Глава 24. Разговор с Тенью. Элеонор
28 октября 2020 г., 23:12
Новость о самоубийстве профессора Томашевского ударила, как нож в спину после тяжелого, но выигранного боя. Это было так… бессмысленно, так нелепо, что Элли долго не могла поверить — будто какой-то затянувшийся розыгрыш. На Альбину было больно смотреть — она ходила бледная, с невидящим взглядом, и даже не плакала — пока не увидела отца в морге. Элли его сначала не узнала — какой-то сморщенный старик, со странной, почти глумливой улыбкой, перекосившей лицо, с неопрятно торчащей седой бородой… Элли не отходила от Альбины, а она всё не прекращала плакать. Буквально следом пришла ещё одна новость: Питер Гиллис сбежал из тюрьмы. Элли навестила и Антуана, но он держался хорошо. Поговорили немного, а затем Элли вернулась к Альбине, заниматься похоронами.
Элли несколько раз перечитала последнее сообщение профессора, но так ничего и не поняла. Это не выглядело как предсмертная записка, это вообще выглядело чем-то осмысленным. Помешательство? Психоз? Или… Неужели с профессором случилось то же, что с ними? Те сны, заклятие Повелителя Теней? Стало холодно и неуютно. Элли вспомнила, сколько раз ей пришлось тогда удерживать себя на самом краю от того, чтобы не совершить непоправимое. И всё же всякий раз это было её решение, да и наставники всегда говорили — Тень неспособна прямо захватывать волю человека, она лишь заставляет захотеть. Но даже если так, и он просто не справился… Чем он мог помешать? Видимо, так вопрос и не стоял. Зло просто берёт то, что плохо лежит.
…На похоронах было достаточно людно — как-никак, профессор был известным интеллектуалом, и многие из бывших учеников и коллег, во главе с сэром Мерлином, пришли проводить его. Элли почти не удивилась, не увидев госпожи Тордониос. Да, пусть её сняли с должности и уволили из Университета, но обвинений никто не предъявлял и арест ей не грозил… Что ж, показательно.
Не менее показательно вела себя и Мадлен. Ещё когда готовились к похоронам, она то и дело обрушивалась на Элли и ребят с обвинениями, постоянно твердила, что её сын не хотел бы, чтобы его провожали в последний путь псы режима. Элли тогда не выдержала и предложила Мадлен самой заниматься похоронами. Та умолкла. Впрочем, она тоже всё время плакала. Дед Альбины выглядел потерянным и отсутствующим, и ему от Мадлен тоже доставалось — за чёрствость. На самих похоронах Мадлен устроила очередную речь. Про борьбу, в которой он пал, не выдержав торжества зла и тирании, чуть ли не удавившись в знак протеста, призвала продолжать его священное дело и, наконец, набросилась с обвинениями на Альбину.
— Ты… ты, предавшая его идеалы, ты участвовала в этом омерзительном акте расправы над угнетёнными, ты… Да, может, это он из-за тебя так поступил! Не выдержал, что родная дочь оказалась на стороне зла!
Элли всерьёз испугалась, что Альбина её ударит, но та, к счастью, сдержалась.
— Вы, кажется, немного не в себе от горя, бабушка. Я тоже. Мой отец умер, так что давайте не будем превращать похороны в митинг.
Кажется, на «бабушку» Мадлен оскорбилась больше всего.
Элли же стояла и вспоминала, как накануне смотрела репортаж с других похорон — Дугласа Маклоусона. Она считала, что обязана посмотреть на лица тех, кого лишила близкого человека. Увидеть своими глазами все последствия — иначе было бы просто малодушно. Его жену, Марин, она отлично помнила с интервью. Она выглядела совершенно потерянной, дезориентированной, сильно испуганной. Напряжённой. Было ли в её лице глубокое горе? Боль? Элли этого не видела, хотя кто может сказать наверняка? Кажется, мадам Маклоусон была в курсе его дел. Каролин видела, как она договаривается с Шарлоттой. Интересно, знала ли она, что её муж — преступник, убийца? Как минимум должна была догадываться. И жила с ним. Помогала в его планах. Наверное, она не приказывала никого убивать, но жила с человеком, который делал всё это, понимала и не уходила, а содействовала ему чем могла. Для неё это было приемлемо. Было нормально. Даже если она и страдает по нему, Элли не было её жаль.
Старший сын — Эван, высокий, красивый брюнет, похожий на отца, но с куда более живыми, даже мягкими, чертами. Он был хорошо одет, но на лице читались следы глубокого горя, и в целом он выглядел как человек, который накануне долго и много пил. Но что-то подсказывало, что его горе никак не связано с отцом. Элли узнала из публичной информации, что Эван ещё в студенческие годы порвал с отцом и не имел с ним никаких дел, что был выдающимся учёным-целителем, но отчего-то резко бросил заниматься наукой и медициной. Скорее всего, личная жизнь. На похоронах он почти не смотрел в сторону отца, а единственный раз, когда взглянул, на его лице промелькнула гримаса отвращения.
