Твои улыбки

Use the sleeves of my sweater, Let’s have an adventure. Head in the clouds, But my gravity’s centered. Touch my neck, And I’ll touch yours.

***

Каждый из нас хочет по-настоящему полюбить. Хочет ощутить рой бабочек в желудке, гулкое сердцебиение и нелепую желанность постоянно глупо улыбаться и смеяться по пустякам, просто смотреть на свой объект воздыхания и понимать, что не все в этой жизни так уж плохо. Это так… По правде странно, но безумно волшебно, когда только лишь один взгляд на человека или же его фото сделает твое самочувствие в разы лучше, а стимул жить — крепче. Пусть это будет даже невзаимная влюбленность, мимолетное чувство, но оно будет таким сильным и сто процентов взорвет в тебе несколько звезд. А когда дело доходит до серьезной любви - вы делите ваши звезды на двоих. Вы создаете свой собственный космос. Каждый из нас хочет найти человека, в которого влюбится до беспамятства и который полюбит его так же. Хочет видеть любовь, ощущать ее до кончиков пальцев, дышать ею. Смотреть в глаза слишком долго, молчать обо всем на свете, держаться за руки. Каждый хочет ощутить и на себе то, каково это — быть любимым и любить. Это состояние, когда тебя «переебывает», «выворачивает», а ты улыбаешься и пусть от этого едва ли не тошнит — это лучшее, что с тобой было. Даже спорить бесполезно, этого ждут все. И, конечно, каждый из нас хочет быть кому-то нужным. Хочет, чтобы его ждали дома после долгого отсутствия. Хочет, чтобы знали, какое его любимое пирожное. Хочет, чтобы видели грусть в глазах, так тщательно скрываемую за радостью. Хочет, чтобы ему чаще говорили слова о любви и поддержке. Хочет, чтобы кто-то запомнил навсегда вкус его губ, чтобы он стал чьим-то любимым. У Антона на губах были горечь от сигарет и смачность мяты от жвачки. И Арсений все бы отдал, чтобы ощущать этот вкус ежедневно. У Арсения губы имели сласть кофе и карамели с корицей. Антон никогда не пробовал ничего слаще. Это сочетание может показаться странным и глупым, полностью противоположным друг другу, однако стоило двум мирам соединиться, как создались новые вселенные. Они не были, как небо и земля, разными, хотя на первый взгляд так казалось каждому. Они друг друга-то почти не знали, знали лишь чертовы закорючки прошлого и настоящего, то, что их разрушило тогда и что может дать жизнь сегодня. Знали дурацкие привычки, некоторые фразы и такую малость души. Антон, блять, может поклясться, он совсем не думает, когда снова приникает к губам напротив, исследуя их, будто впервые, едва не задыхаясь. Руками беспомощно цепляется за рукава футболки Арсения, а внутри такой шквал, что он понимает всю необходимость прикосновений. Не думает и когда, сам того не осознавая, делает шаг назад, таща Арса за собой. Арсению же отвечать на поцелуй уже никто не мешает, он настойчивей целует пухлые губы, скользя по ним языком, чуть прикусывая. В голове туман, ноги Шаста упираются в кровать, а как только он резко падает на мягкий плед, разум немного рассеивается. Попов чувствует, как внизу живота собирается тепло и окончательно сходит с ума, но все так же бережно проводит по бокам Шастуна и неумело проскальзывает под бомбер, соприкасаясь с горячей кожей. Антон визгливо вдыхает весь воздух и открывает глаза, застыв в таком положении, боится лишний раз дернуться. Арс же, замечая это, приходит в себя, отстраняется и смотрит в напуганные зеленые глаза. — Шаберенок, все хорошо? — хрипло шепчет он, не сразу узнав свой голос. Шаст сглатывает и переводит взгляд ниже, туда, где чужие руки обнимают его за талию. Он хмурится и кусает губы, а потом смотрит на Арсения так, что у того в горле образуется острый комок, и сразу становится все понятно. Брюнет аккуратно поднимается и плюхается рядом с Антоном, чуть подрагивая от количества эмоций. Шастун пустым взглядом смотрит на потолок и отрывисто дышит. Он, черт возьми, еще не готов. Слишком быстро, слишком… Головокружительно. Слишком много. Парни лежат в неловкой тишине минут десять и каждый думает о своем. Арсений неловко постукивает пальцами по груди и постоянно устало вздыхает, стараясь сделать это как можно тише. Он к таким внезапным поцелуям мог бы привыкнуть, будь они чуть чаще, чуть искреннее. Значь они что-либо. Поток бесконечных сомнений рушится на него в эти секунды самой страшной давкой, когда он, сдавшись, решает, что все-таки влюбился. Влюбился, твою мать, как малолетка в какого-то старшеклассника, и вот-вот сорвется, чтобы не прижать Шастуна к себе, чтобы никогда-никогда не отпускать его от себя. Нельзя. Он его напугал. Не знает чем, не знает как и почему у пацана была такая реакция, но чертовски напугал его и сейчас не может думать о чем-то другом, кроме этого. Переживая, Арс поворачивает к нему голову, чтобы убедиться, что он в порядке и еще не плачет, и все же решается на одну такую нужную сейчас вещь: медленно, не глядя, находит руку Антона и держит. Не сжимает, не гладит, просто держит, показывая, что не даст ему упасть. Что он здесь и никуда от него не уйдет. Шаст лежит с закрытыми глазами и пытается уснуть, чтобы избежать разговора, идея которого довольно длительное время назревает в голове Попова. И, может, что-то друг о друге они все-таки знают. Когда Арсений переплетает свои холодные пальцы с его собственными, то он уже незаметно для себя, на грани с реальностью, засыпает. Когда Арсений придвигается ближе и перекидывает свою руку через его грудь, то он давно уже спит, однако ощущение тепла и спокойствия обволакивает его с головы до ног. Смотря на профиль Антона, Попов приоткрывает рот, рассматривая острые скулы, родинку на носу и двухдневную щетину. Ему хочется прикоснуться, но он вовремя себя от этого одергивает и только прижимается ближе, обнимая. Шастун во сне хмыкает, потягивается и сам ластится в объятья, так же обхватывая Арсения за шею. Арсу никогда так уютно не было. Он забивает на все на свете: на невыученные уроки, на неубранный стол, на то, что сейчас слишком рано, чтобы спать. Забивает на то, что скоро зимняя сессия, от которой зависит слишком много, большие мечты и надежды, забивает на запланированную подготовку к ней этим вечером. Забивает и на то, что Шаст, может, и против того, что он сейчас делает. А именно — сжимает надежнее и укутывает пледом, а после так же ложится рядом и засыпает рядом с Антоном, храня его объятья.

