать своё мнение истинным, пока этого не дозволит какая-то внешняя сила, будь то логика или даже наука — всё это наследие монотеизма, с которым и надо бороться. Человек сам полагает истину и не нуждается ни в чьём разрешении, чтобы быть объективным. Вот и весь спор.       Впрочем, если те дебаты и пробили какую-то трещину, то развод был настоящим ударом — самым эмоционально тяжёлым за всю жизнь. Кажется, даже от смерти Снежаны Януш оправился быстрее. Тогда он злился на весь мир, на саму Смерть, на то, что существует настолько мерзкое и постыдное явление… Но та боль, при всей её силе, со временем утихла — Снежана продолжала жить в Альбине и Владе, хотя бы часть её. В том же, как они расстались с Лорейн, была не только боль. В этом было что-то унизительное, даже позорное. Только ли в устаревших стереотипах дело? Человек рождается одиноким и чувствует потребность в соединении с другими. Есть низшие, неправильные формы соединения — религия, патриотизм, стадность. Есть высшее — любовь. Но и любовь бывает нездоровой, растущей из эмоций, а не из разума, из желания обладать, а не развивать в другом благо. Да, в любви человек стремится быть уникальным для другого, но настоящая любовь преодолевает границы уникальности. Невозможно любить только кого-то одного. Любить кого-то означает любить всех людей, весь мир. Ведь желая быть уникальным для кого-то, ты желаешь быть ценнее всех прочих, всего мира. Это противопоставление себя другим, ненависть, вражда. Вот почему ревность — антоним любви. Истинная любовь любит всех одинаково и всем одинаково радуется. Но только теперь, только в это мгновение, проговорив всё, он осознал истину — не просто разумом, но и всем существом. Ещё вчера он всё-таки ненавидел Алекса, как ни пытался бороться с этим чувством.       Но именно сейчас, в эту минуту, когда ветерок, со свистом залетевший в окно, вдруг пробрал его лёгкой, обновляющей волной, прошёл бодрящим холодком с головы до пят, залил новой, невиданной энергией — в этот миг Януш понял, что его кулаки больше не сжимаются при мысли об Алексе, что в животе больше не скручивает, грудь не стискивает обида. Сейчас, в эти минуты, в нём происходил внутренний переворот, истинное рождение. Он понял, что любит Алекса так же, как и Лорейн, как и всех людей. Раньше он был готов жить втроём, но лишь потому, что наступил себе на горло, шёл на компромисс — теперь же это было искренним, из самой глубины сердца идущим порывом. Он познал в этот момент подлинную, истинную любовь, ту, что связывает всё человечество. Да, это далось не сразу, но ведь и папа с мамой не сразу пришли к гармонии… Она уходила, иногда на год и больше, но всегда возвращалась к нему. Папа иногда пил, проваливаясь в сон на целые дни, забрасывал дела — но потом всё наладилось, они стали жить душа в душу. Теперь и Януш прошёл этот путь, и значительно быстрее. Теперь и эта рана предстала в ином свете. Она вела его к осознанию своей безграничности, бесконечности своей любви и полноты. Нет, у них с Лорейн — и Алексом, ничего не кончено. Напротив, самое лучшее только лишь начинается.       Гиллис. Ещё одно имя, воспоминание о котором приносит боль. Или приносило — это, новое возрождение, стремительно захватывало и перекраивало Януша. Ещё вчера приходилось мучительно доказывать себе, что Гиллис извратил безусловно верные идеи. Януш твердил это, но не мог убедить себя до конца. Теперь же он понял — это не просто так. Гиллис действительно говорил о себе правду, пусть это и прозвучит ужасно. Ничего, не впервой говорить то, что возмущает дремучую толпу. Да, Гиллис — человек из будущего, из другого мира, попавший в несуразно жестокий мир настоящего. Должно быть, попади самый чуткий, добрый человек нашего времени в мрачную, жестокую эпоху вроде Века Героев, он бы тоже не выдержал, сошёл с ума от обыденной жестокости и чёрствости, которую тогдашние люди воспринимали как норму. Гиллис и правда острее чувствовал боль и пренебрежение, которыми пропитаны коллективы, и это довело его до безумия. Конечно, он