Младший, Уилл, коротко стриженый крепыш, выглядел растерянным, беспомощным. «Как телёнок» — подумалось Элли. Печали в его глазах тоже не было видно. Уилл был чуть младше Элли. «Значит, когда он нанял Кси с его отморозками, у него самого жена сидела с грудным младенцем или была беременна. Никто не плачет на твоих похоронах, Дуглас. Никто. Вот твоя награда».
Сразу после убийства… нет, казни, так и не получилось как следует всё обдумать. После боя тоже, потом важнее было помочь Альбине. Но больше откладывать было нельзя. Только сначала… Не у неё одной на душе два с лишним десятилетия лежит камень. Дедушка ушёл в могилу вместе с ним, но бабуля должна узнать правду.
— Жалко его, — сказала бабушка, когда Элли вернулась с похорон профессора, — ерунду говорил, но человек был добрый.
— Это точно, — ответила Элли и коротко пересказала, как прошли похороны. Бабуля лишь покачала головой, слушая о выходках Мадлен.
— Слушай. Я должна тебе кое-что показать, — почему-то заговорить об этом оказалось сложнее, чем Элли ожидала. Она молча включила монтр в режиме открытого экрана, с заголовком об убийстве Маклоусона.
Нужно было сказать всего несколько слов, но горло будто стянула удавка. Вместо этого Элли только сжала губы и посмотрела бабушке в глаза, надеясь, что она всё поймёт. Она поняла. Глаза её расширились, лицо побелело.
— Это… это он? Это был он? — прошептала она.
Элли закивала и опустила кулак на стол.
Впервые с тех пор, как умер дедушка, Элли видела, как бабушка плачет. У неё самой тоже запершило в горле — они стиснули друг друга в объятиях и колотили ладонями по спинам, будто подавились — да они и в самом деле давились. Слишком много боли накопилось за годы, и теперь она выходила.
Заговорили они нескоро. Элли рассказала всё — и о том, как узнала, и о том, как готовилась, о встрече с отцом Смитом, об их разговоре — и о самом деле, конечно.
— Ублюдок, — сказала бабушка, — жаль ты мне не сказала, я бы пошла с вами.
— Прости, что не подумала.
— Дай-ка я ещё раз посмотрю на эту рожу. Хочу запомнить хорошенько и плюнуть.
Помолчали.
— Знаешь, странно, я до сих пор не понимаю, что чувствую. С души огромный камень свалился, с одной стороны. Что-то, что тянуло в прошлое, заставляло всё время оглядываться назад, искать причины, думать об этом… Теперь я могу вспоминать их без этой ноющей боли. Не чувствуя своей вины или… долга, скорее. Теперь как будто что-то исправилось, встало на свои места. С другой, они, конечно, не вернулись, ничего не изменилось. Странно, я об этом не думала никогда, но теперь оказалось, что какая-то часть меня надеялась… Смешно, да? Просто теперь они как будто… умерли до конца. Понимаешь?
Бабушка кивнула.
— Как будто что-то раньше не давало им умереть, уйти с миром… или мне — примириться с их смертью. Не знаю до сих пор, правильно ли я поступила, но наверное, я бы сделала это снова, если пришлось бы. И всё же он был прав, тот священник. Я действительно запомнила этот момент. Всё очень быстро произошло, и всё-таки эти секунды длились и длились, так и застыли перед глазами. Не скажу, что от этого тяжело на душе, но что-то изменилось. Просто стало другим, не так как раньше. Я стала другой. Пока не понимаю, какой. Может, хуже. Не знаю…
— Ты взяла на себя решение, — сказала бабушка, глядя в окно, — решение из таких, которые… обычно считается, что людям они не по плечу. Говорят, человек не вправе брать на себя такой суд.
— Наверное. Дуглас на себя брал. Кто-то скажет, что я стала как он.
— Нет, не стала. Ты не убивала ради наживы, не торговала наркотиками, не устраняла конкурентов.
— Знаю. Если бы я сделала то же самое в бою, ко мне бы ни у кого не было вопросов. Но всё-таки что-то тут есть. Я не стала такой же, как он, но я вошла в группу людей, которые… Понимаешь, все делятся по какому-то признаку. У кого был секс и у кого не было, кого били и кого не били, кто предавал и кто не предавал, и… Кто убивал и кто не убивал. Может, просто одним не понять других. Как будто немного разные виды, или какая-то отдельная общность… Я как будто взяла взаймы у мира, но при этом вернула некий долг, исправила что-то, что было не в порядке. Один долг закрыт, другой открыт — но другой. Прошлое отпустило, но что-то ждёт в будущем.