***

Солнце слепило глаза, контрастные краски разливались по всему белому полотну, перед глазами мелькали яркие бабочки. Антон стоял посреди разноцветного сумасшествия, под ногами в пеструю полоску были разлинованы облака, над головой кислотно-зеленая трава прогибалась под сильным ветром. Оглядываясь, парень понял, что он здесь совершенно один и рядом никого нет, а наверху земля начинала рассыпаться. Играла звонкая музыка из отвратительной и сломанной шкатулки, она резала уши и оглушала, как бы Шастун ни прятался. Он упал на стеклянный пол, сгибаясь от внутренней боли, а по щекам вместо слез текла кровь. Испугавшись, он хотел было закричать, но все его попытки кончались крахом, он не мог говорить, его голосовые связки перерезали. Облака окрасились в бордово-красные цвета и с каждой секундой все темнели, земля сыпалась камнями на хрупкую спину Антона, ломая кости, заставляя беззвучно кричать. Сыпался песок, заполняя собой все пространство, а Шаст все плакал, не понимая ни капли того, что сейчас происходит. Все вокруг приобретало более серый оттенок, и, будучи наполовину затопленным, Антон уже не мог шевелиться абсолютно. Все его тело парализовало, и ни одно слово не получалось выкрикнуть достаточно громко, чтобы его услышали. Все слова теряли смысл, пока он не издал истошный визг, вырвавшийся из самой груди, настолько громко, что все вокруг, словно стекло, разбилось. Разбилось и рухнуло вниз, пробивая тонкие границы, и Шастун так же упал. Вниз. — Антон! Антон, еб твою мать, просыпайся! Шастун! — Антон подлетает с постели, мгновенно впечатываясь в чей-то лоб своим носом, и в следующую секунду вопит от боли, схватившись за место удара. — Сука, какого хуя? — сквозь зубы выпаливает он и чувствует, как начинает идти кровь. — Блять, Попов, кто так людей будит? Он встает и прикладывает к носу ворот футболки, поспешно удаляясь в ванную комнату, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. Окончательно он просыпается, когда умывает лицо и вытирает раковину от последних алых капель, и в голову ударяют воспоминания вчерашнего вечера, от которых хочется забиться в угол. Этот маленький неразумный Петрушка, их совместная прогулка и, боже, зачем, приход его к ним в комнату. Эти сраные споры, эти гордые возгласы, этот чертов проигрыш. Эти мягкие влажные губы, чье призрачное присутствие все еще осязается и все еще хочется. Шастун проводит пальцами по животу, который все еще горит от прикосновений, и тихо всхлипывает. Так не должно быть. Его разрывает на части, когда воспоминания ослепляющими картинками вспыхивают перед глазами. В кончиках пальцев начинает покалывать, когда он вспоминает поцелуй в подробностях. Ему понравилось. Ему, черт возьми, безумно понравилось, и он хочет повторить. Казалось, будто все в этом поцелуе было идеально, от начала и до конца, пусть и такого замятого. Было ли желание? Да он даже тут уверен не был, хотелось ли ему, чтобы это зашло дальше или нет. Скорее всего нет. Не сейчас. Ему в данную секунду всего этого достаточно до тошноты. Он открывает дверь и выходит из ванной, тихо переступая через спящего кота, и ловит на себе взгляд Арсения, машинально облизывая губы. Его, блять, теперь каждый раз будет так ебасосить, когда он будет смотреть на него? Внешне он не подавал никаких признаков, что он в отчаянной панике, стыдно опуская глаза, и продолжал идти на кухню, чтобы поставить чайник. — Ты кричал, — нарушает повисшую утреннюю тишину Попов, привставая с постели, все также наблюдая за отвернутым от него Шастом. Ему нужно многое спросить, многое обсудить, пусть у них сейчас так мало времени, но его хватит хотя бы на четверть того, о чем он хочет поговорить. Он не хочет снова пускать все на самотек, забивать на свои переживания и расходиться, будто никто никогда никого не целовал и последствия уничтожающего урагана внутри себя не восстанавливал. Антон ему был не безразличен, он понял это ночью, разглядывая его черты лица. По ним так сильно хотелось провести