Твои улыбки

На абстрактные картинки распадаются факты… Никто тебе не звонит и не спрашивает: «Как ты?»

Арсений Антону с самого начала не нравится: слишком громкий, самовлюбленный, счастливый. Слишком харизматичный, талантливый и яркий. От него в глазах рябит. Заносчивый, активный и очень своеобразный: даже будучи всего лишь точкой в этом огромном городе, он умудрялся выделяться среди остальных, весьма похожих на него. Когда все шли, смиренно опустив головы вниз, он прыгал и пытался всем отдать свой настрой. И откуда вылез такой оптимистичный человек в свои девятнадцать? Не то, чтобы это считалось большой проблемой, повседневная веселость парня, но Шастуна это серьезно раздражало. Он ведь глядел на мир своими глазами, сквозь то, что пережил он сам, и не особо понимал, чему тут собственно радоваться. А Арсений тем временем улыбался. Каждый человек, хоть раз лицезревший его улыбку, без сомнений скажет, что она красивая и очень ему идет. Да и Шаст исключением не считался. Его к Арсу тянуло, он этого отрицать не станет — бессмысленно. Как бы Попов не бесил его своей солнечностью, все равно что-то внутри заставляло его идти за ним, твердя, что он в безопасности. Но все же он боится, боится сломать слишком красивый цветок. Боится снова все испортить. И он бы, наверное, не стал бы жалеть о том, что когда-то они встретились. Не проклинал бы день, когда в первый раз открыл комнату номер 56. Не бил бы сейчас ногами стенку, осознавая, что натворил. Он бы прожил без этого, если бы когда-то остался собой. «Ты продолжаешь прятать свое истинное лицо под антисоциальной маской, и однажды эта маска станет твоим лицом», — услышал Антон когда-то в глупом мультике, после чего ему захотелось разбить гребанный телек и выкинуть его из окна прямо на ни в чем не повинных людей. Идея того, что он перестал быть самим собой, пришла не в его голову, а в голову его лучшего друга, Димы. Когда-то, когда всё, вроде бы, еще было не так плохо, парни сидели на кухне в квартире Позова, светил тёплый свет от старой лампы, которая вот-вот должна была перегореть, за окном шли метели, было уже темно, а они пили чай, каждый думал о своем, рассматривая пеструю расцветку скатерти. «Я тебя не узнаю, знаешь», — как бы невзначай начал Дмитрий, теребя край рукава своей рубашки. Шаст же резко поднял голову и в упор уставился на друга, прокручивая в голове всевозможные варианты ответа на столь неожиданную реплику. В итоге он все же чуть улыбается, лишь уголками губ, и тихо произносит: «Почему же?». Сам же, черт возьми, все понимает, сам же борется с собой, пытаясь понять, что ему, блять, теперь делать. Видит превосходно, что сходит с ума, и сейчас, как давно сорвавшийся псих, мягко улыбается. Будто разом забывая, как тогда скитался по дождливому Питеру и ногтями впивался в бледную кожу на руках или зарывался окольцованными пальцами в русые волосы и все твердил про себя: «Куда теперь идти?». Как смотрел в зеркало, наблюдая полопавшиеся капилляры в глазах от того, что их часто трут, и тёр их заново, начиная быть похожим на наркомана. Как выливал в себя несколько литров дешевого алкоголя, потом ночевал на улице, ибо не идти же в таком состоянии домой. Дима смотрит на Антона, не выдерживает его пристальный взгляд и отворачивается. «Ты почти перестал есть, смеяться… Ты больше не шутишь глупые шутки, сам же над ними угорая по полчаса, ты не зовешь меня гулять, как раньше, только я вытаскиваю тебя силой. А когда прихожу к тебе домой, всегда стоит отвратительный запах табачного дыма. Антон, ты же понимаешь, что…», но голос ломается. Позов не может говорить на тему, которую он так старательно избегает не ради себя, ради лучшего друга. Знает, что если скажет еще хоть слово,  Шастун взорвется и, кто знает, может все начнется сначала. А он ведь только начал отходить. «Понимаю что?», задает вопрос подросток, делая глоток чая. Позволяет себе снисходительную ухмылку и хитрый прищур, улыбаясь шире. Все знает, хочет лишь услышать. Правда, не