Твои улыбки

Антону страшно, Антон больше не хочет. Не хочет чувствовать. Он падает на колени перед лестницей, пряча в руках свое лицо, рыдая тихонечко, чтобы никого не потревожить. Он не хочет. Он устал. Ему абсолютно наплевать, что кто-то из комнат на этаже сейчас выйдет и увидит его в таком состоянии. Все равно он не может уйти, нет сил подняться с холодного кафеля и сделать хоть шаг. Будет он вниз по лестнице, к единственному, казалось бы, выходу из ситуации, — к отдалению от Арсения, от людей вовсе вторично, к закрытию себя в клетке, чтобы снова носиться по ней, как сумасшедший, ища человеческое тепло, нуждаясь в нем до смерти. Или к двери с потрепанной цифрой «56», — к человеку, который о нем заботится, который помочь хочет и дать это чертово тепло, ведь его так безумно не хватает. В любой ситуации, не сможет. Шастун рвет на голове волосы, пока не прибегает Попов, оттаскивая подростка. Пока он не услышал этот плач из коридора, то сидел в комнате и перебирал свои мысли, уже был в миллиметре от того, чтобы смириться с тем, что пацан все-таки неисправим, как услышал чертов плач. И он его ни с чем не спутает. — Отпусти меня! — рыпается Антон, вскидывая ноги, но его тянут за талию, потому на Арса это никак не влияет. — Я тебя там не оставлю, ясно тебе?! — зло рычит Попов, приподнимая тело через порог. Захлопывая дверь, он закрывает ее на ключ и кладет его в свой карман. Мальчик все так же плачет, на том же полу, обнимая себя руками, царапает кожу на руках короткими ногтями и что-то бессвязно тараторит. — Ты не должен был, блять, — громче говорит он. — Не должен был отвечать на поцелуй, понимаешь? — поднимает голову и заплаканными глазами смотрит на Арсения снизу вверх. А у того внутри все сжимается от этой картины. Совсем маленький, брошенный и такой разбитый, он же совсем еще ничего не понимает в этом огромном мире, но его уже морально избили, оставляя незаживающие раны. Да взрослый же, должен понимать, как перешагивать через такое. Арсению хочется помочь. И Антон видит это. Сквозь ебанную пучину слез видит, как он руку к нему протягивает, надеясь, что тот ее примет. — Я не хочу, чтобы ты сбегал от меня, — ровно говорит Арсений, опасаясь того, что его голос вот-вот дрогнет и выдаст его с головой. — Не уходи. Он тянет руку дальше и чуть улыбается, а Антону этого хватает. Только одна улыбка, только легкое движение губ, и Шаст пойдет за ним, блять, это и пугает. И он действительно в безопасности, когда Арсений поднимает его, как только тот дрожащей рукой несильно сжимает его собственную, и прижимает к себе, гладя по волосам. — Тише, ну же, — успокаивающе шепчет он, перебирая короткие пряди. — Зачем ты это делаешь? — а он ослаб, он больше не может держать себя на ногах, потому прижимается к теплому, к мягкому, к живому, стараясь насытиться энергией. — Я хочу помочь. — Ты оставишь меня, как и все остальные. Привяжешь, а потом уйдешь. — Давай поспорим? — Здесь нет смысла спорить. Я… — Тебя никто не торопит, если ты об этом. — Чертов Арсений, — Антон шепчет это слишком тихо, надеясь, что Арс не услышит, но: — Чертов Шастун. Оба измотаны. Оба наигрались. Выдохнули.

