Миллениум. Книга первая. "Последние рыцари".

      Наверное, я бы мог сказать, что зима и весна пролетели как во сне, но на самом деле это неправда. Всё наоборот — я всю жизнь провёл в каком-то дурацком сне, и лишь теперь проснулся. Раньше я вроде бы видел мир, что-то делал, о чём-то думал, но никогда меня не оставляло ощущение, что всё это не совсем по-настоящему, как будто это какая-то условность, или репетиция, будто я ещё не вполне живу, а лишь готовлюсь к настоящей жизни, ведь не было ни смысла, ни цели, ни ясности. И вот она наступила — ослепительной вспышкой развеяла туман, сковывающий моё сознание. Я шёл по улицам и впервые по-настоящему видел. Каждый лист на дереве, каждая крыша, отражающая солнечные блики, каждая лужа, дом, забор, каждый камень мостовой — всё это было бесконечно реальным, а я видел всё это столько раз — и даже не подозревал.       Сначала я боялся поверить. Каждое утро, каждый вечер я ждал сообщения: «прости, но я поняла, что мы с тобой не можем быть вместе. Давай лучше останемся друзьями, с тобой очень интересно общаться». Но этого сообщения так и не было, зато было другое — то, что мне даже в фантазиях с трудом получалось представить. Первый поцелуй — на мосту, как в кино. В памяти застыл запах её духов, родинка, снежинка на реснице. Я как будто перестал быть собой — кто-то, не я, приблизился и коснулся её губ своими. Через неделю мы остались вдвоём — она пришла ко мне вечером посмотреть фильм, всё как говорил Алекс. Мы выпили вина, целовались, легли, потому что затекла шея или ещё какая-то такая чепуха — а потом это случилось, по-настоящему, в реальности. Неправильно было бы сказать, что я ждал большего. Я ждал провала, и первое, что я по-настоящему почувствовал, уже наутро — меня оставило невероятное напряжение, которое до этого момента держало так, что позвоночник едва не лопался. Лишь когда я, проснувшись, увидел её, спящую, обнажённую, улыбающуюся во сне, я разрешил себе поверить, что это не затянувшийся сон и не розыгрыш. Что-то изменилось во мне самом, я стал другим человеком — банально, тысячу раз банально, ведь эти самые слова говорили себе миллиарды людей на всех языках мира, и всё же это так. Я не мог и до сих пор не могу выразить словами разницу, но одно я точно знаю — ядовитый туман, протравивший в самые кости мысль, что я отвратителен и жалок, что меня невозможно любить, наконец рассеялся.       В то утро, машинально делая завтрак, всё ещё по привычке боясь услышать о расставании, но уже с крепнущей в груди новой уверенностью, я подумал вдруг о тех годах, что провёл в ревности. Мне казалось, я влюблён в Элли, что мне никто кроме неё не нужен, что я обречён всю жизнь провести, не узнав счастья — ведь ни с кем другим оно невозможно. Я чуть не засмеялся теперь от нелепости этой мысли. Это было очевидной чепухой — но очевидной лишь теперь, а тогда я никому бы не поверил. Да что тогда — я бы месяц назад не поверил. Не верю и теперь, когда смотрю на Элли и Дэйва и не чувствую грызущей изнутри ревности. Элли всё ещё мой близкий человек… Нет, не всё ещё, она наконец может стать по-настоящему близким человеком, потому что этому ничего уже не мешает. Я хотел, чтобы меня полюбили — в этом правда. Правда и то, что у меня не было человека женского пола ближе неё (Алекса не считаю). Эти два факта смешались неудачно, но почти неизбежно, и я попал в ловушку, из которой не надеялся выбраться. Как хотел бы я поделиться этим открытием с каждым, кто был в том же положении, что и я, кто годами надеялся и ждал, вместо того, чтобы искать человека, с которым обретёт взаимность — но, боюсь, этот урок невозможно выучить на чужом примере.       