знает, зачем. Прекрасно осознает, что одно слово может разрушить в нем все окончательно, может разорвать в клочья всю его душу, растоптать сердце и больше никогда-никогда не давать надежду на счастье. А он сидит, обжигая подушечки пальцев о кружку, и играет в дурачка. Выводит из себя человека рядом с ним. «Что после… Него… После него тоже есть жизнь, она не заканчивается», — Дима сначала мнется, потом быстро тараторит и сразу же зажмуривается, закусив губу. Ему так надоело дрожать каждый раз, когда он видит своего когда-то самого близкого человека. Так надоело, что внутри все холодеет, когда он видит, как Антон злится. Так конкретно заебало то, что его лучший друг превратился в оголенный нерв, стал до жути непредсказуем и совершенно потерял контроль над собой. Ему, как и любому 17-летнему парню, хочется творить всякую херню, рисовать на стенах граффити, кататься на доске по набережной, громко материться на улице, получая недовольные взгляды со стороны. Ему хочется ощутить свою жизнь, но он не может сделать это один, а все, что у него есть, - это Шастун, который сейчас громко глотает вязкую слюну, напрягаясь. «Мы думаем об одном человеке, верно?», — едва не срываясь на крик, он говорит это, протягивая слова, надеется, что ему больше никогда не придется говорить вслух то имя, что когда-то произносить было одним удовольствием. «Шаст, Марк больше не…», глубокий вздох, — «…Вернется». Немая пауза продлилась секунд пять, и он добивается того, чего так страшился. Антон поднимает голову, его глаза сразу наполняются нежеланной влагой. Он дергается наверх, задевая стол, и, издав тихий писк, скидывает со стола свою чашку и вазу, в которой лежало печенье. Чай разливается, а острые осколки от посуды больно впиваются в стопу, когда он быстро уходит с кухни. «Антон, подожди же!», Дима кричит, также подрываясь с места. «Не смей больше!», — рявкает Шастун, — «Не смей больше ко мне подходить!». «Антон!», он останавливается уже у двери, когда она захлопывается перед его носом, а за стеной слышится: «Мы больше никогда не будем друзьями». И все.

***

Антон просыпается от чувства падения в бездну, подпрыгивает и хватается за сердце, что так непривычно быстро бьется. Чуть позже он обнаруживает, что все его лицо мокрое от слез, как и подушка. Он стирает с красных щек соленую воду и садится, свешивая ноги вниз, касаясь холодного пола. На соседней кровати сопит Арсений, его лицо отвернуто к стене, потому Шаст может наблюдать только его макушку. И то, как красиво в его темных волосах теряется раннее солнце. Встав с кровати, юноша негромко шлепает босиком до ванны и закрывает дверь на засов, поворачиваясь к раковине. Набирая в ладони ледяной воды, он в тысячный раз прокручивает в голове всё, что связано с его жизнью. Нет, это не является его каждодневным утренним ритуалом, ему просто ненавязчиво лезут в голову воспоминания. Он ненавидел сны, что снились ему после того дня. Ведь каждый из них был кошмаром. Когда началась учеба, их стало гораздо меньше, мысли были заполнены теоремами, формулами, философскими высказываниями, или же голова была абсолютна пуста. Зачастую на его сон влияют внешние факторы, когда Шастун расстроен, переживает о чем-то, волнуется, то в его ночном воображении все чаще всплывают картинки либо ужасных сцен его прошлого, либо ужасных сцен, которых никогда не было. Сегодня один из таких дней, когда его посетил момент из прошлого. Он на Диму больше не в обиде, он и тогда не в обиде был, если честно. Срывался попусту на всех и каждого, кричал матами, думал, что это поможет заглушить ноющую боль внутри. Не помогло. Спустя полтора года — не помогло, блять, ни капли. Он продолжал себя вести так, будто он равнодушный ублюдок, который только и умеет, что бухать и стебаться. Он становился худшей версией себя, не хотел привязываться к кому-либо, а потом вылез этот уебок Арсений, мать его, Попов. Весь такой из себя: «Иди сюда, Антоша, я залечу твои раны». И ведь залечивал же, чтоб его. Когда они были вместе, они