— Всех нас что-то ждёт. Поэтому я и хотела взять это на себя. Но…
— Но я бы не простила себе, если бы сделала это не сама.
— Я знаю. А теперь давай выпьем за них ещё раз.
***
Церемония награждения прошла торжественно, но мрачно — под стать поводу. Элли надела закрытое чёрное платье, жемчужные серьги и ожерелье, чёрные туфли. Король зачитал проникновенную речь — без сложных слов и изящных бюрократических оборотов, но — от сердца. Элли не чувствовала себя достойной награды — можно было бы сделать больше и лучше, и вообще, всё решил Мерлин практически в одиночку, но, наверное, важно уже то, что они не остались в стороне и сражались до конца. Дэйв тоже был не рад — ведь он сражался с теми, кто был ему идейно и духовно близок. Накануне они до глубокой ночи об этом говорили, и Элли приложила все силы, чтобы поддержать его, чтобы он не терзал себя чувством вины. Зато Каролин улыбалась — иронично, как всегда. Король приколол орден и пожал руку каждому, сказал «спасибо», глядя в глаза, и это подкупало. А вот на Леклерка, Трэвиса и Буркхардта смотреть было мерзко. Министр финансов явно был недоволен тем, что его оторвали от важных дел, а канцлер со своим заместителем до сих пор имели бледноватый вид — уж они-то, в отличие от короля, точно не вышли бы навстречу разъярённой толпе. Зато очень рады воспользоваться плодами чужой победы, и ни следа благодарности на лицах. Не далее как вчера вышла полная язвительных колкостей анонимная статья в газете Партингтона, где срочные меры сэра Мерлина назывались «воинствующим дилетантизмом», а сам он — демагогом, наивным идеалистом и чуть ли не прямым текстом проталкивалась мысль, что, возможно, вся битва была спектаклем, который сам Мерлин и разыграл с целью захвата власти. Долго гадать, кто мог стоять за этим гнусным пасквилем, не приходилось — любой, кто хоть раз слышал разглагольствования месье Трэвиса, не мог не узнать его стиль. Вот и теперь, на чаепитии после награждения, куда пригласили всех рыцарей, Трэвис высказался в своём духе: — Как говорится, то хорошо, что хорошо кончается. Ещё раз выражаю благодарность господам рыцарям и сэру Мерлину в особенности за честную службу. Полагаю, теперь мы все в безопасности, не так ли? Элли нахмурилась. Разумеется, в его словах было двойное дно. Сэр Мерлин внимательно посмотрел в глаза Трэвису, и тот отвёл взгляд. — Как вы могли видеть, Саймон, наш главный враг всё ещё не побеждён. А это значит, что ничего не кончилось. Больше того, всё лишь начинается. — Вы говорите о своём сотруднике, профессоре Беркли? Любопытное совпадение, конечно — загадочный Повелитель Теней, стоявший за разоблачениями, оказывается именно вашим подчинённым. Чистая случайность, само собой, но боюсь, толпа не верит в совпадения и видит во всём заговоры… — Как там говорится — держи друзей близко, а врагов ещё ближе. Уж вам, Саймон, эта мудрость хорошо знакома, разве нет? — Безусловно, — тот едва заметно улыбнулся, — я, со своей стороны, прекрасно понимаю ваши интенции. Вы хотите избавить государственный аппарат от агентов ужасающего зла, которые в него проникли… Будь на то моя воля, я дал бы вам карт-бланш, но я всего лишь заместитель канцлера. Увы, у нас демократия, всё решают люди… И я боюсь, они сейчас больше всего боятся новой попытки узурпации власти. Деловые круги очень обеспокоены, акции компаний Империи на бирже упали и продолжают падать даже сегодня, хотя, как мы с вами оба понимаем, опасность позади. Но получится ли донести это до широких масс? — и Трэвис развёл руками, иронически улыбаясь. — Вы хотите сказать, Саймон, что вас и ваших друзей очень беспокоит чрезвычайное положение, в течение которого я, как Хранитель Империи, имею полномочия… — Что вы, разве я такое сказал? К тому же, чрезвычайные ведь не означает неограниченные. Они могут быть отменены голосованием Сената досрочно. — У меня не так много времени, чтобы ходить вокруг да около, господа. Я прошу вас послужить интересам государства и просто не мешать мне в течение отведённого законом срока. Господин канцлер, вы можете утвердить роспуск Сената и новые выборы. К тому моменту, как они пройдут, срок моих полномочий закончится, но этого времени мне хватит, чтобы выявить и устранить хотя бы наиболее опасных агентов влияния Повелителя