Глава 4. Орден Теней. Элеонор
18 декабря 2025 г., 21:28
Тень скрыла незаметный, скользящий шаг. Охота на крупную дичь требует готовности меняться: в любой момент охотник сам станет жертвой. Вот она, цель. Полное внимание. Рывок, удар, победа!
…Голдхайд отлично понимал, что стоя друг против друга в открытую, старые друзья не смогут заставить себя бить в полную силу, рискуя нанести серьёзную травму. Поэтому он и придумал игру на выживание: разбил на команды и выпустил в лес, а сам принял на себя личину кого-то из группы и тоже принял участие. Элли пришлось пропустить несколько очень серьёзных ударов, прежде чем она ответила, почти не сдерживаясь: и было до тошноты, до головокружения страшно от мысли, что всё-таки своими руками совершила непоправимое. Это был Дэйв: весь переломанный, обожжённый, разбитый, почти потерявший сознание, но всё ещё хранящий на окровавленных губах дерзкую, мальчишескую улыбку.
Странно, дико — но только в этот момент Элли вдруг поняла, что это действительно любовь, а не просто «обычные отношения», которых было довольно много — на пару месяцев или на пару лет, но всё же и близко не таких, как тогда, с Эдом. В тот же момент она поняла наконец и то, что память о той самой первой любви, чтоб ей провалиться, больше не вызывает даже лёгкого укола в сердце. Эд, любовь всей жизни, причина слёз и счастья, ночных безумных прогулок, драк, чувств, от которых невозможно дышать; нежность, боль, ненависть, обида, прогулки под дождём, бег по ночному городу, не разбирая дороги, на смутный свет фонарей — лишь бы догнать, объяснить, пока не поздно, не дать ему уйти навсегда — простить снова, и снова, и снова, поверить и сдаться в последний момент, когда уже твёрдо решила и поклялась себе и всем подругам, что с ним покончено — вся эта бесконечная история наконец закончилась. Имя, лицо, голос, который заставлял когда-то дрожать от счастья, потом — от ненависти и обиды, потом снова наоборот и вновь — больше не вызывал никаких эмоций.
Оставалось, конечно же, чувство вины — ведь где-то в глубине души, так глубоко, что этого не раскопал даже виртуоз изощрённых допросов месье Леманжан, Элли понимала, что смогла ударить Дэйва так сильно лишь потому, что на несколько мгновений представила на его месте Эда, позволила себе выплеснуть небольшую часть той боли, которую пережила за годы этого романа. Дэйв и правда на него походил: такой же романтик, с улыбкой, в которую сложно не влюбиться, он так же умел прикоснуться, посмотреть в глаза, сказать красиво… Нет, Эд, конечно, говорил красивее. В самом начале их романа и после каждой ссоры он писал неимоверно выразительные тексты, не жалея пафоса, беззастенчиво сыпал трагизма — и, как ни стыдно признавать, это действовало куда дольше, чем должно было. Если бы Каролин знала Элли тогда, в школьные годы, то уж конечно засмеяла бы насмерть. Не может же почти взрослая девушка всерьёз вестись на такую пошлость, как «моё сердце переполняется любовью, стоит мне услышать твоё имя» или «ты наполнила мою пустую, бессмысленную жизнь радостью и счастьем, которые стоят сотни лет бессмысленного прозябания» — даже вспоминать стыдно. А ведь когда-то от этих слов наворачивались слёзы, а в груди зажигался огонёк…
Нет, Дэйв не устраивал подобных сцен, и уж тем более он не жаловался на то, как его никто не понимает, как он устал жить этой дурацкой жизнью, не грозился покончить с собой, не писал ей среди ночи чёрт знает откуда, не изменял и не называл шлюхой, не говорил, что она разрушила его жизнь и добила остатки веры в этот мир… Нет, ничего этого не было, не было приступов жалости к себе, от которых — вот же дикое чувство — Элли чувствовала и лёгкую брезгливость, и некоторое презрение, и невероятную нежность, желание защитить, пожалеть, стать той единственной, не такой, как все прочие — и какую-то невероятную, ненасытную страсть, желание отдаться полностью, слиться и стать всецело его.