Так прошло три месяца — не во сне, но в новой реальности, и моему вниманию открывались тысячи мелочей, что всё это время были рядом, незамеченные. Служба, будто следуя мысленной просьбе, вошла в предсказуемое русло, и я зачастую освобождался раньше Софи — она переехала от родителей ко мне, и я с энтузиазмом готовил блюда, о которых раньше только читал.       Я достал из шкафчика коробку с кристаллами Огня. Осталось всего два — я опять забыл купить новые. На пару секунд я замер, рассматривая их. Тёмно-оранжевые, с алым отливом, они тихо мерцали в полумраке, внутри каждого прыгал танцующий огонёк. Софи обняла меня сзади и я прикрыл глаза, улыбаясь.       — О чём задумался? — шёпот щекотнул ухо, лёгкий укус заставил засмеяться.       — Просто засмотрелся на кристаллы. Погляди-ка.       — Ты тоже любишь на них смотреть? Я с детства так делала. Кралась на кухню, доставала кристалл и смотрела на него. Мне всегда казалось, что они живые… Такие тёплые, даже горячие, и пульсируют, будто сердце бьётся.       — Ну, в каком-то смысле так и есть.       — Правда? Я думала, это просто минералы, в которых оседают и копятся потоки магии разных стихий…       — Если честно, мы до сих пор в точности не знаем, что они такое. С одной стороны, их структура напоминает обычные минералы, с другой… Они растут в определённых местах скорее как грибы, встраиваются в экосистему, обмениваются со средой… Я кое-что читал о том, что люди, много поколений живущие бок о бок с кристаллами, постепенно меняются, превращаясь в… скажем, дворфов, если речь о кристаллах Земли.       — То есть они всё-таки живые?       — Ну, не в том же смысле, что мы. Они не органические, но взять те же кристаллы Жизни. Если они и не живые, то они создают жизнь. Если они где-то приживаются, то там начинается такой буйный рост… А эти вот, — я кивнул на кристаллы Огня — добывают в вулканах. Их опасно просто так изымать, можно дестабилизировать вулкан…       — Ты рассказывал, что хотел стать кристаллоразведчиком.       — Стал бы, если бы не Алекс с Элли. Не мог же я их бросить, в конце концов. Но, возможно, когда выйду на пенсию, займусь этим. Это сложная наука — нужно знать, как они появляются, как исчезают, как не вызвать катастрофу при неправильной добыче. А уж кристаллы тёмной магии… Знаешь, подумал, мне стоит немного попрактиковаться.       Стихия Огня никогда не давалась мне легко. Она требует решительности и упорства, а я ни в чём не уверен, пока не обдумаю со всех сторон — и даже тогда продолжаю сомневаться. Чем глубже погружаешься в стихию, тем более сложные заклинания учишься создавать, и тем большую роль играют твои способности и таланты. Я мог бы, если бы захотел, пользоваться в бою огненной магией — но мне пришлось бы затратить в несколько раз больше сил и времени, чтобы идти наравне с Элли, и я бы быстро истощился, а до настоящих вершин и вовсе бы не дошёл. Но самые простые, элементарные заклинания из каждой Стихии знать не просто можно — нужно и полезно. Это Кей объяснил нам едва ли не в первую очередь. Когда слишком долго концентрируешься на одной стихии, поневоле становишься узким и ограниченным, характер начинает меняться, мышление упрощается. Потому-то и полезно время от времени практиковать простую магию самых разных стихий. Например, создать пламя не сложно, сложно поддерживать его ровно таким, каким оно должно быть, чтобы не сжечь и не пересушить мясо… Ну или весь дом. У меня, впрочем, получалось достаточно неплохо, и я вполне мог поддерживать беседу.       — Давай я тоже попрактикуюсь, а то мне почти никогда не приходится использовать магию, только что чашки и тарелки туда-сюда носить, — чирикала Софи, — давай-ка я создам воду и помою овощи. А что, полезно ведь, на случай если что-то случится с водопроводом?       — Пожалуй, — кивнул я, — конечно, вода из водопровода обходится дешевле, но зато так больше независимости.       — А освещение даёт магия Огня или Света?       — Огня, а чаще Арканы. Я читал, кое-где используют и Свет, но… Это сложно и, вроде как, может вызывать побочные эффекты.       — А с Огнём разве не опасно?       — Сейчас уже нет. А вот в Северном Союзе магию Огня недолюбливают, поэтому используют только Аркану, чтобы создавать электричество и освещают им.       — Так получается, Аркана для всего подходит?       — Подходит, хотя это чуть более затратно, чем использовать Огонь для освещения и отопления, или магию Воды для канализации, Воздуха — для питания флаеров и дисков, Земли — для строительства. Магия Арканы делает всё, принимает любую форму, структуру, которую ей скажешь. Раньше её использовали ещё активнее, но…       — О, я помню! Инцидент в Страсбурге! Там было месторождение Арканы, из него слишком активно добывали магию, и тогда начали происходить очень странные вещи. Курицы с десятью глазами и пятью лапами, дождь, идущий снизу вверх, магия перестала нормально работать…       — Да. Там был источник Арканы и Воздуха, а Хаос — оборотная сторона Арканы. Когда нарушается равновесие, происходит выплеск Хаоса и… В Страсбурге ещё относительно быстро справились, могло быть и хуже. Я читал исследования, согласно которым при сохранении нынешних темпов добычи в перспективе лет двадцати-тридцати могут произойти планетарные катаклизмы таких масштабов, что цивилизация может оказаться под угрозой…       — Тогда нам нужно подготовиться заранее! Будешь учить меня всем заклинаниям, которые нужны для выживания в лесу.       Я рассмеялся.       — Если бы ещё я их знал. Это нужно у Жана учиться…       — Значит, у него! Тем более, он такой молчаливый, стеснительный. Нужно его разговорить, чтобы он научил нас…       Я невольно ощутил укол ревности. Что если… что если он её и правда заинтересует? Я ведь понравился тем, что был стеснителен, так что если…       Софи засмеялась и поцеловала меня в нос.       — Так и знала, что будешь ревновать! Глупенький. От Жана мне нужно одно — чтобы он научил нас жить наедине с природой, чтобы у нас с тобой был домик у речки, ты бы ловил там рыбу, а я собирала ягоды и грибы, разговаривала с птицами и кабанами, мы бы выращивали тыквы и кабачки и ходили иногда в гости к Элли и Дэйву на соседний холм. Я улыбнулся, представляя эту картину.       — Пожалуй, это было бы не так уж плохо…       — Шутишь? Это было бы замечательно! Я раньше не задумывалась, но всё-таки — я и правда почти ничего не знаю, не умею сделать сама. А что если и правда катаклизм? Мы же умеем только готовые заклинания применять. В смысле, такие как я, обычные люди. Нет, я люблю город, не пойми неправильно, здесь много людей, здесь мой книжный клуб и выставки, наконец, здесь можно пойти в бар и познакомиться с очень умным молодым человеком, которого друг притащил отдохнуть после победы над контрабандистами…       — Так всё же город или природа?       — Нужно быть готовым ко всему! Так что, займёмся обучением?       Я кивнул, не переставая улыбаться. Я не мог думать о чём-то конкретном, мне было слишком хорошо — не потому ли, что я нашёл наконец то, что так давно и безнадёжно искал: цель и смысл своей жизни?