часто смеялись и шутили, и никто из них сквозь боль улыбку не выдавливал, — было без надобности. Антон реально, блять, радовался жизни рядом с ним. И так боялся его проебать. И проебал. Умывшись, он выходит на кухню, где Арс уже включал кофеварку. Их взгляды встретились, Шастун закусил губу до боли, намереваясь что-то сказать, но промолчал. Попов же вспоминал свои вчерашние слова самому себе: «Лучше бороться за нечто вообразимое, нежели за наши взаимоотношения». Он не знал, что Антон тоже вбил себе это в голову, потому отвернулся и подошел к полке, на которой лежали учебники. Нормальных отношений с соседом, как кажется, у них больше уже не будет, однако все еще есть кое-что, что их объединяет, помимо комнаты. — Коту надо миску купить, — хриплым от несильного похмелья голосом проговорил Шаст, гладя кота одной рукой. — Купи, — просто отозвался Арсений, нарезая хлеб. — Так… Ты же кота хотел… — Ну, он же тут живет. В этой комнате. Комната общая, кот — тоже. Возьми и купи сам. — А ты не можешь, что ли? — Дела. Арсений непривычно холодный. Теперь он перенимает поведение Шастуна, отчего последний ведет плечем от подступившего кома к горлу. Неужели, этот огонек был жалким фонариком, а никак не солнцем? Неужели, все потеряно навсегда. Антон правда старался, делал успехи в их общении, но в конце концов мы видим, чем это закончилось. Они оба будут себя убеждать в том, что им так комфортнее. Что так и надо. И все же будто не по своей воле Антон приблизился к Арсу, в глубине души волнуясь, что у него какие-то проблемы из-за наркотиков, из-за чего он и не сможет выделить время на покупку. Он уже порывается спросить причину, но слова застревают в горле острым комком. Несколько секунд парень просто смотрит на профиль брюнета и хмурится, пока тот не поворачивается к нему, поднимая одну бровь. Шастун дергается и отходит, продолжая жевать губу.

***

Сидя на паре по экономике, очень хочется спать. Или есть. Или выйти из кабинета. Желательно, в окно. Так и у Шаста, который сейчас, наклонив голову, грыз карандаш, вглядываясь в график на доске. — Вам все ясно? — спросил лектор, на что Антон заторможенно кивнул, привлекая к себе внимание учителя. — Серьезно, Шастун? Правда понял тему? — Ну… Дома еще поразбираю и пойму, — протягивает он. Нихуя я разбирать не буду, ага. — Ну-ну. Останься после пар, пожалуйста. Блять, да может мне еще тебе станцевать тут? Бесишь. Каждый ученик в классе заметил, что Антон сегодня чересчур нервный, даже для себя. Его движения были отрывистыми, предложения скомканы, он часто облизывал губы и загнанно дышал. На это обратила внимание и Ира, она сидела на третьем ряду, и между ними был всего один ряд и две парты. Она хотела поговорить с ним после пары, но решила, что лучше сделать это после того, как он переговорит с преподавателем. Кузнецова за Шастуном не наблюдать не могла, слишком уж красивый. И когда нервный, и когда только вроде из болезни вышел. Она, как молодая барышня, могла лишь томно вздыхать, ей всё еще не верилось, что вон тот красавчик — ее парень. Так уж получилось, не самый лучший. Прозвенел звонок, и все, что хотел Шаст, это быстрее попасть на пару по литературоведению, потому что там должен быть Арсений и они, наверное, все еще сидят вместе, так что у него есть шанс поговорить с ним. Он считал, это в их случае необходимо. Однако у судьбы были другие планы, где ему надо было сначала поговорить с ненавистным учителем и только потом бежать на следующую пару. Когда аудитория была пуста, Леонид Аркадьевич закрыл дверь, что не могло не напугать молодого хилого студента. Вдруг драка предстоит. Поднявшись с парты, собрав вещи в рюкзак, он направился к учительскому столу и остановился ровно напротив чужого кресла. — Где доклад на 4 страницы? — не церемонясь, спросил учитель с усмешкой. Антон же хлопнул себя по лбу и сильно зажмурился, вспоминая, что сорвался на предыдущей паре и что доклад теперь лежит в комнате, под грудой книжек. Со стороны послышался смешок, и подросток