Теней. — У меня дежа вю — уж не предыдущий ли канцлер говорил о чём-то подобном? И тоже речь шла о чрезвычайных полномочиях, — сказал Трэвис Леклерку. — Я, честно говоря, не вижу причин для роспуска Сената, — ответил тот. И для действия чрезвычайных полномочий, тоже… — Причина хотя бы в том, что вы все находитесь в смертельной опасности, — оборвал его сэр Мерлин, и в его голосе послышалась гроза, — вы боитесь, что я захвачу власть? Я, который мог бы это сделать в любой момент, будь у меня на то желание? — Позвольте вам не поверить, великий магистр, — снова улыбнулся Трэвис, — то есть, конечно, физически вы бы могли это сделать, возможно, однако… Нужно ещё заслужить лояльность аппарата. А это сделать вовсе не так легко. И потом, вы говорите о благе государства, но что есть это благо? Каждый видит его по-своему… — Я не собираюсь заниматься составлением толкового словаря, Саймон, — оборвал его сэр Мерлин, — только глупец будет садиться играть за стол с дьяволом, надеясь его обыграть. Он видит насквозь все ваши мысли, планы и желания, и он всегда выигрывает в этой игре, потому что в этом его природа. Сломать разум человека для него — дело одной минуты. Все, кто пытался играть с ним, горько об этом жалели, но вся беда в том, что жалели не только они. В ваших руках судьбы миллионов людей. — Именно, — ответил Трэвис, слегка поёжившись, — поэтому… Конечно, это была очень театральная, литературная речь — в хорошем смысле, безусловно. Но, боюсь, я именно как политик не могу себе позволить действовать под влиянием даже очень красивых слов и эмоций. Видите ли, политика — это искусство трезвой мысли, а не возвышенных категорий. С точки же зрения политики, шахмат, в которых я, уж поверьте, разбираюсь лучше — расклад более чем очевиден, равно как мотивации и перспективы сторон. Поэтому, при всём моём желании, ничем не могу вам помочь. Боюсь, Сенат не прислушается к вашим дельным словам и проголосует за отмену чрезвычайного положения. Ведь непосредственная опасность миновала, разве нет? Столкновения прекратились. — Да, да, именно, — засуетился Леклерк, — как раз не вижу причин нагнетать панику. Индексы парижской биржи, как уже говорилось, рушатся. Нужно как можно скорее проголосовать. — Что ж, запомните этот момент, господа, — сэр Мерлин встал, и воздух задрожал от напряжения. На лицах Трэвиса и Леклерка отчётливо читался страх. — Запомните, потому как это — последний момент, когда ещё можно было не допустить того кошмара, что с этой минуты уже, боюсь, неизбежен. Надеюсь, судьба будет к вам милостива. Великий маг развернулся и вышел, и вслед за ним, не сговариваясь, в полном молчании вышли все остальные рыцари. Король присоединился к ним.***
Траурную церемонию Ордена пришлось отложить — некоторые из раненых ещё только успели прийти в себя, как тот же профессор Кей. После боя выяснилось, что потери очень тяжёлые. Из чуть более чем сотни боевых рыцарей Ордена в живых осталось меньше половины. Если точнее, три десятка живых и здоровых и десяток тяжело раненых. Просто чудо, что их команде повезло не только выжить, но и практически не пострадать. Спасибо, конечно, Альфреду — выжили в основном как раз те, кто держался ближе к сильнейшим. Альфред же смотрел на могилы с задумчивым выражением, в углу рта дымилась папироса. Элли так и не могла сказать, грустно ему или весело — наверное, всего понемногу. — Ну, не худшая смерть, — пробормотал он, обращаясь не то к Элли, не то к самому себе. — Ты их знал? — спросила она. — Не всех. Ты же знаешь, у нас не очень поощряется… горизонтальное общение. Хотелось сказать что-то важное, но мозги будто парализовало. — Да не ищи слов. Все всё и так понимают, и живые, и мёртвые. Пойдём, флаер ждёт. У Эмиля отличная кухня. Он ведь не только сильнейший боевой маг Ордена, но и ресторатор! Элли кивнула, и они зашли в большой флаер. Дорога прошла в молчании. Дом Эмиля Готье был одновременно и рестораном — уютное двухэтажное здание в двадцатом округе. Столики сдвинули в центр, чтобы все могли сесть рядом. Обстановка была домашняя — занавесочки, сувениры прошлого и позапрошлого века, вышивка, ковры, запах свежего хлеба и корицы… Кто бы мог подумать, что здесь живёт сильнейший рыцарь Ордена? Месье Готье сновал туда-сюда, как огромный шмель, и