пошёл по ложному пути, но этот удар должен показать нам, как сильно мы отстаём в своём развитии, как общество, как далеки мы от истинного гуманизма. Должно быть, родись он в Северном Союзе, Питер Гиллис стал бы выдающимся деятелем культуры. Нужно, чтобы его крик о помощи не пропал зря. Нельзя отвечать жестокостью на жестокость, умножать боль, опускаться до мести. Кто был на его месте, кто вправе осуждать? Очень жаль, безумно жаль тех, кто погиб по его вине, но не меньше ли виновата среда, что довела Питера до такого состояния? Есть лишь один способ сделать мир лучше — показать ему эту истину, болезненную и неприятную, донести необходимость радикальной реформы школ, искоренения токсичности, привнесения всеобщей любви на всех этапах обучения. Невозможно и дальше полагаться на варварский, стихийный процесс социализации, выстроенный на грубости и доминировании. Пока дети будут учиться общению исходя из низшей природы, обществу Гармонии не быть.       Дети… Влад и Альбина. Иногда Януш чувствовал, что забыл о них, недодал им внимания, не сделал всё, что мог. Иногда — что напротив, слишком давил ожиданиями. Не требовал напрямую, конечно — но наверняка ведь они могли ощутить его надежды на их будущее, как давление. Не потому ли Влад всегда так настойчиво стремился показать, что идёт своим собственным путём? Не потому ли Альбина пошла туда, куда пошла? Конечно, компания, увы, тоже сыграла свою роль… И между собой дети не то чтобы хорошо ладили — разумеется, тут виной детская конкуренция за внимание, которого и так не хватало. Что ж, ошибки допущены, но в целом и Влад, и Альбина — взрослые, самостоятельные личности. Лучше думать о том, какие новые перспективы, какое обновление может ждать их — уже не как родителя и детей, но как друзей, единомышленников — когда он поделится с ними своим новым, вновь открытым чувством, мыслью, осознанием. Да, Януш поделится им в первую очередь с Альбиной — ведь ей это нужнее сейчас, пока она находится в плену самой страшной организации после Камелота. Она станет первой, кто прозреет, как прозрел он сам. Первой — но далеко, далеко не последней. Революция не погибла. Это ложная смерть. Пусть первая попытка провалилась, но люди ещё верят в победу. И она, эта победа, ещё будет. Мир переродится.       Януш закрыл глаза, но видел, как наяву, этот новый мир, который он откроет людям, когда донесёт им то, что сам сейчас осознал. Он летел над бесконечным городом, где все дома были одинаковые, но при этом каждый был уникален. Повсюду были счастливые люди, все махали ему руками, выкрикивали его имя, улыбались ему. Всё было залито закатным золотом, ветерок ласкал тело. Януш мягко спланировал, спустившись к площади, где было много людей — всех возрастов, цветов кожи, телосложений, и все они приветствовали его, все они были счастливы, горды, излучали радость. Все они обнимали друг друга, целовали, говорили приятные слова. Он шёл среди них, улыбаясь каждому, видя воочию, как прекрасен и бесконечно велик каждый человек…       Вдруг закатное Солнце село, подул резкий, холодный ветерок. По коже продрало морозом. В нежный шёпот людей вкрались другие нотки — шипящие, злые, они звучали там и тут. Голоса стали грубее. Лица начали меняться, искажались, превращались в гротескных уродцев. Дети плакали, толкали, били друг друга, взрослые били детей. Началась свалка, пролилась кровь. Януш смотрел на это, не в силах пошевелиться, сказать хоть что-нибудь. Пелена спала с глаз, схлынула теплота, погас свет, и Януш увидел всё… Он видел, слышал, осязал неимоверную ненависть, которой дышало всё вокруг. Они издевались друг над другом, били, насиловали, унижали, и на каждом из этих лиц была нарисована одинаковая глумливая, жестокая улыбка идиота-садиста. Чем дальше, тем меньше человеческого было в этих лицах, их глаза краснели, они хохотали, визжали.       — Мы! Мы и есть люди! Мы — человечество! Настоящее, а не то, какое ты себе выдумал!       