открыл глаза. — Я вас когда его просил принести, хм? — ведет бровью лектор. — На прошлой неделе, кажется, так? — Шастун кивает. — И где он? — Бля… — тихо шепчет юноша в ответ, но, получая неодобрительный взгляд, исправляется. — Ну, то есть, в комнате лежит. Могу принести сегодня. — Вы должны были принести на предыдущую пару. — Я знаю, мне стало плохо, и я… — Оступился, как безмозглый студентишка. Папочка не научил тебя слушаться взрослых? — перебивает его препод, улыбаясь ехидной улыбкой. А Шаст лишь часто моргает, пытаясь понять, не послышалось ли ему. Он слышит, как сердцебиение становится громче, и смотрит в пол, не зная, как на это реагировать. Его щеки краснеют, он это чувствует, и обдают сильным жаром. Убрав челку с лица, он все же осмеливается поднять глаза на собеседника. — Что? — тупо произносит он, все же пряча взгляд. — Ты плохой мальчик, Антон. Ты понимаешь это? — Эм… Ну, да, — невнятно бормочет Шастун, все еще не понимая, что от него хотят. А Леонид, тем временем, продолжает улыбаться, удобнее разложившись на кресле и широко раздвинув ноги. — Скажи это. — От Антона не ускользает то, как загораются темно-карие глаза, когда учитель говорит это. Он быстро выдыхает и делает шаг назад. Пазл начинает собираться. — Нет! — бросает он, когда весь смысл сказанного доходит до него, кидается к двери, но та оказывается заперта. Черт. — Почему же сбегаешь? — Леонид Аркадьевич поворачивается на стуле, не избавляясь от улыбки, и в глаза Шасту бросается небольшой бугорок в области между его ног. Его и начинает реально трясти. — Не трогайте меня! — кричит, громко стуча по двери. Никто не откликается, на последнем этаже все пары закончены. Он в пизде. — Я не трогаю, — мужчина поднимает руки в защитном жесте. Думает, что этим самым расположит к себе парня, и тот перестанет так беситься, а на того это действует в корне наоборот. — Отпустите! Зачем Вы, блять, закрыли дверь? — У мальчика начинается истерика, он бездумно дергает за ручку. Она не поддается. — Чтобы никто не мешал, — легкомысленно пожимает плечами учитель. — Подойди сюда, Антош. — Отъебись от меня! — уже визжал Антон, из глаз ручьем текли слезы, сердце билось как сумасшедшее. Он скатился по стене вниз, закрывая лицо руками. Это конец. Не так он его себе представлял, конечно. — Ну, я сам подойду, — согласился сам с собой Леонид, надвигаясь на парня, с целью успокоить его и сказать, что все в порядке. А будет ещё лучше, только бы он ему доверился. Шастун прижимал к себе колени, громко всхлипывал и рыдал, иногда с надеждой кидая взгляды на дверь, молясь, чтобы та открылась. Но она, сука, не открывалась. Учитель дернул Антона за его ноги, подминая под себя, отчего он полностью лег на пол. Ему было тошно. Отвратительно. Грязные, грязные, грязные отпечатки чужих грязных рук на его коже. Грязный пошлый взгляд, грязные неприятные прикосновения. Еще чуть-чуть, и парень потеряет сознание от всего этого, но в следующую секунду произошло то, чего он ожидал меньше всего и на что так яростно молился. Препод отпрыгивает от пацана, садясь за стол, когда до него доносятся звуки поворачивания ключа в замочной скважине. Как ни в чем не бывало, он старательно пишет что-то на бумаге, игнорируя Шаста, который до жути боялся открыть глаза. Его все так же бешено лихорадило, он сжимал руки в кулаки и беспомощно разжимал их, выдыхая. Наконец дверь открылась, и это действие таки заставило Антона бессильно повернуться в ее сторону. На пороге стоял любимый учитель психологии, не понимающе рассматривая длинную шпалу на полу. — Ты чего тут? — ошарашенно спрашивает он и оглядывается на преподавателя. — Он чего тут? Преподаватель экономики же актер чудесный, видимо, (что ж ты не актерское мастерство, блять, преподаешь, скотина), вздергивает брови и так же удивленно смотрит на Шастуна. — Не знаю, чего он тут. Ты чего тут, а? А Антону больше ничего не нужно, кроме свежего глотка воздуха из коридора. Он подпрыгивает с пола, хватает рюкзак и бежит из класса, не