Твои улыбки

Арсений ошарашенно смотрит на неморгающего Антона и даже рукой перед его лицом машет, дожидаясь результата. — Какой "любил"? Антон, ты меня слышишь? Для Шастуна же той реальности, где мы сейчас все находимся, не существовало. Есть только он и вокруг — пустота, будто весь мир просто удалили за секунду. Он не думает совершенно ни о чем до какого-то момента, а потом голова взрывается. Наркотики. Плохая компания. Связи. Деньги. Не первый раз, раз так удачно. Порошок. Вдруг и у нас уже где-то в комнате припрятано пару пакетиков? Ладно, кошка, но, сука, это через край! Вот он ожидал от Арса чего угодно, от посиделок у подземного перехода до безвыходной проституции, чему сейчас был бы очень даже рад, скорее всего, но никак не продаже наркоты. У него было много вопросов, но все они не сцеплялись воедино, чтобы был понятен смысл, и единственный, более-менее менее сформулировшийся вопрос оказался: «Какого, сука, хуя?» — Какого, сука, хуя? — озвучил он свои мысли. — Что? — Попов даже отпрыгнул, когда парень громко заговорил. — Какого хуя? Почему я, блять, — он встал на ноги, снова надвигаясь на Арсения, — узнаю о твоих тупых действиях, когда уже так поздно? То ты чуть не задохнулся нахуй, теперь ты еще, оказывается, и наркоторговец… Ты вообще башкой думаешь, мудачье?! — Шаст, успокойся, — Арс вытянул перед собой руки, чтобы хоть как-то защититься, — Я ведь уже завязал, мне сейчас очень деньги нужны были, пойми… — А кредиты? А меня попросить? — все громче и громче спрашивал Антон. — Шаберенок, я… — Понежничай тут, сука, — зажимая Арсения в угол, не давая ему шанса на выход, он дышит через зубы, сдерживая себя от удара. Волнуется же, сука, ненавидит себя за то, что позволил себе волноваться о ком-то. Это так утомляет, он обещал, что больше никогда и никому не позволит заставить его переживать. С собой поделать ничего не может, не в силах. — А чего вообще я должен перед тобой оправдываться? — наконец срывается и отталкивает его Попов, осознавая, что он все-таки сильнее Шаста. — Ты мне кто? Брат? Отец? Друг? — его голос дрожит на последнем слове, но он не останавливается, — Нет! Ты мне никто, понял? Я не обязан оправдываться перед тобой. Это мое дело, я разберусь с ним сам! — с каждым словом он делал шаг вперед, и вот они уже стоят у противоположной стены, к которой теперь Арсений припирает Шастуна, и так же не спускают друг с друга глаз. Антон чувствует, как внутри что-то разбивается. Как очередной барьер рушится, и чувства, истинные чувства, выходят наружу. Он больно закусывает губу, обещает себе, что перед Арсом плакать не будет, не будет, блять. Все, что угодно, только бы не показаться слабым. Резко поднимает руку и со всей силы бьет его по лицу, оставляя на щеке пощечину, и след от ладони на скуле, усыпанной родинками, остается красным кровоподтеком. — Вот и разбирайся, — выплевывает он. Шастун очень сильно хочет сейчас свалить из дома, как обычно забрать куртку, сигареты и просто уйти, но нет. Это значит, что он сдался. Пусть желание курить высоко, однако гордость ему важнее. Он плюхается обратно на кровать и открывает учебник истории чего-то там. Арсений стоит все там же, прикладывает руку к месту удара, а когда убирает, смотрит на ладонь и видит кровь. Его губы дрожат, и он на ватных ногах идет в ванную, чтобы обработать рану. Ему стыдно. За каждое лживое слово, что он только что сказал, доведя дело до такого конца. Но он все еще считал, что у парня нет права знать обо всем. А стыдно ли Антону? Абсолютно нет. Потом, возможно, будет да, но точно не сейчас. Арс шипит от перекиси водорода, стараясь как можно аккуратнее растереть ее по содравшейся коже, смотря в зеркало. В последний раз приложив к щеке ватный диск, пропитанный средством, он выбрасывает его в ведро и выходит в комнату. Взгляды соседей на пару секунд пересекаются, но ни один, ни второй говорить об этом не хотят. Одновременно развернувшись, они вернулись к своим делам. Арсений чуть ли не через пару мгновений закутался в одеяло, пускай было всего восемь часов, он уже отвернулся к стене и старался думать о чем-то хорошем, сильно жмурясь, однако шрам на щеке болезненно напоминал недавние события. А на этот счет у него не было никаких мыслей, ничего. Честно сказать, каждый сегодня был потрясен действиями другого. Это помогло им понять, что они совсем еще не знают друг друга. Это подожгло в них искру, чтобы узнать. Каждый из них в один момент рассказал что-то важное, только один из них осознанно, а второй — нет.