Ледяной ужас окатил его с ног до головы, уколол в самые кости, и Януш наконец смог побежать, едва увернувшись от длинных, тонких, чёрных пальцев, что тянулись к нему со всех сторон. Он бежал, задыхаясь, вдоль сумрачных улиц, петляющих, как лабиринт, всё более тесных и грязных. Огни в окнах светились болезненно-жёлтым или кроваво-красным, и Януш вдруг свернул на какой-то заброшенный пустырь с чахлой сероватой травкой, по которой стелился не то туман, не то едкий промышленный дым. Он бежал по одинокой тропке, и сначала людей вокруг не было, но потом они появились, выходя из серой хмари один за другим — среди них всё чаще попадались знакомые лица, все те, кого он знал всю жизнь: студенты, коллеги, приятели. Все они смеялись над ним, делали похабные жесты, скалили гнилые зубы, обзывали и оскорбляли.       — Нет. Нет. Нет, — в мозгу колотилась отчаянная мысль, — нет, вы не такие! Вы не имеете права быть такими! Человек добр! Природа Человека — Дух! Любовь! Гармония! Век Гармонии!       Они завизжали, покатываясь от хохота, хрюкали, шипели.       — Ну и где твой Дух? Ну давай, призови его, пиздабол!       Януш сосредоточился, думая о самом высоком, о великих книгах Федотова, о подлинной, всеобщей любви, что открылась ему только что, в этот день, попытался всей душой ощутить тот полёт, призвать эту силу…       Ничего не произошло. Раздался новый взрыв смеха. Он почувствовал, как в штанах стало тепло и мокро.       — Эй! Да он обоссался! Смотрите, обоссался!       — Так вон он, Дух-то, балбес! — заржал второй, — вон он, по штанине течёт!       Снова взрыв хохота, визга, хрюканья.       — Самовлюблённый павлин!       — Белая цисгендерная хуемразь!       — Бездельник, всю жизнь писавший дебильную пропаганду.       — Псевдоинтеллектуальный дурак.       — С умным видом излагает идейки, наивности которых и детсадовец бы постеснялся!       Слова били со страшной силой, сквозь кожу, сквозь рёбра, как ножи. Януш зажмурился, заткнул уши, но визг и брань стали только громче. Тогда он побежал — дальше, по дороге. Там был дом — тот самый, из которого он только что уехал. Но он был какой-то мёртвый, покосившийся… В одиночестве стоял он на этом пустыре. Не было Университета, городка, была лишь река, от которой веяло холодом и гнилыми водорослями, и далёкие горы, нависающие мрачной, удушающей громадой. И всё-таки, это был дом, его дом, хоть какое-то укрытие, где можно переждать. Дверь, о счастье, не заперта.       Он вошёл и поскорее захлопнул её. Здесь было тихо, очень тихо. Как в вакууме. В окно всё ещё смотрели лица, скалились, но он их хотя бы не слышал. Они неправы. Не могут быть правы. Они — Люди, он — Человек. Человек не может, не должен, не является порочным и злым от природы. Это невозможно признать, значит это не так, этого нет! Ведь будь это так, будь человек изначально внутренне порочен, неисправимо плох, имел бы неискоренимый изъян, это бы значило, что он неспособен быть высшим существом.       — Если плохи они, то плох и Я! Если так, то человек не будет высшим существом, не нуждающимся ни в чём кроме своей совести, своего Я. Я — высший! Я — лучший! Я не буду никому и ничему поклоняться, Я не унижусь ни перед какой высшей силой! Нет никакой силы выше Меня! Нет и не будет! Нет авторитетов! Я сам себя утверждаю, только Я сам себе авторитет! Я, Я и только Я! Я — человечество! Я — все люди! Все — во Мне! Я — в каждом!       Он выкрикнул всё это в пустоту, и тени, кривляющиеся у окна, отступили. Его наполнило горячечное, безумное торжество. Отступила и тишина, вернулись звуки.       Эти звуки шли из дальней комнаты. И они были вполне определённого свойства. В гостиной была Мадлен — она занималась сексом, скакала верхом на ком-то… Отец пил водку из горла, пялился бессмысленным взглядом в стену, раскачиваясь на стуле в такт её стонам и крикам и глухо мычал, держась за голову. Мадлен надрывно стонала от удовольствия, как неуёмная, похотливая кошка, и от этого звука внутри всё пенилось и выворачивалось наизнанку.       Януша замутило. Он поднялся на второй этаж — и вздрогнул. В коридоре стояли Влад и Альбина. Злые, перекошенные, серые, ненавидящие лица.       — Я всегда тебя презирал, потому что ты слабак, ты жалкое, трусливое, тупое ничтожество. Твои леваки считают тебя интеллектуалом, а ты просто безмозглый прыщ, способный только переливать по кругу тупую демагогию, годами, из пустого в порожнее, одно и то же, на все лады. Над тобой смеются все мои друзья. Знаешь, чем мы занимаемся в нашем клубе? Зачитываем твои статьи и разбираем эту бредятину по абзацу, по предложению, и ржём над каждой фразой. Ты официально самый тупой из всех левацких псевдоинтеллектуалов. Пошёл нахуй, папаша. Стыдно твою фамилию носить.       — Ты меня предал, — Альбина смотрела на него со страшной обидой и ненавистью, — ты не заступался за меня, когда брат меня травил. Ты не сделал меня красивой, а мог бы заплатить за операцию. Из-за тебя я несчастна. Из-за тебя! Ты выжил из ума, я сдам тебя в психушку! Будешь там сидеть! — рявкнула она страшным, грубым голосом.       Дети ушли, обогнув его по бокам, а Януш направился к спальне — оттуда тоже шли звуки. Те же самые.       Он приоткрыл дверь. Да, это были они. Лорейн и Алекс. Она закинула ноги ему на плечи, сладострастно стонала, кричала от наслаждения, комкая простыню. Он смотрел, как они трахаются, заворожённый, и понимал, что позорно, невыносимо позорно возбуждается от собственного жалкого бессилия, от сознания своей ничтожности. Она выкрикивала имя в такт фрикциям — его имя, конечно, не Януша. Самец торжествовал. Он был непобедим. Как вид. Как явление. От ненависти всё вокруг покраснело, но и тогда липкий, мерзкий страх не выпустил, и Януш, собрав всю бешеную злобу, ударил, надеясь убить, но лишь легонько мазнул кулаком по каменному плечу. Самец обернулся.       — Эй ты! Чухан! Хорошо, что пришёл. А ну-ка сигареты мне принеси. Вставать неохота.       Януш достал из кармана пачку.       — Вот…       — Ты ничтожество, а не мужик, — сказал Алекс, выдохнув ему в лицо струю вонючего дыма, — ты не самец, а это главное. Ты трусишка, поэтому ни одна женщина тебя не захочет. Куколд. Знаешь, почему она от тебя ушла? Потому что ты занудный, скучный пиздабол. Ты трус и ссышь общаться с мужчинами, ты ссышься дать в морду, потому что тебя мамочка всю жизнь опекала. Ты слабак. Вот и всё, что о тебе нужно знать. Свои рассуждения можешь себе в жопу засунуть. А щас стой и смотри как я её ебу, потому что ты настолько убогий, что вытерпишь и спасибо скажешь. Ещё и придумаешь теорию, почему так и было надо, чмоня.       — Ты жалок, — сказала Лорейн, — меня тошнит от твоего занудства, от твоей глухоты, от твоего самомнения. Я не представляю, как можно видеть в тебе мужчину. Ты слабак, а слабаков никто не любит. Ты только и умеешь, что врать себе. Никому не нужны твои высокие отношения. Нужен сильный мужчина и яркие эмоции. Чтобы был самцом, умел брать своё, был красив и хорошо ебался. Полная противоположность тебе. Червяк. Ничтожество.       Ничтожество. Ничто. Меньше, чем ничто. Жалкое, нелепое создание. Это слово пробило Януша насквозь, потрясло самые глубины души, разбило тот шаткий скелет, на котором держалось его достоинство. Он вдруг понял, что ненавидит их. Не только жену… Бывшую жену, и любовника. Родителей. Детей. Студентов. Всех этих людей, знакомых и незнакомых. Всех их. Он их ненавидит, ненавидит, ненавидит! За то, что они не такие, как должны быть! За то, что не дают ему быть тем, кто он есть, кто он есть по праву! За то, что они сильнее его, равнодушнее, что им ничего не стоит быть жестокими, наглыми, агрессивными, а ему — нет, и его презирают за это, и лишают того, чего ему хочется, хочется больше всего, хочется быть, быть тем, кем он должен быть, кем он себя считает и потому будет — должен быть, и будет!       «Ненавижу этот мир, ненавижу этих людей, будь вы прокляты, вы, все, если не хотите быть такими, как Я говорю! Я — или вы, значит? Я, а не вы! Пусть весь этот мир рухнет, провалится, сгинет, но пусть Я буду Я, вечным, сияющим, лучшим, лучшим, лучшим, лучшим!».       