прекращая плакать. Как девчонка, ей богу, блять. Ему стыдно. Стал бы кто-то другой на его месте так же позорно реветь, сбегать? Кто-то другой набрался бы смелости, чтобы со всей силы ебнуть гребанному извращенцу по его обнаглевшему ебалу? Будь то любой другой ученик их университета на его месте, рассказал бы сразу же Николаю Петровичу, — по психологии, — что только что произошло? Наверное, да. Но Антон не «кто-то другой». Антон же бежит, не замечая стен, врезаясь в острые углы на поворотах, время от времени смахивает слезы рукавом кофты, прижимает к себе свой незакрытый рюкзак, на который время, чтобы закрыть не было, и еле сдерживает себя, чтобы не закричать. В голове рушатся все нормы поведения, он залетает в мужской туалет и тут же достает пачку сигарет, закуривая одну и выдыхая куда-то в потолок. Он не может избавиться от дрожи, от ощущений того, что его трогали, что на него так смотрели, что он мог прямо там умереть. Его едва ли не изнасиловали, и если бы не тот дурацкий случай… Что вообще психолог забыл у экономиста? Сейчас его это не особо ебало, спасибо хоть на том, что вовремя зашел. Юноша всхлипывает, выкуривает еще две сигареты, умывается, и его все еще потрясывает. Он уже собирается идти, точнее, бежать, в общежитие, чтобы лечь в свою кровать и забыть это все, как очередной страшный сон. Засовывает обратно пачку, матерясь про себя, укладывает волосы, чтобы те не выглядели такими взъерошенными, еще раз умывается и уже тянется к ручке, когда та резко рвется назад и открывает за собой никого иного, как Алексея. Тот над чем-то смеется, пока не смотря вперед, а Антон, на всякий пожарный, еще раз протирает свое лицо и шмыгает носом, привлекая внимание. — Ты чего тут делаешь? Хера ты раскис, — комментирует рядом стоящий Влад. — Да, привет, парни… — неуверенно здоровается Шастун. — Ты чё, плакал? — Леша проходит внутрь и идет до самой последней кабинки, открывая дверцу. — Сюда идите. В узкий проход заходят еще двое парней, в замешательстве оглядывая Антона. Тот ежится под этими взглядами. — Чего вы пялите то, блять? Нахуя сюда вообще приперлись? — в конце концов взрывается он, цокая. — Во-о-от, узнаем старого доброго Шаста! — сразу веселеет Саша. — Идем с нами, у нас кое-что есть. Все заходят в кабинку, Влад садится на унитаз, широко расставляя ноги, отчего Шастун сглатывает, вспоминая недавние события. Сам он залезает на подоконник, вместе с Лешей, а Саша садится на ржавую трубу. — Что есть-то? — разрушает тишину Антон, с любопытством заглядывая в пакеты, которые принесли парни. — Бухлишко! — радостно верещит Алекс, доставая вино. — Бухаете без меня значит, да? Уроды! — Да ладно тебе, Шаст. Мы хотели забрать тебя с литературы, но тебя там не было. Где был, кстати? — доставая вторую бутылку, спрашивает Влад. — Да… У экономиста задержался. — Он поджимает губы, сдерживая новый порыв эмоций. — Старый дед, че, прикопался к тебе, да? — Саша делает глоток алой жидкости и протягивает ее Антону. — Ага. Бля, надеюсь не паль. — Не ссы насчет того старикашки, тот еще ублюдок. А шампанское хоть и по скидке, но, говорят, нормальное, — улыбается Влад, а уже через секунду наблюдает, как Шастун без зазрений совести хлебает из горла, делая объемных глотков 6, после чего отстраняется, позволяя лишнему воздуху выйти наружу, отворачиваясь от парней. А что тот может сказать в свое оправдание? Ничего. Его просто заебало все. Вся его запущенная эмоциональность, все его страхи, все панические атаки. Весь его самоконтроль покатился в пизду со всем здравым смыслом. Не особо в данный момент волнует, откуда его шайка взяла эту чертову бутыль игристого, как он будет себя потом чувствовать и как будет себя вести. Полностью по барабану, как он дойдет до своей постели, ведь жгучая жидкость опаляет горло, ударяя в голову, и все плывет буквально с первых минут. Он снова начал жадно глотать алкоголь, пока не допил до конца, игнорируя чужие возгласы. Все в помещении смотрят на него, как на больного, аккуратно оттаскивают