***

Арсений травит людей, он один из тех, кто содействует таким людям, как его отец. Как его отец, из-за которого порушилась семейная идиллия. Арсений вдруг и сам принимал эти вещества? Вдруг не видел в этом всего того, что без прищура видел Антон? Вдруг, для него совсем не важны методы? Важен лишь результат. Шастун злится. Антон ворочался без сна до 5 утра, а потом решил, что все это плохая затея. Тихо поднявшись с кровати, он на цыпочках пробрался на кухню и поставил чайник, наблюдая за темнотой за окном. Близилась зима, почти середина ноября уже, потому рассветы теперь наступали не так рано, как когда-то были. Он сразу вспомнил, как весело было с Арсом на крыше, смеяться со случайных прохожих или студентов, кричать им что-то, а потом прятаться, отползая с края. А потом вспомнил, что сделал вчера, и по спине пробежала толпа мурашек. Я его ударил. Черт возьми, я ему со всей дури по лицу ебнул! Проведя рукой по лбу, он обвел пальцами один из мешков под глазами и хмыкнул. 19 лет, а уже разваливаюсь, как дед. Чайник закипел, и Шаст налил себе кружку кофе и, взяв ее в руку, прислонился спиной к столу, все так же смотря в окно. Ну, я же не просто так, правильно? Я же за дело ебнул. Нехуй было такие тайны от меня скрывать. Интересно, а ему очень больно было? Естественно, больно, уебок ты мелкий, ты же замахнулся, как в последний раз! Да он, сука, заслужил! Антон уже не злится на то, что скрыл, а лишь истерично переживает о том, что могло произойти с Арсением во всех этих неоднозначных мутках. У него кровь пошла, долго, наверное, заживать будет… А как он объяснит это друзьям? А как он родителям… Сука, ну ты и дерьмо, Шаст! Он сказал, что я ему не нужен! Что я никто! Что я, блять, ему никто! Время 6:04, а Антон уже лежит на полу, в луже от горячего кофе и захлебывается слезами. Чашка не разбилась, слава Богу, лишь содержимое вылилось, когда Шаст задумавшись над: «Я такое дерьмо», забыл про тяжесть в руке и наклонил ее, отставляя на тумбу. А на полу он оказался, когда ноги отказали и он просто упал, обнимая колени руками, поджимая их к себе. Собственная вина разгрызала его на части изнутри, заставляя из груди вырываться тихим всхлипам, а осознание того, что он не нужен человеку, которому уже вроде как начал верить, впускал в свою жизнь, создавало вокруг огромную серую оболочку, где хотелось погибнуть, чтобы больше никто не вспоминал. Помните, он радовался тому, что ему не было стыдно? Вот теперь уже совсем другая история. Такие моменты называются «осознанием», и Шастун все осознал далеко не вовремя. Ему хотелось запрыгнуть на спящего, будить его своими бессмысленными: «Прости», зная, что не простит же. Он бы себя не простил. Он бы и в такую ситуацию не попал! Арс, извини меня. Я правда не хотел. Мне очень жаль. Но вслух он этого не скажет. Не сейчас, когда он рукой зажимает рот, чтобы его не было слышно, чтобы не разбудить мило сопящего Арсения. Да и вообще, нужны ли Арсу его извинения? Нужен ли он ему? Он явно дал понять, что нет. А Шастун подтвердил все свои опасения.