деловито жужжал на официантов, немногословных и расторопных. Не успели Элли с ребятами войти, как к ним тут же кинулись двое молодых рыцарей — девушка с короткими рыжими волосами, которую Элли, кажется, тащила тогда на себе, и высокий, крепкий, серьёзный парень, которому было явно очень неловко. — Привет! Вы… вы… вы же та самая знаменитая команда, да? — тарахтела девушка, как из пулемёта, — вы… вы мои кумиры! Ой, я не представилась, да? Валери! Обэ! Валери Обэ! А он вот Жан-Филипп Клутье! Мой напарник. Он хороший, но стесняется. — П-привет, — хмуро сказал Жан-Филипп, но Валери и не думала умолкать: — Можно взять у вас автографы? Пожалуйста! Я… я об этом уже давно мечтаю! — Я и не знала, что мы настолько знамениты… — сказала Элли, прикидывая, куда бы отползти. — Ну как же! Вы едва прошли посвящение, как уже избавили деревню от драугра, потом вас схватила полиция, а вы сбежали, достали документы из Карфагена и победили канцлера, чудом спаслись, когда вас все уже похоронили, потом и ещё одного канцлера свергли, и поймали серийного убийцу… — Да всё было совсем не так, как звучит… На самом деле мы просто… — Ну, не стоит и преуменьшать, разве нет? — Дэйв взял Элли под руку, и она с улыбкой закатила глаза. — А ты и рад слушать! Нет, правда, нам очень приятно, но… — Нет, пусть продолжает, — властно велела Каролин. Она сияла от счастья, впитывая восхищение каждой порой. — Мы бы очень хотели стать хоть вполовину такими крутыми, как вы! Да, Лип? Парень что-то пробормотал и глянул на Дэйва и Алекса исподлобья, будто чего-то опасаясь. Элли улыбнулась догадке. — Приветик! — крикнул из-за спины звонкий девичий голос, и Элли от неожиданности чуть не подпрыгнула, — простите, я опоздала, да? Ой, неловко! Элли развернулась и… не поверила своим глазам. Это была Мирей — всё та же самая Мирей, те же круги под глазами, тот же серый плащ и тонкие, как у скелета, руки. — Ребята, как я рада вас видеть! — Мирей подлетела к Элли и остальным, обнимая всем по очереди своими тонкими ледяными ручками. — Это. Что. Вообще. Такое, — деревянным голосом проскрипела Каролин. Альфред, как раз подошедший, захохотал, согнувшись пополам. — Альфред, привет! — Мирей обняла Альфреда. Они троекратно поцеловались в знак приветствия, и Мирей улетела здороваться дальше. — Объяснения? — в Каролин явно что-то сломалось и никак не могло встать на место. — Да всё очень просто, — он махнул рукой, — попробовали бы вы сами держать в себе столько злобных призраков и проклятий, я бы посмотрел, как бы вы улыбались. А теперь, можно сказать, выпустила негатив и стала самой собой. Я же говорил, после боя с ней наболтаетесь. Что ж, Альфред был в своём репертуаре. Вскоре к ним подошла и Сильвия, тепло со всеми поздоровалась — но поговорить не успели. — Друзья мои, братья и сёстры! — послышался мягкий, вкрадчивый голос хозяина, — прошу прощения за небольшую заминку, теперь всё готово! Прошу вас, проходите, садитесь! У нас с вами сегодня и безмерно печальный, но и радостный повод, так отдадим же должное и мёртвым, и живым. И должное было отдано сполна: буйабес, конфи из кролика, филе-миньон под клюквенным соусом, паштеты, салаты, фондю, эклеры и клафути, и, конечно, вина. Всё было приготовлено настолько изумительно, что с каждой сменой блюд надолго воцарялась тишина — невозможно было думать ни о чём, кроме потрясающего вкуса. Лишь когда основные блюда закончились и перешли к десертам и закускам, застольные беседы наконец взяли своё. Вспоминали павших, предлагали тосты и пили, не чокаясь. Когда очередь дошла до Мартины, она заговорила резко, будто полоснула ножом: — Сил нет слушать эти вздохи. Орден избавился от слабаков. Оказалось, их в наших рядах слишком много. Подумать только, дали себя убить какой-то толпе визгливых ублюдков. Сегодня мы стали сильнее, а не слабее. Стало тихо — только малоприятный Арсен лениво похлопал, наслаждаясь скандалом. Элли посмотрела на Мартину с любопытством. Было в этой девушке что-то скрытое, не очень пока понятное, что притягивало взгляд. — Как ты можешь так говорить? — вскинулся Дэйв, — это же наши товарищи! Мы сражались бок о бок, плечом к плечу, но им не повезло, а нам — да. — Везение? — Мартина издала короткий, кашляющий, сдавленный смешок, — о везении рассуждают