пальцами, рассмотреть поближе и ощутить всю мягкость кожи, однако все это находилось за огромным гребанным «нельзя». И он хочет это исправить. — Подумаешь, — легкомысленно произносит Шастун, доставая две кружки и сильно ударяя их о стол. — Ты громко кричал, Антон, — потирая шею, Арсений неловко подходит ближе. — Ты мое имя кричал. Ложка выскальзывает из руки Шаста и звонко падает на холодный пол, пока он сам до боли закусывает губу, смотря перед собой. — Подумаешь, — чуть дрожащим голосом отвечает он, выдавая свое волнение с головой. — Антон, что происходит? — А что происходит? — он поворачивается к Арсу и улыбается уголками губ, показывая мол: «все же в порядке, братан». — Ты снова закрываешься от меня, — устало вздыхает Арсений. — Сколько можно уже? Ты забыл, что было вчера? — Что было вчера? — Антон. — Арсений? — Шастун наклоняет голову набок, и в его глазах загораются огонёчки от этой глупой игры. Он видит, как Арс начинает злиться, и это разжигает в нем огонь, что он еле сдерживается от довольной улыбки. — Ты опять собираешься все забыть? Назвать ошибкой? — Попов встает со стула и не спеша делает шаги в сторону Антона, с каждым предложением чуть повышая голос. — А меня ты спросил об этом? А что я чувствую? — Шаст вжимается спиной в гарнитур, вновь закусывая губы, чтобы не улыбаться. Нравится. — Тебе плевать, да? Ты понимаешь, что все, что мы делаем, уже давно не игра. Я не хочу снова все заканчивать, блять, — Арсений становится к нему вплотную и не спускает своих невозможных голубых глаз с Антона. — Заканчивать, толком не начиная. — Что ты имеешь в виду? — смешок все же вырывается из груди, и Шастун мысленно дает себе пощечину за свою несдержанность, но то, что происходит в следующую секунду, заставляет его забыть обо всем. Арс обхватывает ладонями шею Антона и притягивает его к себе, сразу же врываясь языком в рот требовательным поцелуем, от чего Шаст вскрикивает и мгновенно отвечает, давая на растерзание свои губы. Арсений злится, потому кусает их до легкой боли и тихих стонов, служащих ему самой золотой наградой. Он целует его улыбку, зная, что тот специально доводил его до такого состояния и теперь добился ожидаемого результата. Шастун сжимает края столешницы, едва ли не отламывая их к чертовой матери, а потом перемещает руки, прижимая Арсения ближе к себе. Ему нужно его чувствовать в каждом своем атоме. Ощущать его отовсюду. Держать. Отстраняясь, Попов, как тогда, как в самый первый раз, оттянул нижнюю губу Антона, признав для себя, что это самая приятная часть их поцелуя. И так же прислонился к нему лбом, закрывая глаза и пытаясь отдышаться. — Это, — только и шепчет он, поглаживая большим пальцем его щеку. — Я, блять, влюблен в тебя. Не успевает Шастун ответить на это что-либо, как по помещению разносится трель мобильного телефона, и Арс срывается с места и, не смотря на экран, тут же принимает звонок. — Да? — немного потерянно отвечает он, после чего его взгляд меняется, мрачнеет, и он смотрит на Шаста виноватым взглядом, опускает голову и протирает глаза двумя пальцами. — Даш, сейчас не лучшее время для… Разговоров. У Антона внутри все звезды лопаются, словно воздушные шарики, как только к нему приходит осознание реальности. В Арсения влюблена девушка. Он ей жизнь ломать не хочет. Виной её бессонных слезных ночей и причиной злопамятной ненависти становиться не хочет. Чужое счастье ценой своего губить не желает, блять. Все сжимается от жгучей ревности, на которую он права никогда не имел и не имеет. Он, не слыша слова Арса, заполняет рюкзак рандомными учебниками и, благо, он спал в уличной одежде, наспех накидывает на себя куртку и кеды, открывая дверь. Попов хватает его за руку, но он отдергивает ее, даже не смотря на него. Выйдя из комнаты, он закидывает на голову капюшон и не может сделать и вдоха, так сильно все внутри болезненно сжалось. Он убирает челку с лица и стирает с уголков глаз капельки слёз, и с невозмутимым лицом спускается по лестнице. Вниз.