***

Когда Антон немного успокаивается, они вместе сидят за столом, за окном идет снег. Не такой, который сметает все на своем пути или льдинами падает на асфальт, совсем нет. Легкие и пушистые снежинки кружат в воздухе, соприкасаясь друг с другом и становясь более крупными. За окном было более-менее спокойно, как и в душе парней. Только надолго ли? Арсений размешивал чай и, поставив его перед Шастом, на миг задержал свой взгляд на нем. — Ты знаешь, мне кажется, я кое-что понял. Антон сразу же окликается на его голос и с интересом разглядывает его. — Нам разговоров, как воздуха, не хватало. И сейчас самое время насытиться кислородом. — Давно ты стал таким философом? — с ухмылкой спрашивает Шастун, поднося чашку к губам. Попову такой Антон нравится. Нравится до покалывания в кончиках пальцев. Такой домашний, не грубый, совсем не пытается спрятать себя за черной мантией, только бы его никто не видел. Он наблюдает за тем, как Тоша пьет чай, в хлопчатых штанах и длинной футболке, смотрит на снегопад, и понимает, что ему удалось. Открыть чертов сундук с миллионным количеством замков, ключи к которым кто-то давно забрал с собой. Ему удалось получить этот клад. Черт, он радуется, как ребенок, видя, как Антон спокойно сидит на стуле и ждет его, чтобы начать их разговор по душам. Не порывается обругать его, уйти поскорее или скверно пошутить. Сидит и иногда усмехается своим мыслям, которых Арс, к сожалению, не слышит. Шаст же сейчас абсолютно перед собой потерян. То, что он спокойный, лишь обман зрения. Пусть Арсений думает, что все хорошо. В его душе дует ледяной ветер, и он смешивает все воедино, выдавая огромный ком непонятных эмоций. Антон все еще боится. Антона так же все еще тянет к своему соседу. И он совершенно запутался. — Ну-с, — разбивает его мысли Арс, садясь за противоположную сторону стола. — С чего начнем? — Ты это затеял, ты и… — А разве ты не хочешь во всем разобраться? — Хочу, — утвердительно кивает Шастун и берет все в свои руки. — Прежде всего скажи мне, почему так яро хотел добиться моего доверия? — Ты казался мне интересным, — просто пожимает плечами Попов. — Но ты все еще ничего обо мне не знаешь, так? — Эм… — мнется он. — Ты рисовать любишь. — Еще? — ведет бровью Антон, отпивая немного чая. — Любишь шоколадки всякие хрумкать, — Шаст улыбается, признавая факт, и Арсений не может сдерживать улыбки. Черт, что ты делаешь со мной? — Ну, что еще… А вообще давай-ка ты вот и расскажи! — Хуясе заявленьице, — Арс хихикает и откидывается на спинку стула, жестом призывая собеседника говорить. — Закаты люблю безумно, как бы по-девчачьи ни звучало. — Я знаю это уже. — Да заткнись, — смеется. — Рисовать, конечно, тоже люблю, черкаю что-то такое, не уверен, что когда-то покажу, — он краснеет и закусывает губу. — Ну, что еще… Какао. Сырные шарики, чипсы лейс с зеленью и сметаной. Футбол очень люблю, кстати, под него шоколад и хрумкаю обычно. Люблю предмет психологии и учителя по нему и… — А кто такой Марк? — резко задает вопрос Арсений, и в следующее мгновение понимает, что зря. Глаза Антона расширяются, и он смотрит на него испуганно, начиная загнанно дышать. — Если хочешь, можешь не… — Нет, стой. Ты прав. Мне нужно выговориться, — юноша делает глубокий вдох, чтобы собраться и наконец вывалить это из себя. Избавиться, как от страшного сна, раз и навсегда, чтобы потом не вспоминать и себя этим не мучить. Чтобы ему помогли, чтобы он сам не отверг. Ему нужно сделать это. Пускай из легких выбило весь воздух, а эта тема сложная, и сам он о ней не говорил вот уже так давно, ему нужно. Необходимо. — Марк это… Мой бывший парень, но… Ты же должен понимать эту парашу, первая любовь и… Этот шквал внутри, не разрешающий разумно думать, и каждый раз радость встрече, будто 5 лет не виделись и… Я просто очень сильно полюбил однажды, а потом очень сильно все проебал, — он развел руками, стараясь сделать из этого нечто обыкновенное, чтобы было легче рассказать и выплеснуть; снова выдохнул и продолжил, — Он не был чем-то необыкновенным. Он был таким же, как и все. Я его даже не замечал первое время, а потом его ко мне подсадили. А этот придурок то рукой ненароком коснется, то пенал забудет… — Антон улыбается, вспоминая те моменты, потому что тогда они действительно казались такими светлыми, разве что потом сами в черный окрасились. Улыбается, потому что Марк был хорошим, и он запомнил это до мурашек четко. — Я не буду тебя торопить, скажи, сколько тебе нужно времени, и я… — Нет, прости, — перебивает он, — я расскажу. В общем, все было, как в школьной мелодраме, а я в главной роли оказался почему-то. Все закрутилось и завертелось, и я влюбился по уши. По уши и в парня… Осознание себя как гея проходило довольно спокойно. Его родители меня ненавидели, а мои приняли. Мои и воспитывали меня нормально, обо всем рассказывая, не боясь на вопросы про целующихся мальчиков отвечать. Нас с Марком вообще ничего не волновало, знаешь. Ни проблема ЛГБТ в нашей стране, ни то, что мало кто примет нас, и никакие наши ссоры не смогли нас разъединить. В школе мы не подавали вида, естественно, но ночевки у меня, первые разы… Все это. Конфетки-букетики — Антон усмехается и тут же мрачнеет, — И… В один вечер мы… — Антош, дай мне, — Арсений перегибается через стол и стирает новые слезы на щеках парня, а тот так преданно смотрит. Его сломали на тысячу частей. — Да… — еще раз смутившись, сбивается с мысли и молчит несколько секунд. — В общем, мы очень сильно поругались и… Последнее, что я сделал, это ударил его, — Шастун до крови закусил губу, — как тебя тогда. Потому это так сильно ну… Повлияло на меня. — Получив в ответ кивок, он затих. — Так вот, — уже более уверенно начал он, хоть и говорить с каждым предложением было все сложнее. — На следующий день его уже не было ни в школе, ни дома, ни во дворах, где мы часто гуляли, оставляя глупые записи на детских площадках, ни в стране, ни в мире. Его родители сообщили, что он совершил самоубийство. В школе все считали, что это из-за меня. Его родители тыкали мне, что это из-за меня. Мои родители совсем так не считали. А я все еще считаю, что виноват сам. Боюсь тебя так же… Покалечить. На последних словах комок в горле стал огромным и не позволял больше сказать что-либо, Арс же просто сидел и обрабатывал всю полученную информацию. Антон снова переживает весь этот шквал. Как он мог не заметить чего-то, что привело бы к смерти его любимого человека? Ничего и не могло, кроме его самого. Кроме ядовитых слов и поступков, которые совершил Антон в тот день. У него и мыслей других не было, других отговорок о том, почему Марк это сделал. Первая любовь, к тому же нетрадиционная, к тому же с таким отношением. Антон неловко чешет шею, встает, убирает посуду, сдерживаясь до конца, и идет к себе, ложится на кровать и начинает бесшумно плакать, закрывая рот рукой, чтобы лишний раз не всхлипнуть. Арсений не слышит. Он растерян. Он не знает, что ему делать дальше и как поступать. Одной рукой он проводит по лицу, снимая всю усталость, и идет к Шастуну. Тот его уже не отталкивает, то ли такой расслабленный, то ли реально Попову доверяет. Позволяет обнять себя, утыкаясь в шею, позволяет прижимать к себе и руками водить по спине, позволяет шептать на ухо, что все, черт возьми, будет хорошо, только никто из них не знает, как к таковому прийти.