неудачники, которые любят себя жалеть. Ты не так плох, но если не исправишь свои слабости, то скоро умрёшь. Тебя еле хватило в этот раз. Кажется, никто не хотел спорить — а может, боялись. Элли коснулась локтя Дэйва — момент был не лучший, чтобы ругаться, но Элли захотелось подойти и узнать её получше. Мартина не раз прикрыла их в том бою. Вряд ли она в самом деле была рада смерти братьев и сестёр. — Какой хороший тост, — сказал Альфред, — нет, в удачу я всё-таки верю, но душевное напутствие всегда поднимает настроение, не правда ли? Нам и в самом деле нужно стать сильнее, учитывая, как мало нас осталось. Так давайте учить друг друга тому, что знаем. — Сильные слова, друг мой, — поднял бокал Готье, — у нас подрастает талантливая молодежь, которой я очень горжусь. Сегодня траурный день, и не только для нас, Ордена, но и для Парижа, для Империи. Много людей погибло из-за того, что мы не смогли договориться. Всегда будь готов к бою — важнейшая заповедь для того, кто хочет жить в мире. Мы потеряли многих, но давайте выпьем и за тех, кто пал, сражённый нашими заклинаниями — ведь они не иностранные захватчики, а такие же подданные Империи, как мы. Месяцем раньше мы с ними могли улыбаться друг другу, сталкиваться на улицах Парижа, говорить о погоде или об искусстве… Но, быть может, благодаря этой битве мы избежали более страшной войны — гражданской войны, что могла бы длиться годы и затронуть каждую семью. Давайте же прольём слёзы о погибших и улыбнёмся тому, что, быть может, наши действия всё же спасли чьи-то жизни. Элли охотно сделала и то, и другое. Обед в общем и целом закончился, но расходиться никто не собирался. Элли подошла к Анжи, Тото и Каролин — те с интересом слушали болтовню Мирей, которая, захлёбываясь, рассказывала о какой-то жути так, будто речь шла о котятах. Ребята задавали уточняющие вопросы, Мирей охотно делилась подробностями и не вполне уместно смеялась. Жан о чём-то беседовал с Анри, Алекс и Дэйв общались с новичками и Готье, вскоре к ним подошёл и профессор Кей. Очаровательно рассеянный скрипач Пьер растерянно бродил туда-сюда, то извиняясь, то сообщая всем подряд, что вечер превосходный. Только высокомерный Арсен и жутковатый Отто сидели молча, в одиночестве. Элли подошла к Мартине, так и не придумав, как лучше начать разговор. — Спасибо, что помогла нам, — пришлось сказать очевидное. Мартина смерила её долгим изучающим взглядом. — Тебе всё ещё недостаёт самоконтроля. И жёсткости. «Дуглас Маклоусон бы с тобой вряд ли согласился». — Хочешь сказать, я зря не бью на поражение? — Дело не в этом. Ты колеблешься перед ударом. Долю секунды, но это слишком много. Впрочем, вы все такие. Кроме неё, — она кивнула в сторону Анжелик. — Да, Анжи не колеблется. Но всё-таки месье Готье прав, мы не должны видеть врагов в наших согражданах. — В момент, когда вы сражаетесь, вы враги. Если думаешь иначе, ты считай уже мертва. От её слов стало холодно — почему-то Элли подумала о родителях. — Почему ты решила пойти в Орден? — С чего мне рассказывать? Не досаждай мне. — Просто эти выскочки много о себе возомнили, раз кое-кто притащил их по знакомству в наш круг, — Арсен скривил широкий рот, откинувшись на спинку стула, — теперь эти жалкие слабаки будут думать, что имеют право заговаривать с нами, сильнейшими. — Спасибо, уж с тобой я заговаривать точно не стану, — ответила Элли холодно. — А вот дерзить не нужно, — улыбка Арсена стала ещё более ядовитой, — смотри, как бы не пришлось потом жалеть. — Девочки, не ругайтесь, — Альфред возник из ниоткуда и приобнял Элли за талию, — давайте лучше послушаем наших талантов. Орден прекрасен не только силой заклинаний, но и в области музыки, как бы, тоже… Элли, ты знала, что наш Пьер — первая скрипка в Парижском симфоническом оркестре? Его концерты собирают стадионы! — Так вот почему он мне казался смутно знакомым! Наверное, зря я не слушала классику. — Ну, сейчас и наверстаешь. Свет потух, зажглись слабые огни, и вперёд вышли Пьер и Сильвия. Сначала была просто музыка — печальная, пронзающая душу, она при этом исцеляла, успокаивала боль. Пьер полностью преобразился — исчезла нервозность, суетливость. Как и в бою, он полностью растворился в музыке, его движения стали чёткими, выверенными. Он закрыл глаза, превратился