от него пакет с другим алкоголем и тихо спрашивают: — Ты чего? Антона ведет, он встает с подоконника, чуть ли не падая мордой в унитаз, хихикая на это, делает два шага и перед глазами начинает все крутиться. Он хватается за голову, убирает челку со лба и шагает чуть дальше. Дойти до общаги сможет. Пока все выпитое не дошло до головы, ему нужно быстрее спуститься по лестнице, перебежать по тропе и подняться на нужный этаж. Оступившись у раковины, он решает еще раз умыться, чтобы чуть похмелиться. — Да уж, только бухнул, а уже жалеешь, — смеется кто-то вдалеке, но на самом деле совсем рядом. Голос не различить, потому он просто забивает на это и выходит из туалета, направляясь к выходу. — Ты, бля, не убейся только! Во дает пацан…

***

Переступив последнюю ступень, Шастун ударяет себя по лицу, и картинка становится отчетливей. Он, держась за стену, ползет к своей комнате, спотыкаясь о ровный пол. Тихо смеясь, он пытается разглядеть номера на дверях, и, когда вроде находит размытое «56», то со всей уверенностью дергает на себя. Ничего. Он дергает сильнее, у него ничего не получается, и он начинает смеяться громче. Дернув в третий раз, Антон отпрыгивает, ведь дверь открывается в противоположную сторону, чуть ли не сталкивая его носами с каким-то парнем. Сквозь легкий туман ему удается распознать человека перед ним, потому он разводит руки для объятий. — Арсе-е-ений, — счастливая улыбка касается его лица, юноша проходит в комнату, падая на кровать. Не свою. — А мне с тобой нужно за жизнь побазарить. — Ты че? Опять бухой? — недовольный бархатный голос отзывается болью в ушах и Шаст хмурится. — Ты меня слышишь, блять, пьянь подзаборная? Сколько можно уже? — Я все сдам завтра, отвали, — бормочет Антон, но с подушки поднимается и теперь неотрывно смотрит в глаза Арса. Голубые, сука. — Что ты там сдашь? — проиграв в гляделки, Арсений опускает взор и садится рядом, вынуждая парня повернутся к нему лицом. — Че я там сдам? — путающимся языком спрашивает Антон. — Ты только что сказал, что сдашь завтра. Что сдашь? — В ответ ему приходит лишь недоуменный взгляд, и он сдается. — Забей. — Знаешь, что, Арсен-т-ий? — икая посреди вопроса, говорит Шастун. — Что? — устало выдыхает. Арсений злится. Злится на Антона, а что сделать может? Абсолютное нихуя, он уже пытался помочь. Весь день ходил сам не свой, чуть ли не каждый второй доебывался до того, что случилось с яркостью Арса, почему он погас? А он не знает, что ответить, потому что причина этому - зеленоглазый светловолосый длинный кусок хуйни. Достал уже, честное слово. Пусть только второй день вот в таком состоянии приходит, но от того все больше вина чувствуется. Да, Попов винит себя в том, что вынудил ударить себя. Винит себя самого в шраме на щеке, который, кстати, все еще никто не заметил. Антон приходит домой пьяный, а у Арса внутри все ноет, хочется наорать на соседа, вышвырнуть из дома, забросать камнями, но он не позволяет себе сделать ничего из списка. Вчера он накричал, не сдержался. Сука, сам же начал всё это дерьмо, сам же вывел легко воспыляемого человека, сам же, блять, довел его. Сам виноват, а винил не себя. Сегодня он хочет закончить весь этот цирк и нормально поговорить. Но ему это, видимо, не удастся из-за нетрезвого состояния собеседника. — Меня хотел лектор по экономике трахнуть, — хихикая, выдыхает Шаст, смеясь с той глупой ситуации, что довела его до такого состояния. Все представляется глупым после того, как ты выдул почти целую бутылку алкоголя. Таки нормального. — Ч-чего? — запинается Арсений, отходя от шока. — Ну знаешь, — смех, — дверь закрыл, — вдох, — шторы, правда, не задернул, ибо там жалюзи, — смех, — мы одни… И он такой, — смех, — Ты плохой мальчик! — парадируя голос учителя, слишком громко восклицает Шаст и снова смеется. Как же глупо. — Так, блять, почему вы вообще одни остались? — Так ну… Я не сдал! Вот эту поеботу! — Рука тянется к листку бумаги на тумбочке, но Попов ее перехватывает и опускает. Антон поднимает