Он схватил биту, лежавшую в углу, ударил ей Влада, который стоял в дверях и ухмылялся. Тот отлетел, разбрызгивая кровь. Собрав ненависть, Януш хотел ударить Лорейн, чтобы насовсем, чтобы убить, а потом Мадлен, а потом… Но кулак Алекса вышиб ему зубы, разбил челюсть, рот залила тёплая солёная кровь. Он вылетел из комнаты, покатился по лестнице, оказался вновь около входной двери. Зрители снаружи покатывались со смеху. Он застонал, не в силах подняться, перестать хныкать, как маленький мальчик, трястись на полу, поджав под себя коленки.       — Сила, — пробормотал он, шевеля разбитыми губами, — сила, вот что всё решает. У кого сила, тот и прав. Тот и устанавливает закон, мораль. Вот что говорил Беркли. Ненавижу силу! Ненавижу сильных, ненавижу всех, кто сильнее! Поэтому революция должна, обязана была победить! Чтобы убить, уничтожить, искоренить всех сильных, всех, кто хоть немного сильнее, кто может ударить, отобрать, растоптать, надругаться!       — Смерть сильным! — кричал он, — власть слабым! Слабым власть! Ненавижу! Убивать, убивать, убивать всех сильных!       И стало тихо. Исчезли хохочущие, глумящиеся тени. За дверью кто-то стоял. Что-то стояло. Что-то столь ужасное, что об этом нельзя даже помыслить, подумать, взглянуть… Огромное, неповоротливое, настолько чёрное, что ледяная чернота эта обжигала холодом сквозь дверь, пробирала насквозь таким страхом, который просто не с чем сравнить.       Но он знал, что это. Смерть.       Он подошёл к двери. Протянул руку. Дверь медленно открывалась, а за ней была бездонная, бесконечная чернота.       …Януш проснулся в холодном поту, дрожа. Всего на миг он заглянул туда — и пропало всё. Не только он сам. Не только краски, звуки, запахи. Пропало само прошлое. От него не осталось ничего. Вот она, смерть. Весь её ужас. Он говорил и писал много раз, что смысл — в минутах, днях радости, счастья, удовольствия, которые мы проживаем. В нашей памяти и памяти о нас. Оказалось — ложь. Там нет памяти. Нет счастья. Она сжирает не только тело. Не только настоящее, но и прошлое. Саму личность. Всё. Жизнь лишена смысла, он оказался обманом, ложью.       В груди давило так, будто слон наступил и держал. Все те чувства, которые вскрыл кошмар — не улеглись, не померкли. И за дверью точно кто-то был. Кто-то стоял прямо там. Он слушал. Он прильнул. Он замер. Он знал, что человек внутри дрожит от страха. Он улыбался. «Ненавижу всё. Ненавижу этот мир, его нужно уничтожить, переделать. Потому что Я так сказал».       Януш вдруг почувствовал решимость. Он стал отважен. Нет уж. Им так просто его не взять. Он — человек, он не будет склонять голову в поклоне, он не встанет на колени, униженно моля о помощи. Ни за что. Он встретится с врагом лицом к лицу — и победит. По-федотовски. Не силой, не насилием. Лишь гордостью и достоинством. Лишь бесконечной верой… нет. Нет! Никакой веры. Только знание, чёткое и ясное, как день.       За окном клубилась ночь, выл ветер, колыхались смутные тени — деревья гнулись под бурей. Не страшно. Он взял терранет, сделал заказ, доплатил за скорость. Страх исчез. Та истинная любовь, что он обрёл, не покинула его. Любовь, бесконечная любовь к себе, к миру, что весь, целиком отражается в нём одном. Вот настоящая сила Человека. Единственная сила.       Он открыл свою страницу и начал писать.       «Если человек от рождения порочен, неисправим, если его ждёт лишь смерть и небытие — то гуманизм очевидно ошибочен, ложен. Это нам и пытаются внушить и фанатики Света, и примитивные материалисты. Но это неверно, потому что гуманизм ДОЛЖЕН быть прав. Потому что Я — человек, Я сам создаю мир. Мир таков, каким его вижу и хочу видеть Я. Внешние силы, авторитеты Мне более не указ. Я не раб. Гуманизм ДОЛЖЕН быть прав, потому что так сказал Я! А значит — смерти нет. Потому что Мой разум не может осознать факт своей смертности. Он — больше мира, Я — больше этого жалкого мира. И Я никогда не признаю свою неправоту, не унижу Себя. А если так — значит смерти нет, потому что Я отказываюсь её признавать. Она не смеет опустить на Меня свой серп, потому что Мой разум, Моё Я выше! Я — выше всего! Я и есть мир. Я создаю его. Я больше смерти. Я — выше всего. Я — Человек. Значит — гуманизм победит и восторжествует. Смерти нет, потому что Я, Человек, Своей волей отказываюсь принимать её существование и её — отменяю!».       