***

      В новостях всё ещё обсуждали недавнее убийство сенатора Шапелье. Политических убийств в Империи не было очень давно, и по идее нас должны были привлечь — но об участии Ордена в расследовании речи пока не шло. Расследование вели полиция и Бюро, но я надеялся, что и от Ордена кто-то будет участвовать хотя бы неофициально. Впрочем, нас это в любом случае не касается, и на том спасибо — последнее, в чём я хотел бы участвовать даже с самого краешка, так это политические игры, особенно настолько серьёзные.       Вечер прошёл бесподобно, а ночь — ещё лучше. Я чувствовал себя как никогда живым, голова слегка кружилась от вина, и я сидел на балконе, любуясь неспящим Парижем. Мне захотелось петь, и я пел — тихонько, чтобы никого не разбудить. Я уплывал куда-то, но меня взбодрило дуновение внезапно холодного ветра. Стало немного не по себе. Я всмотрелся в ночной город, но теперь мой взгляд концентрировался не на огнях, а на чернильно-густой темноте, в которой эти огни тонули. Там и тут темнота поглощала их полностью, где-то наползала на одинокие, отделённые друг от друга островки света. Каким бы родным ни был этот пейзаж, я слегка поёжился. Я представил себя бредущим в этой кромешной темноте на свет одинокого окошка или фонаря, и по спине пробежали мурашки. Решив, что пора идти спать, я ушёл в комнату и лёг. Софи заворочалась, машинально закинула на меня ногу, придвинулась поближе, но так и не проснулась. Я обнял её одной рукой и отдался дрёме. Уже засыпая, я почему-то снова подумал об убийстве сенатора, и мне снова стало слегка неспокойно, будто его убийца мог бродить где-то поблизости. «Ерунда», сказал я себе и закрыл глаза, уплывая в царство снов.       Мы с Софи брели по ночному парку. Чем дальше мы углублялись, тем реже попадались и тусклее светили фонари, тем выше становились деревья, закрывая собой даже слабый лунный свет. Я хотел покрепче сжать руку Софи, но мне не удавалось — моя рука хватала лишь воздух, Софи шла чуть поодаль, скрытая в тени, и молчала. Я позвал ее, но мой голос был таким тихим, что я сам себя не услышал.       — СОФИ! — крикнул я что было сил, но получился лишь слабый шёпот. Я шёл и шёл прямо, не в силах сделать ни шага в сторону, а Софи всё отклонялась от меня, смотрела куда-то вбок, на ней было чёрное платье, тёмные волосы рассыпались по плечам, и я никак не мог увидеть её лица. Чёрные деревья мелькали передо мной, она шла всё быстрее, отклоняясь в сторону.       Тут мне подумалось — что, если это и не она вовсе? Я ведь не видел её лица, не слышал голоса… Я снова посмотрел на неё, и мне стало страшно — я осознал, что понятия не имею, кто идёт рядом со мной, и ощутил ужас при мысли, что она может повернуться ко мне лицом. Я пошел быстрее, и когда вновь оглянулся, она стояла позади. Волосы падали на ее лицо, оно смутно белело… и с ним что-то было не так. Из-за темноты я никак не мог разглядеть, что именно. А потом меня вдруг пронзил ужас, и я, не помня себя, повернулся и побежал.       Парк превратился в дремучую лесную чащу, чёрные, скрюченные ели клонились к земле, замотанные паутиной, из жухлой травы торчали бледные, вытянутые шляпки поганок. Тропинка, всё более узкая и виляющая, вела всё ниже и ниже, в стылый, затянутый туманом овраг. Оттуда тянуло холодом и гнилью, и всё чаще среди сухих сучьев попадались сухие, ломкие кости, рёбра, а потом и черепа.       Со дна оврага, из этой зловонной ямы, тянуло пронзительным ужасом. Я хотел шагнуть назад, но чувствовал, что стоит мне оглянуться — и я пропал. И всё-таки я остановился, запнулся, упал — и покатился по скользкой, холодной земле на самое дно, всё более и более отвесное, навстречу тянущим ко мне костлявые руки мертвецам.       