голову и затуманенным взглядом бегает по лицу Арсения. Он даже отрезвел на секунду, вглядываясь в знакомые черты, которые стали уже едва ли не родными, а потом приоткрыл рот и остановился взглядом на глазах. — У Марка тоже голубые были, — смеется, блять, опять смеется со всего этого. Даже через алкоголь чувствует ебучую разрывающую боль и до крови кусает губы. — Кто это? — Арс наклоняет голову в бок и его дыхание сбивается, когда парень двигается ближе. — Ты чего? — Родинки у тебя на скуле все-таки классные, — улыбается Антон, — Жаль, что испортил. Прости. — Тонкими пальцами он проводит по щеке, обводя красный шрам, соединяет родинки в созвездия, — Мне жаль, — ещё раз повторяет он, наклоняется ближе и невесомо касается губами покраснения, боясь причинить боль. Больше не контролирует себя. — Антон, я… — опешил Арсений, однако с места не сдвинулся. Солгал бы, если бы сказал, что ему неприятно чувствовать это. По венам разливается тепло, и все обиды на парня исчезают разом, за каждым новым неспешным прикосновением. — Тише, блять, — шепчет он, двигаясь к носу, посыпая лицо легкими поцелуями. Если на Шастуне и была уже вдоволь побитая маска, то сейчас она окончательно трескается и падает на пол, растворяясь в воздухе, как и он сам в Арсении. Пусть он пьян, пусть почти не соображает, а утром будет стыдно, сейчас ему как никогда хочется не прекращать целовать идеальные черты лица. Он доходит до губ и останавливается. Минимальный остаток его здравого ума молит его попросить разрешения, потому он чуть отодвигается, знает, что следует посмотреть в глаза Арсу, дожидаясь ответа, но взгляд от губ отвести не может, не в силах. Облизывает свои собственные и молчит. — Антон, — внезапно просит Арс, на осколки разбивая убивающую тишину, потому что, блять, не хочет, чтобы все закончилось так. Он не знает, что происходит с ним, почему его пульс ускоряется. Его никогда так сильно ни к кому не тянуло, как в данную секунду тянет к Шасту, тянет, будто магнит, а он противиться не станет, не в этом случае. — Арсений, — почти беззвучно вторит Антон. Мало что понимает, ведь вокруг так же плывет, понимает лишь то, что хочет ещё. Ещё раз поцеловать лоб, нос, скулы. И до безумия хочет дотронуться до губ. До головокружения желает. Все-таки ему удается оторваться от них взглядом, и он вновь смотрит в чужие глаза. Парни не двигаются с минуту, а потом, как по щелчку, одновременно кидаются друг на друга. Шаст медленнее, в силу опьянения, потому Арсений врезается в него, сразу же несильно засасывая верхнюю губу и кладя руки на худые плечи. В мгновение, когда их губы соприкасаются, у обоих крышу сносит. Антон хватается за его шею, как утопающий, прижимая ближе, и охотно отвечает, изучая его, одной рукой зарываясь в волосы. Боже. Только не отпускай, прошу. Они, блять, с ума сходят, одновременно и неосознанно. Никто из них не ожидал подобного исхода, а теперь кажется, что по-другому и быть не могло. Арс тихо стонет, когда чувствует те самые искры, о которых его друзья молвили без остановки, восхищенно размахивая руками. Чувствует разряд тока, когда Антон проводит по его волосам, наводя беспорядок. То, о чем он так долго мечтал, было всегда под самым носом. Ему, сука, нравится до чертиков. У Шастуна где-то в районе желудка взрываются оглушительные фейерверки. Арс по-настоящему горячий, его тело обжигает ладони и грудь, язык Антона давно ошпарился о его губы, что он уже задается вопросом, нет ли у Попова температуры. Ему ненавистен факт о том, что должно это прекратиться, потому он нежно целует, целует, целует, до тех пор, пока воздуха не становится критически мало. Арс, отстраняясь, зубами тянет его нижнюю губу до последнего и закрывает глаза, прижимаясь к чужому лбу, пытаясь отдышаться. — Вау, — только и выдыхает он, придерживая Антона за плечи. — Не надо… Было. Шатнувшись в сторону, Арсений замечает, что Шастун ослаб, и держится только благодаря ему. Уснул, черт возьми.

«Все будет отлично» — истерично пропела, Сдохла птичка.