С Дэйвом всё было по-другому. Легко, весело, будто тебе снова пятнадцать. Это-то и пугало. С Эдом всё начиналось похоже — сплошной медовый месяц, романтика, сумасшедшее счастье. Конечно, Элли ни за что бы не обвинила его в собственных ошибках — но всё же они вместе стали прогуливать школу, курить, пробовать зелья. Правда в том, что она сама этого хотела — и вовсе не потому, что нравилось нарушать запреты. Их и так было немного, и даже в детстве Элли понимала, что они вполне разумны. Нет, дело было в другом. Какая-то абсолютно ненасытная жажда жизни, звериный голод по острым, пьянящим чувствам и ощущениям пожирал изнутри, требовал всё более жадно пробовать жизнь на вкус, наслаждаться, поглощать её. Голос разума и совести был бессилен — лишь делал и без того горькое похмелье ещё горше, посыпал едкой ненавистью к себе. Только такой же животный, чисто физический страх мог остановить эту жажду жизни, запереть в клетку — а Эд был символом и проводником этой жажды, этого жадного наслаждения. Он не портил её — это были её собственные пороки, но он как никто другой умел разбудить спящего зверя, раздразнить аппетит.
Дэйв вызывал похожие чувства. С ним хотелось отправиться на приключения, в дальние края, на битву — и в притон. Элли держалась — пока держалась, и всё-таки сомнение кусало изнутри: а не повторится ли эта история вновь, только уже с печальным концом, потому что уже некому оттащить от края пропасти за шкирку? Можно ли верить себе и своему самоконтролю? Эти мысли не позволяли сполна дать волю чувствам, поверить в лучшее, в то, во что хотелось верить всегда: и вот теперь, сотрясаясь от ужаса перед делом собственных рук, Элли вдруг поняла то, что было и так очевидно: Дэйв не такой, как Эд, потому что Эд бы не улыбался, будучи избитым до полусмерти. Он бы сейчас изображал предсмертную агонию и лживо просил не винить себя в том, что так жестоко оборвала его никчёмную и никому на этом свете не нужную жизнь… Сделал бы так, чтобы она ненавидела себя как можно сильнее, чтобы была готова почти на всё — нет, этого мало — вообще на всё, лишь бы заслужить прощение. Но он бы точно не поднял вверх сломанный большой палец, хваля за отличный бой.
Элли убедилась, что открытых ран нет, и выплеснула все нахлынувшие чувства разом, эту обретённую неожиданно любовь — и она сама нашла себе форму. Магии в этом заклинании оказалось так много, что она залила и оживила и сожжённую траву, и растресканную землю, и разломанные кусты, и изувеченные деревья — она обнимала уже не только Дэйва, но и всё вокруг него.