Я зажмурился — и передо мной открылась другая картина. Огромный город, дома из стекла и хрома, уходящие под облака — и мрачные, отливающие ядовито-зелёным тучи, нависающие над городом. Вихрь энергии и странных крылатых существ закручивался над группой самых высоких небоскрёбов, яркие вспышки освещали их, и одна, самая яркая, на мгновение засияла так, что меня переполнил восторг — но мгновением спустя с жутким хохотом обрушилась страшная тень и сияние пропало, а тонкие фигуры с нетопыриными крыльями устремились вниз, на город, победно и пронизтельно крича.       Я зажмурился, закрыл лицо — и картина вновь сменилась. Другой город — знакомый, родной — Париж! Яркие огни его тускнели и таяли, над городом плыл зловещий чёрный туман, подобно спруту обвивая каждым дом, каждое дерево. Сгорбленная фигура в тёмном плаще, от которой исходил столь сильный ужас, что горло сдавили тиски, руки и ноги одеревенели… В самом конце улицы шла спиной ко мне тонкая, хрупкая фигура в чёрном плаще — при виде её у меня сжалось от нежности сердце, но она так и не обернулась, и тень схватила её…       Я зажмурился, и картина вновь сменилась. Я стоял посреди марширующих армий, но со всех сторон были одни лишь мертвецы, и все они смотрели на меня. Я развернулся, побежал — и упал, поскользнувшись на льду. Передо мной высилась колоссальная чёрная цитадель. Несокрушимые стены, из стен торчали шипы, под ними — целые ряды черепов со светящимися глазами. Навстречу мне шли воины в чёрных шипастых доспехах, с топорами, мечами и палицами — ухмыляющиеся черепа с горящими глазами. Один из них занёс надо мной секиру.       Я зажмурился, молясь, чтобы это кончилось, но калейдоскоп перед глазами вращался всё быстрее. Я видел армию существ с зашитыми глазами и ртами, чьи руки, невероятно длинные, переплетались друг с другом, как чудовищная грибница. Я видел стремительно темнеющее небо и гигантские плоские флаеры, из которых спускались огромные автоматоны. Видел ослепительный свет, нисходящий с небес, и божественно прекрасных людей, будто бы прозрачных, чьи лица были исполнены мудрости и красоты. Они спускались на землю — от радости мне стало тяжело дышать, глаза слезились, и чудесное видение покинуло меня. Я видел тучи насекомых и страшную плесень, покрывающую целые города, видел улыбающихся людей на площади, возжигающих костёр, из которого доносились нечеловеческие вопли. Видел человека с чёрными крыльями, что бросил копьё в самое небо, которое разбилось вдребезги, истекая кровью. Видел таинственный город, в котором время шло в обратную сторону — он сверкал яркими красками, тонул в ночной синеве, я вспомнил, что видел его в раннем детстве — но на его улочках было что-то, что напугало меня сильнее, чем пламя и мертвецы, вместе взятые; что-то, что я никак не мог увидеть целиком, и лишь одна мысль билась в голове, как маятник: «ровно в полночь время встанет». Я видел белую фигуру, в руках у которой были весы, и песок, просыпаясь, стирал мою память. Я смог зажмуриться и отвернуться.       Берег моря, мрачного, как свинец, и такие же свинцовые тучи над морем. Воды гудели, будто из самых глубин поднималось что-то древнее, страшное. Я не мог смотреть на эти волны, отвернулся — в холмы вцепился узкий, высокий замок чёрного камня, остроконечный и зловещий, как хищная птица. На вершине его стоял силуэт, раскинув руки. Это была женщина с длинными тёмными волосами, в первое мгновение я принял её за Софи, и моё сердце сжалось, но я понял, что ошибся. Её тень накрывала и берег, и холмы, и море, я не видел её лица, но знал, что она прекрасна, и неодолимая сила влекла меня к ней, а за спиной, из морской пучины, поднималось нечто столь огромное, что заслоняло собой весь небосвод.       