в слух, стал музыкой. После долгой увертюры вступила Сильвия — сначала она пела без музыки, но сам её голос был музыкой. Он ласкал, трогал самую душу, натягивал и отпускал, как струну, и она долго ещё звенела сладкой болью. А потом они слились вместе — его скрипка и её голос, и Элли закрыла глаза, полностью отдавшись этой стихии. Они прощались с мёртвыми, и песня провожала их, плывущих в тёмных водах великой реки в царство Смерти. По щекам текли слёзы, но Элли даже не пыталась их смахивать. Наконец, звуки стихли, повисла звенящая тишина — никто не осмеливался нарушать её вульгарными хлопками. Элли осмотрелась — все плакали. Готье вовсю промокал глаза и нос платочком, Каролин слушала, будто в трансе, не замечая собственных слёз, даже у Анжи и Альфреда глаза были на мокром месте. Наконец, Сильвия обняла Пьера, они поцеловали друг друга и вернулись за стол. — Ну, вроде неплохо, — улыбнулся раскрасневшийся скрипач. — Это просто божественно, — сказала Элли, и все остальные загудели то же самое, — не может быть, что музыка — это всего лишь ваша легенда! — А, это скорее наоборот, — сказал он и тут же поправился, — ну не в смысле что Орден легенда, я не то хотел сказать. В общем, я правда в основном скрипач. Всегда был. Ну, то есть не всегда, а только с тех пор как родился… Ой, то есть, я хочу сказать, не когда родился, а когда вырос и пошёл в школу. Ну и потом… Элли улыбнулась. Ей захотелось потрепать его кудри — Пьер был слишком милым в своей неловкости. — А как вы оказались в Ордене? — спросил его Дэйв. — О, ну это долгая история. Вот, наверно, Эмиль лучше меня расскажет… Готье улыбнулся. — Охотно, друг мой. Пьер и правда был и остаётся первой скрипкой. Его магический талант совпадает с музыкальным. Музыка стоит на пересечении стихий Арканы, Духа и Света, но иногда в ней проявляют себя и более тёмные силы. Например, Хаос. Однажды он случайно прорвался прямо на концерте. По счастью, ваш покорный слуга, большой поклонник Пьера, оказался тогда среди слушателей и смог предотвратить беду, а Пьер, в свою очередь, согласился пройти обучение у нас и продолжает нести службу… не в поле, скорее в исследованиях. Но он очень сильный маг, как вы успели заметить. — Получается, можно использовать магию музыки в бою? — спросила Каролин неожиданно мягким тоном, — буду признательна, если расскажете. Беседа вновь распалась на осколки. Элли подцепила Сильвия, спасаясь от поклонников разного возраста. Элли охотно послужила щитом, понимая, как трудно иногда бывает отделаться от чрезмерно настойчивой галантности. Они отошли в сторонку под предлогом какого-то важного дела. — Спасибо, ты меня спасла, — рассмеялась Сильвия, — они, конечно, замечательные, но… — Понимаю, — кивнула Элли, и разговор пошёл сам собой. Мода, путешествия, сплетни и, конечно же, любовь. — Надоедает быть загадкой, но что поделать, если клюют, — вздыхала она. — Никогда не понимала, как ей быть, — призналась Элли, — я слишком простая и привыкла сразу брать быка за рога. Как-то это неженственно… — Зато работает, — Сильвия пожала плечами, — ты же знаешь: чем наглее ведет себя мужчина, когда проявляет инициативу, тем сильнее теряется, когда ты сама хватаешь его за причинное место. — Это точно, — рассмеялась Элли. — Нужно время от времени менять стиль, — говорила Сильвия, — искренность работает даже лучше загадки, но это слишком сильное оружие. Главное — не застревать в образе. Элли улыбнулась — было интересно послушать о чём-то, что у самой не очень хорошо получалось. Она оглядела зал — Альфред что-то рассказывал Мартине, та демонстративно смотрела в окно и что-то коротко отвечала. — А у них что-то есть? — любопытство взяло своё. — Не думаю. Мартина вообще не очень умеет разговаривать с людьми. — Это я заметила. — Она из старого рыцарского рода. Её отец — один из наших магистров, глава боевого крыла. Её, вроде как, с детства готовили к службе в очень жёстких условиях. — Не представляю, каково это — не иметь возможности выбирать свой жизненный путь. Мои родители тоже служили в Ордене, но на меня никогда не давили в плане выбора… — Значит, тебе крупно повезло. — А как у тебя было? — О, это долгая история. И не слишком весёлая. — Расскажешь, или секрет? — Да не то чтобы… История оказалась и правда