Он, конечно, уснул, но по его лицу было видно, что боль отступила. Элли немного пришла в себя, успокоившись медитацией. Чувства схлынули, пульс ушёл из ушей в грудь, щёки перестали гореть — но летать и прыгать всё ещё хотелось. Она тряхнула головой, упорядочивая мысли. Подумала об Антуане — и тут же грудь стиснуло ледяной хваткой. Сколько он страдал ещё тогда, сколько страдал теперь… Лучший друг, самый близкий, как и Алекс, но… С Алексом Элли и правда чувствовала себя как с родным братом, которого у неё не было — вместе веселиться, дурачиться, играть, гулять… С Антуаном всегда было иначе. С ним интересно, он мыслит глубже, чем кто угодно на свете, и его всегда было жалко, хотелось оберегать и защищать — но как-то по-другому, не так, как Эда… Почему-то эта жалость не вызывала острого, пронзительного, как скальпель, желания впиться в губы и сорвать одежду. Напротив, это было чувство более зрелое, замешанное на уважении, надёжности — может, поэтому и не столь яркое на вкус. Он не был ей отвратителен физически, хотя, конечно, ни за что бы в это не поверил. Иногда Элли даже ловила себя на мысли о том, что они и правда хорошо друг другу подходят, что им стоило бы хотя бы попробовать встречаться, но каждый раз что-то заставляло остановиться: это был бы слишком серьёзный, важный шаг, в котором нельзя ошибиться и наделать глупостей, нанести непоправимый вред действительно близкому человеку…
Элли не могла убежать от этой мысли, но не могла и приблизиться к ней. Наверное, прояви Тото решительность — в нужный момент, день, неделю, она бы согласилась, но… Случился Дэйв. И всё же, хоть у них всё началось столь ярко и зажигательно, сомнения отпустили только в эту минуту. Она правда любит Дэйва, а Тото — его ждёт его собственная любовь, не омрачённая годами ожиданий, тайных обид, тягостным чувством одолжения. Она будет лёгкой и головокружительной, свободной от всякого прошлого. А Элли будет его сестрой, лучшим другом, щитом и мечом. Потому что они — семья, все они.
Голдхайд не соврал — целители и правда работали быстро и качественно. Прошло всего два дня, а пострадавшие уже встали на ноги — даже те, у кого были сломаны руки и ноги. И всё же Элли первую ночь не отходила от спящего Дэйва, пытаясь осознать ту силу, что, оказывается, была в ней всё это время. Да, она била намного сильнее, чем привыкла на тренировках, переломила барьеры эмпатии и привычки, но всё же не вкладывала максимум сил в свои заклинания. Прав капитан, сто раз прав: самые важные уроки — в опыте, в понимании. Элли не могла заставить себя не извиняться, но Дэйв её прервал.
Пока проигравшие и пострадавшие медитировали, восстанавливая силы и затягивая раны, победителям дали новые задания. Личное задание было ровно таким, как Элли ждала и боялась: нужно было совершить кражу из торгового центра, причём средь бела дня, в открытую, и так, чтобы никто ничего не заметил. Навести помехи на камеры — это ерунда. С людьми куда сложнее. Элли знала, что Анжи уже обнесла половину ювелирных и обувной в «Империи всего» — для неё это пара пустяков. Не без колебаний, но справилась и Каролин. Элли же волновалась едва ли не больше, чем перед экзаменом с Кеем — ладони потели, мысли путались, в животе крутило, щёки горели от стыда при одной мысли, что на неё будут смотреть, как на воровку, или хуже, клептоманку — брезгливо и слегка жалостливо.
Первое: перестать думать о том, как выглядишь в глазах окружающих. В обычной жизни это, может, и имеет значение, но Тень — это вывернутая нормальность. Вот от обратного и нужно действовать и мыслить. Не ты нервничаешь так, что дрожат руки. Это они нервничают — боятся спросить, разозлить наглую девицу, которая явно здесь не просто так — наверное, это дочь владельца, не иначе — проблем не оберёшься, если влезть, а не влезешь — будет хорошо и спокойно, а если вообще не заметить, так и переживать уже не о чем… Да и о чём, собственно, вообще переживать? Весь день какое-то беспокойство, тревога — наверное, из-за погоды…
…Элли отдышалась уже свернув за угол, гордо, с высоко поднятой головой продефилировав прямо через главный вход.
— Что ж, зачтено. Но подготовка долгая, и в самом начале ты дважды едва не провалилась. Кроме того, твой способ нельзя считать оптимальным, но… Успех есть успех. Экзамен принят, — промурлыкала мадам Грансон.
Стоило немалых усилий сдержаться и не подпрыгнуть на месте.
— А это… куда? — вспомнила Элли об украденном платье.
— Можешь оставить себе, если хочешь.
— Но продавщицу же оштрафуют…
— Тогда иди и верни — так, чтобы тебя не поймали.
«Язык мой всё ещё враг мой. Ну и поделом».