Из последних сил я вновь зажмурился. Я стоял посреди поля, абсолютно чёрного, словно здесь прошёл пожар и сжёг саму землю. Я посмотрел на небо, будто ища поддержки, но оно было непроглядно чёрным. Не было ни туч, ни Солнца, ни Луны, ни звёзд. Мир был абсолютно пуст, в нём не осталось ничего, кроме этого чёрного плоского поля. Лишь вдали, где-то впереди, сиял тускло-красный свет. С какой-то невыразимой тоской и болью я осознал, что это и есть настоящее — единственная реальность, последнее, что ещё осталось. Не было больше ничего, только покинутая, выжженная земля, только этот страшный красный свет вдали. Моя жизнь, счастливая жизнь — лишь очень, очень далёкое воспоминание, столь реалистичное, будто я и правда вернулся в прошлое, во времена счастливой юности. Теперь же я с трудом мог вспомнить — Университет, Орден, Софи… Какое у неё лицо? Какой голос? Я… я помню только имя. Только нежность в груди, лёгкую грусть. Даже радости нет — не может её быть в этом мире, лишённом самого света. Лишь вдали виднелись силуэты зданий — не сразу я понял, насколько они огромны. Они были куда дальше, чем мне сначала показалось, просто величиной они куда выше Альп. Это были чудовищные цитадели, замки, храмы. Они видели меня издалека — ползущую мошку…       Но куда я ползу? Куда иду? Я шёл к источнику этого красного света, зарева пожара, в котором сгорало всё. Чем ближе я подходил, тем острее чувствовал, что я не один здесь. Сгоревшие, почерневшие руины, освещённые этим красным светом, идущим снизу, из-под земли. Руины отбрасывали тени, а между ними сновали другие тени — живые, юркие, похожие и непохожие на человеческие, с красными глазами и комариными голосами. Я вдруг понял, что когда выйду на площадь, откуда идёт этот красный свет, там я увижу, узнаю ответы на все вопросы. Я узнаю наконец всё, что хотел знать — что есть истина, и зачем я живу…       Мне стало невыразимо страшно, ведь это была точка. Окончательная, финальная, последняя. Я развернулся и побежал прочь, что было сил. Оглянулся на секунду и увидел, что источник красного света стал ещё ближе, а не дальше. Я побежал в сторону, но всё равно руины с пляшущими тенями приближались. Я встал неподвижно, но всё равно каким-то образом продолжал идти. Я понял, что не могу даже отвернуться — точнее, я поворачивался, но всё равно перед глазами было то, чего я не хотел видеть, и оно приближалось, медленно, но неотвратимо. Наконец, я осознал, что сопротивляться бесполезно. Время умерло так же, как Солнце и Луна, как и все, кого я знал и любил. Оно умерло, а значит, теперь оно стало таким же мёртвым и однонаправленным, как эта дорога, и других дорог просто не осталось. Я сделал шаг, чувствуя и облегчение, и сдавливающую рёбра вину — ведь это я, я открыл ящик, пожелав узнать ответ на все вопросы, и теперь у меня нет иного выбора, кроме как его услышать.       