увлекательная, но страшноватая. — А я-то думала, это мои старики страдают гиперопекой… Но если тебя даже в магазин одну не отпускали, как ты оказалась в Ордене? — Сбежала, если коротко. Надоело быть школьной учительницей и жить на поводке, вот и захотела попробовать что-то поинтереснее. — Но как тебя приняли? Без родственников и без Университета… — Ну, у меня ещё в приюте, до того, как меня удочерили, обнаружились определённые таланты. Потом, правда, мне заблокировали магию до совершеннолетия, потому что я стояла на учёте… В общем, вышло в каком-то смысле похоже на то, как было у Пьера… Или у малыша Арсена. Элли рассказала, как сама пару раз чуть не встала на учёт после некоторых приключений — теперь это вспоминалось со смехом. Вскоре к ним подошёл Альфред. — Давайте будем считать, что я сейчас сказал какую-нибудь пошлую любезность, а вы сделали вид, что вам смешно. А то что-то ничего в голову не приходит. Сильвия посмотрела на него, приподняв бровь. — Тебя, кажется, что-то беспокоит. — Эх, вот опять меня читают как открытую книгу. Меня беспокоит, что такие красивые девушки стоят тут и скучают. — Ну и кто из нас красивее? — Сильвия очень старалась сохранять серьёзное лицо. — Я отказываюсь выбирать. Меня хватит на всех. — У меня есть парень, — сказала Элли и все рассмеялись, — и он, вообще-то, здесь. — Что ж, тем хуже для него, потому что я как раз хотел сказать тебе кое-что очень неприличное наедине. Элли поняла намёк и вышла на балкон, прихватив бокал шампанского. Альфред вскоре присоединился, тоже не забыв вино. — Люблю такие моменты, как ни странно, — сказал он, — повод, конечно, грустный. Я не покажусь совсем уж психом, если скажу, что меня такие вещи в каком-то смысле заводят? — Да брось, — сказала Элли, — лучше вот что скажи. Там, на площади, ты правда готов был призвать пламя Тьмы? — В какое-то мгновение, наверно, да. К счастью, недолго. Азарт — страшная вещь, правда? — Это точно. Ты ведь хотел о чём-то поговорить? — Да. Вроде бы мелочь, но всё-таки. Ты говорила, информацию о предательстве О’Лири вам слили через приятеля. Мне это кажется странным, но я, вроде бы, обещал рассказать, как вышел на Шона. — Да, точно. И как же? — Дело в том, что у вас, ребята, есть тайный доброжелатель. Какой-то тип из глубинного терранета. У него есть своя группа любителей загадок — копаются во всяком мутном криминале, ведут расследования. Я пока не в курсе, кто это — никогда особо не смыслил в терранете, мне ближе живое общение. У них там анонимность, многослойное шифрование… В общем, этот наш тайный доброжелатель, кажется, давно копает в том числе и под Маклоусона. — Правда? Но как? — И не только под него. Лорд Энтони Уинтер, один из подручных нашего милого профессора Беркли… Фактически — теневой хозяин Британии и ещё половины имперских СМИ. Маклоусон был плотно связан с ним, а Шон — с Маклоусоном. Нашему любителю сыска как-то удалось раскопать очень давно утерянную информацию. — Ты уверен, что это частник, а не какая-то спецслужба? — Я ни в чём не уверен, но что-то подсказывает, что это именно частные лица. Знаешь, зачастую увлечённые любители разбираются в деле куда лучше, чем профи. По крайней мере, государственные. У этих идиотов один позор за другим, а вот мы — особенные, не такие как все. Вроде и на государство работаем, а вроде и сами по себе. Поэтому, наверно, ещё чего-то стоим. — Это точно. И прости, что забыла поблагодарить. Ты мне очень помог. — А, пустяки. Обращайся. Если надо будет ещё кого-нибудь выкрасть и взорвать сердце, всегда помогу. Элли усмехнулась. — Как ощущения-то? — спросил он. — Что-то встало на место… Что-то изменилось. — Точно так. Первый раз — самый незабываемый, как говорится. Элли хлопнула его по руке и засмеялась. — Какой же ты всё-таки пошляк. — Спасибо, я стараюсь. А теперь позволь пригласить на танец. Вечер ещё только начинается, и я планирую напиться до зелёных чертей, поругаться со всеми из-за политики и найти уже к утру этот чёртов смысл жизни. Ну или хотя бы любовь всей жизни, если со смыслом не выгорит. Элли охотно поддержала идею. Прошлое окончательно отпустило, коснувшись напоследок лёгкой грустью. Впереди было что-то новое — радостное ли, печальное ли, и она с нетерпением ждала этого завтра, каким бы оно ни оказалось.