***
Вечером, посетив выздоравливающих, Элли решила всё-таки поговорить с Шоном. Штудируя бесчисленные тома секретной, но в основном довольно скучной информации, Элли тщательно, но тщетно искала любые упоминания о родителях. Теперь она решила зайти с другой стороны — через людей. Шон, услышав вопрос, конечно, скорчил скептическую гримасу, но всё же заговорил: — Вообще, нам нельзя разглашать информацию такого рода. У тебя, конечно, обстоятельства особые… Хм. Ладно, чёрт с ним. Я был с ними знаком. Не очень близко, правда. Пересекались несколько раз по работе. Славные были ребята, сильные. Взлетели в Десятку за считанные годы. Но, думаю, ты знаешь о них побольше моего. — Я про… Вы не знаете, кто и почему мог их убить? — Нет конечно, — Шон поскрёб щетину и недовольно глянул на опустевшую пачку сигарет, — кто бы меня вдруг стал посвящать в детали расследования? — И даже… слухов никаких не ходит? — Нас тут учат их собирать и вбрасывать, а не плодить понапрасну. Нет, это дело покрыто мраком, и я уверен, если какие хвосты и торчали, начальство их давным-давно подчистило. Единственное, что могу предположить… Но это просто догадка, из головы. — Да? — руки и ноги похолодели, а лицо, напротив, загорелось, но Элли и не думала притворяться и скрывать волнение. — Да ничего особенного. Просто я заметил, что ты явно пошла в них характером. Они тоже верили в идеалы, хотели сражаться за правду… Не мирились с несправедливостью. Сложно было их в тебе не узнать. — Разве это плохо? Разве вы не… — Пф-ф. Я-то? Помилуй, я тут под сотню лет служу. Идеалы? Нет, с таким настроем ты рискуешь сломаться. Люди не будут вам благодарны, они будут вас проклинать и ненавидеть, сколько для них ни делай. Если ждёшь, что ваши жертвы кто-то оценит, лучше уходи, пока не поздно. Нет, мир этот — дерьмо, и если чего и ждать, то только худшего. А те, кто верит в идеалы, умирают молодыми. Знаю, рассердишься. Но всё равно считаю нужным предупредить. Все, кто прожил больше сотни лет — прожжённые циники. Остальные уже давно кормят червей. Выбор за тобой, конечно. Можешь приспособиться и жить долго. Что, противно? Ну, заставлять никто не станет. Может, станешь героем — посмертно. Только это вряд ли — историю-то пишут те, кто выжил. — Хотите сказать, их убили из-за того, что они что-то узнали? Не стали молчать и приспосабливаться? Шон пожал плечами. — Как я и сказал, понятия не имею. Это просто предположение — они были молоды и да, могли сглупить и так. А могли и не сглупить. Может, просто попался сильный противник и застал врасплох. Такое тоже бывает, сколько угодно. — Что ж… Спасибо за информацию. — Угу, — Шон закурил новую сигарету и отвернулся к узкому окну.***
Лучшие решения всегда спонтанны. Утром изнемогаешь, слушая лекцию — а ещё и записывать нельзя, приходится запоминать — а вечером, в лёгком платье поверх купальника, с одной маленькой сумочкой, выходишь, держась за руки с любимым человеком, из портала в Сен-Тропе. Близость моря чувствуешь сразу: в особой свежести, игривом дыхании ветра, щекочущем лицо, в далёком гуле и ярком свете прибрежных городов, что никогда не спят. Летний домик почти у самого берега, целых два дня только двое — и море. Заселились, и тут же, вприпрыжку, на шум веселья и пляшущих огней: огромный танцпол под открытым небом, туристы со всей Империи (да нет, наверное, со всего мира), столбы света, бьющие в небо так, что кажется, будто они упираются в твердь. Танцы, коктейли, снова танцы и снова коктейли — бешеный ритм, пульсация музыки в груди, поднимающийся из глубины жар… Элли потащила Дэйва за руку к морю. Берег тонул в