Я почти сделал этот, последний шаг, но что-то дёрнуло меня за шиворот, будто невидимый великан, и бросило вниз, в пропасть. Я упал, но не почувствовал боли. Встал, оглянулся — я стоял в маленьком, очень красивом городе. Кукольные улочки, сады, парки — всё светилось радостным, уютным светом. Где-то впереди, на самом краю световой черты, высокий человек стоял, раскинув руки и вглядываясь вдаль, во тьму. В руке у него был посох, на голове — шляпа с пером, и я узнал сэра Мерлина. Я хотел его окликнуть, но понял, что тот не обернется — просто не может, не имеет права отворачиваться. Я осмотрелся и увидел и других людей — незнакомых, мужчин и женщин, они тоже стояли, раскинув руки, на краю освещённой черты, они возвышались, словно башни, над крошечным красивым городом, развеивая клубящуюся тьму, и мне было их невыносимо жалко, будто я знал, что все они, один за другим, рано или поздно падут под напором этой тьмы. Я вновь посмотрел на освещённый город, и мне захотелось жить там, быть внутри — там было светло, тихо, спокойно… Но с каждым мгновением город удалялся — или же уменьшался, и вскоре стал крохотным пятнышком в океане тьмы без начала и конца. Я вглядывался во тьму, и она переставала быть бесформенной. Я понял, что на меня оттуда что-то смотрит. Жадно, холодно, со страшной, пронзающей ненавистью. Я видел смутные, текучие, тонкие фигуры, длинные, невероятно острые крючковатые когти; и я понимал, что лишь хрупкий барьер на даёт им ворваться сюда, оказаться внутри, запустить эти когти мне под рёбра, похитить меня, надеть мою кожу… Фигуры становились всё менее расплывчатыми, всё более непохожими друг на друга. Я чувствовал, как они наощупь искали меня, слышали, ощущали мой взгляд, моё внимание…       Я отвернулся. Я осознал, что могу сейчас, сию минуту поглядеть на них — и тогда увижу каждого, их лица, узнаю, кто они, кем прикидываются… Но ужас одной лишь мысли остановил меня: если я увижу их, они тоже увидят меня. Смогут узнать. Смогут найти. Сон станет явью. Кошмар станет правдой.       — Посмотри! Посмотри!!! ПОСМОТРИ НА НАС!!! — кричал адский хор, кричал в дикой ярости, в холодной, нечеловеческой злобе, — ПОСМОТРИ НА НАС НЕМЕДЛЕННО, ИЛИ МЫ ТЕБЯ РАЗОРВЁМ, УНИЧТОЖИМ, ОБРАТИМ В НИЧТО! ТЫ УМРЁШЬ, ЕДВА ВЫЙДЕШЬ ЗА КРУГ!       Я зажмурился и обхватил голову, словно чувствуя, что нельзя ей доверять, зная, что ещё чуть-чуть, и я не справлюсь, мои мысли, моя воля, мои чувства предадут меня, и я подниму взгляд, посмотрю на них.       — Кто-нибудь! Помогите! Спаси! Спаси меня!       В это мгновение меня и правда что-то коснулось. Нежное, холодное касание, хотя и необъяснимо жуткое, успокоило мою панику, а потом я стремительно начал падать.       Я вскочил на кровати, чувствуя, что мои руки дрожат. Сердце стучало где-то в горле, кровать была холодной и мокрой. Я встал, стараясь унять дрожь в ногах, и отодвинулся от окна, всё ещё боясь увидеть там нечеловеческие тени, ждущие, чтобы я показался. Мгновение спустя меня обхватили мягкие, нежные руки. «Софи» — не сразу вспомнил я, и из моих глаз сами собой полились слёзы, будто мы с ней расстались много, много лет назад.       — Тото, милый, что, что случилось? — бормотала она, — ты так страшно кричал во сне…       — Ничего, ничего, милая. Это просто сон. Сон, и ничего больше.       К утру я кое-как успокоился — понадобилось пять чашек кофе и плотный завтрак, чтобы унять дрожь. К счастью, Софи не подумала, что я сошёл с ума — надеюсь, не подумала. Уже рассветало, и вскоре, едва мы закончили есть, терранет пискнул оповещением. Это была Каролин, и она обещала сенсационные новости — строго по секрету.       В груди шевельнулось тянущее, холодное чувство. Я не знал, не мог знать, что случилось, но чувство это подсказывало — нет, твёрдо и ясно сообщало мне: то, что мы сегодня узнаем — это начало долгого пути, конец которого я не хочу видеть. Мир изменился, мир никогда не будет прежним, и беззаботные дни закончились вместе с этим будничным, привычным звуком, возвещающим конец долгой эпохи спокойствия и тишины.