Он дописал текст, выложил на странице и с легким сердцем разбил свой монтр. Он сослужил свою службу. Януш ходил по комнате взад-вперёд, всё быстрее и быстрее, почти бегом, прыжками, и улыбался, ликуя от радостного нетерпения. Впереди был бесконечный горизонт. Он видел свет, и тьма, чернота смерти рассеялась, отступила перед Ним, дав волю Его внутреннему свету, только Его, Его неповторимому свету. Началу начал, единственному, прелестному, Тому, Кто выше мира, его основанию — Себе, и только Себе.       Януш скакал и прыгал по комнате, из угла в угол, ударяясь в нетерпении о стены, разбивая лоб до крови, неистово улыбаясь, не в силах дождаться. Наконец, автоматон-доставщик постучался в окно, принёс заказ — верёвку. Наконец-то! Теперь все увидят — Он покажет, что смерти нет, Он победит её, ведь Он открыл, понял секрет. Он — не умрёт. Смерть не возьмёт Его. Подавится, тварь. Он, первый, осознавший Себя, воскреснет.       Дальше всё просто. Намылил, закрепил, затянул петлю. Встал на табуретку.       «Я победил смерть. Я — человек. Я — есть, смерти — нет!».       Он шагнул вперёд, навстречу этому свету, твёрдо зная, что страшная чернота отступит, испуганно рассеется перед Ним, что Он не упадёт, но вознесётся, взлетит в небеса, пойдёт по воздуху, словно по земле…       Шею сжало страшной болью, в глазах потемнело, Януш рухнул вниз. В одно мгновение свет рассеялся и погас. Дышать было нечем, шею резало, глаза лезли из орбит, а он всё падал и падал, в чёрную, бесконечную пропасть, и с каждым мигом вокруг становилось всё темнее. Только теперь, дёргаясь из последних сил, сквозь искры и круги перед глазами, Януш увидел в теряющей очертания комнате фигуру. Знакомую фигуру. Человек засмеялся страшным смехом — низким, гулким, и одновременно высоким, кудахтающим, и протянул к нему когтистую руку, сжав её вокруг шеи. Рука тянула его дальше, дальше вниз, проталкивала всё глубже в эту тьму, куда он падал, бесконечно падал и никак не мог упасть, и он дёргался, из последних сил стараясь скинуть эту руку, вывернуться, спастись, вырваться, как угодно вырваться, но без толку. «Не вышло. Обман. Не может быть. Но ведь Я… я…».       Януш вытянулся в бесконечную струну, и наконец что-то в нём лопнуло, хватка чёрной руки разжалась, и он упал в этот бездонный колодец.       …Он был там, в том доме из кошмара. Только дверь вышибло, окно треснуло, разлетелось вдребезги, и оттуда потянулись тени. Они смотрели на него, как оголодавшие звери, которым наконец открыли клетки. И они смеялись. Человек, что втащил его сюда, что стоял за дверью в той квартире, вышел из темноты и весело улыбнулся. Это был профессор Беркли. Старческая кожа была серой, отвисшей, глаза горели красным огнём.       — Вот ты и мой, сладенький, — протянул он нежно, глумливо, — навеки мой, сердцем и душой…       Когтистая рука схватила бессильно протянутую руку Януша — её пронзил могильный холод.       Улыбка Беркли становилась всё шире, зубы заострялись. За его спиной стояли они — родители, Лорейн, Альбина, Влад… И все они хищно улыбались, тонко, комарино хихикали, смотрели на него голодными алыми глазами. А потом он увидел то, что пронзило его самым невыносимым, животным ужасом — он увидел среди них себя, своё отражение, такое же злобное и искаженное. Тот Януш смотрел на него с такой лютой ненавистью и злобой, с таким страшным торжеством, что Януш чуть не умер от страха на месте — если бы мог умереть повторно. Именно в этот момент он и понял, что в самом деле мёртв. Януш попытался отползти, но жуткие, живые тени обступили его со всех сторон.       — Ты в хорошей компании, сладенький, — Беркли облизнулся длинным, тонким, чёрным языком, — наслаждайся своей вечностью.