непроницаемой темноте — ярко освещённый пирс делал весь остальной пляж невидимым. Темнота, как известно, лучший друг молодёжи. Под её прикрытием Элли и накинулась на Дэйва, едва тот разложил на песке полотенце, и дала волю страсти. По идее, это было запрещено делать прямо так, на пляже, но лёгкий страх только больше заводил и подзадоривал. Утомившись, бросились в море — смыть усталость, остатки утренних забот и вечерней страсти. Уснули в ту же минуту, как коснулись подушек, так и не разцепив объятий — и только проснувшись утром, Элли наконец по-настоящему почувствовала, что отдыхает телом и душой. Дэйв ещё спал. Элли попыталась отвлечься на новости: прошёл очередной пикет против дискриминации людей с малыми магическими способностями — требовали запретить показывать в положительном ключе магически одарённых персонажей. Неинтересно и глупо. Где-то на юге впервые за много лет видели феникса, а известный путешественник месье Гертен поделился материалами о своём посещении племени гарпий в Андах. Это уже интереснее: Элли хотела прочитать новость, но тут Дэйв зашевелился и открыл глаза. Элли с улыбкой провела пальцами по непокорным волосам: сонный, он ещё больше казался мальчишкой, но в то же время — мужчиной. Небольшие, но сильные кисти рук, выступающие вены, рельефные мышцы груди, живота… Элли спускалась всё ниже и ниже, отмечая лёгкими поцелуями контрольные точки — родинка на ключице, шрам под ребром… Её рука медленно, сдерживая жадный жар, скользила по внутренней части его бёдер, дразня, но не касаясь члена — и тот становился всё твёрже, изнемогая от напряжения в ожидании её прикосновения. Она дразнила, всякий раз уворачиваясь и убирая руку за мгновение до — но наконец всё же сжалилась и коснулась его — губами. Тела соединились, отпуская на волю страсть, наслаждаясь свободой, правом не сдерживаться, отчаянно пытаясь преодолеть непреодолимую границу, слиться воедино, стать на минуту, две, три — одним целым, единым телом. Запахи, тепло, переходящее в жар, мягкость, переходящая в силу, сжатие, растущее напряжение — и взрыв оргазма, как молния проходящий сквозь тело, обжигая электричеством каждую клеточку, лаская нежным, как прикосновение морской волны, огнём, вспышка, от которой на мгновение видишь целиком себя и весь мир как будто из космоса, в свете бьющей прямо в глаза молнии… Она направляла его, гладя, царапая, целуя: — Быстрее… сильнее… сюда… ниже… шлёпни… сильнее… ещё… потяни волосы… погладь… ещё… да… да… вот так… не останавливайся… ещё быстрее, да, да, да! Люблю, люблю тебя, ещё… …Вымотавшись, они легли вповалку, без сил — Элли придавила живот Дэйва ногой. Он задыхался, но слишком устал, чтобы её скинуть, а Элли слишком устала, чтобы сделать это самой. — Ну, для начала неплохо, — сказала она, — кушать хочу. Сходили в душ, задержавшись там ещё на полчаса, но наконец всё-таки покинули домик и пошли на завтрак в главное здание отеля. Зверский голод заставил набрать всех возможных сладостей и напитков, но долго сидеть на террасе в такое замечательное утро, в такой близости к морю было просто невыносимо. Справившись со всеми десертами, Элли потащила всё ещё не вполне пришедшего в себя Дэйва на пляж. Вместо того, чтобы просто плавать, арендовали скоростной аквадиск — что может быть лучше, чем поймать всем телом свистящий тёплый ветер, саму свободу меж пальцев — и на огромной скорости обрушиться в плотную, упругую морскую прохладу — удар и объятия стихии, могучего великана, который играет с тобой, как папа или дедушка, подкидывает, ловит, сжимает в могучих руках, кружит и учит летать. Обратно они плыли наперегонки — пришли одновременно, задыхаясь, и легли у самого берега, под накат волн. Не разговаривали — всё было и так слишком хорошо, да и перекричать море, танцующее с землёй, было бы невозможно. Волны играючи опрокидывали их навзничь, накрывая каждый раз с головой, и они смеялись, как дети, тянули друг к другу руки, как в фильмах, обнимались и целовались, всякий раз нехотя отрывались друг от друга, вновь садясь на песок, чтобы через секунду всё повторилось с новой волной. Наконец, вытряхнув набившийся песок, поднялись на ноги, выпили по коктейлю, немного поныряли с пирса — с разбегу, крутя сальто и просто бомбочкой — пока не утомились и не проголодались снова, и пошли бродить по Сен-Тропе. В ресторане им даже сделали замечание за слишком откровенные сцены, но Элли только смеялась, чувствуя, как краснеет от стыда и удовольствия. Вернулись в номер как раз в разгар дневной жары, но другая жара была сильнее — и до самого вечера они не давали друг другу остановиться, не говоря ни слова. Лишь к заходу Солнца Элли почувствовала, что страсть ненадолго отступила на перегруппировку. — Почему мы раньше так не отдыхали? Я хочу каждые выходные. Ладно, хотя бы раз в месяц. Нет, два раза. Договорились? — Ага, — отозвался Дэйв, — это было супер. Люблю тебя, детка. Элли фыркнула, улыбаясь. — Какое всё-таки смешное слово, детка… — Тебе не нравится? — Дэйв приподнялся на локте, но Элли толкнула его обратно на кровать, проведя пальцем по животу. — Важно не какое слово, а кто и как его говорит. Слушай, а почему ты решил со мной встречаться? Конечно, она не впервые спрашивала об этом — но можно подумать, на любимую одежду или игрушку смотришь один раз в жизни. Так и тут — чем больше любишь, тем чаще спрашиваешь. — Потому что мы с тобой идеальная пара, так я думаю. Я как-то сразу понял, что мы с тобой похожи. Любим веселиться, но нам важно сделать что-то для людей, для справедливости… — Про справедливость я согласна. О ней сейчас стараются не вспоминать, чтобы никого не обидеть. Но ведь я не очень люблю левых… Тебя это не смущает? — Ну, — он взъерошил волосы, и Элли с трудом подавила желание впиться в него губами — почему-то даже такой, совсем не эротичный жест сильно заводил, — как бы сказать… Да, мы с тобой не во всём согласны, мы из разных культур, но… Понимаешь, я чувствую, что мы оба не можем смотреть, как кого-то незаслуженно обижают. Может, ребята надо мной и посмеиваются, но я правда верю, что мы станем знаменитыми героями, свергнем тиранию, победим зло… Да, я вырос на наших фильмах и мультиках, может они наивные, но мне так больше нравится, чем весь этот цинизм или умеренность… Типа всё само по себе станет лучше, или вообще нет смысла даже пробовать… — Ты прав. Если зло не наказать, оно так и будет торжествовать. На то и нужны рыцари, чтобы защищать тех, кто сам себя не может защитить. Но ведь ты всегда был против того, что я хочу отомстить, разве нет? — Ну… я бы не хотел, чтобы ты именно мстила кому-то конкретному, разве что если этот человек всё ещё опасен. — А в чём разница? Если он убил кого-то в прошлом, это можно забыть? — Нет, но… В общем, я не знаю, это сложно. Для меня важнее будущее. — Для меня и прошлое не менее важно. Я не могу просто перевернуть страницу, как будто… это предательство, понимаешь? — Ну… не совсем, если честно, но если ты так чувствуешь, если тебе важно… Можешь на меня рассчитывать, когда придёт время. Даю слово. Элли обняла его и тихо сказала «спасибо». А потом толкнула на кровать и навалилась сверху, прижавшись всем телом. Сорок восемь часов — слишком мало, чтобы тратить их на разговоры.
